Хроника падения

«Пишу ответ, моя дорогая кузина. Рада, что у семейства вашего всё благополучно, и желаю, чтобы так продолжалось дальше. Что касается нас… Ох, милая Анариетта, я и не знаю, как поместить в слова всё отчаяние, стыд и страх, что  вынуждена проживать. Ирис — моя гордостью, свет престарелой жизни. С детства девочка отличалась тонкой натурой и кротостью, изяществом, чувством прекрасного и огромной тягой к искусству. Я всегда надеялась, что милочка выйдет замуж за человека, достойного её красоты, статуса и ума. Но Ольгерд фон Эверек... Впервые я повстречала его в прошлом году, в Бэллетэйне. Юноша был хорош и уверен в себе, обходителен и обаятелен, учтив и почти что вежлив. В его походке, взгляде, даже в том, как он сидел за обедом, было видно — он привык не просить, а брать. Такой не остановится ни перед чем, чтобы достичь своего — если захочет затопит сушу, чтобы после назвать её морем. Но Ирис... Ах, Ирис! Внучка видит в нём героя, а не разбойника с шатким будущим и довольно сомнительным прошлым. Слушает рассказы о его боях и победах, улыбается дерзким шуткам и смотрит на него, как на воплощение всех мечтаний. Вскоре состоится их свадьба на которую я не пойду. Не желаю лицезреть того грубого, жестокого, злого мужлана. Да и поместье его напрочь смердит лошадьми и кровью.» — Из письма благородной Маргарет Билевитц адресованого кузине Анариетте в Вызиму. Поместье утопало в цветах и сверкало в огнях. Зал был украшен роскошными тканями, свечи в витых канделябрах сверкали ярко и даже почти тепло. Воздух пах розами, ноткой лаванды и примесью от дорогого вина неосторожно пролитого прямо на пол. Ольгерд не пожалел ни золотых, ни времени, ни людей, чтобы сделать всё так, как хотела она, или же так, как всё это полагается в тех кругах, где фон Эвереков уже не считают за равных. Пусть смотрят, пусть завидуют, пусть восхищаются. С этого дня всё изменится, а в этом имении… наконец-то в нём будет счастье, а может быть даже покой. — Это всё для неё, — тихо сказал он Витольду, когда тот с хохотом хлопнул его по плечу подначивая за излишне вычурное убранство. — Ты превзошёл себя, брат. Поместье теперь как дворец, — громко смеялся Витольд, поднимая за него чашу. — Счастья тебе с ней, она ведь как куколка с фарфора. Береги её, пусть всегда будет такой светлой и радостной! Да, она была ослепительна. Платье из белоснежного шёлка, струилось вниз стекая как водопад, а серебряный пояс обвивал изящную тонкую талию, которую вовсе не сложно перехватить руками. Венок из любимых ею светло-фиалковых роз украсил темные волосы, а в руках она держала нежный и хрупкий букет, такой свежий, что казалось, цветы лишь недавно сорвали в росе. Когда она шла с Ольгердом, крепко держа его руку, её лицо светилось таким чистым счастьем, что даже солнце, казалось, бледнело. — Ольгерд, — тихо шепчет с улыбкой на пол-лица — это правда? На самом деле всё для меня? Он усмехнулся, чуть наклоняясь ближе. — Для тебя, Ирис, — так же тихо ответил Ольгерд глядя в её голубые глаза. — Ты же знаешь: ради тебя я полмира переверну, а после ещё половину. Она кивнула, но в взгляде её мелькнуло что-то слишком уж трепетное, почти что тревожное. — Это всё так... прекрасно. Словно сказка. Я боюсь, что проснусь. — Если проснёшься, я построю тебе новую сказку. — Да уж, — услышал он шёпот её отца. — Свадьба достойна банды его разбойников. Крики, песни, разгуляй... Балаган впрочем. А человек этот…Грубый, наглый, без средств. Он не продержится и года. Ольгерд стиснул зубы, но всё таки промолчал. Ничто не должно омрачить день предназначенный Ирис. Она же парила по залу, почти не касаясь земли ногами, нежная, милая, трепетная в своём подвенечном платье. Её улыбка была искренней, глаза сияли от счастья. Ирис чисто и праведно верила, этот день — начало их счастливой и долгой жизни. И наивность её задевает Ольгерда до глубины души. Он готов сделать всё, чтобы сохранить эту веру, даже если для этого ему придётся выгрызать эту сказку зубами.  Музыканты забили в бубны, волынки звучали, будто веселый рой, а звонкий смех гостей волной влетал во все уши. Но под этой яркой, почти сказочной оболочкой всё было остро, как отточеный нож. А Семья Билевитц была здесь лишь потому, некуда было деваться. Мать несчастна, отец знатно мрачнее тучи. Его острые, пронзительные глаза буравили Ольгерда, будто тот был грязным крестьянским мальчишкой, забравшимся в их дом без спросу. «Не смотри на него», — приказал себе Ольгерд. — «Смотри на неё». И смотрел, пока Ирис стояла от него ровно напротив, лицо светилось, глаза были полны мягкой нежности и любви.  «Я не подведу тебя», —  втайне подумал Ольгерд — «Никогда, ни за что.» По обыкновению, держался он слишком уверенно, даже дерзко, так как всегда привык. Не замечал ни презрения, ни перекошенных лиц, не слышал их шепотков прорезающих спину. Ему было едва ли не всё равно. Сегодня он праздновал своё счастье, и никто не мог затмить этот миг. Даже солнце, что спускалось к закату всё ближе. Смех, гогот, звон бокалов и грубые шутки наполнили воздух, подобно грому, разносясь под своды и балки особняка. Они пили, ели, плясали, а некоторые уже вповалку валялись по полу. Грубые голоса перекрывали музыку, разнося бравадные песни, а хохот звучал так громко, будто это была не свадьба, а их обычный разнузданный пир. — Братец, а ведь ты всегда был первым во всём. Лучше всех стрелял, лучше всех скакал, и уж точно — лучше всех пил! — раздался справа хмельной голос Витольда. Он, как всегда, слишком рано упился в дрызг. Высокий, раскрасневшийся от вина, поднялся на стол и, обняв кувшин с медовухой, кричал заглушая собой весь гомон: — Пью я сегодня за наших молодоженов! И ещё поднимаю свой кубок за то, чтобы Ольгерд хорошо помнил, кто всегда стоит у него за спиной. Ирис, я могу быть не самым лучшим примером, но знайте: Я за вас и в огонь и в воду! Гости за столами громко заулюлюкали поддержав слова звоном кубков и дерзким возгласом. Ольгерд, опираясь на стол локтями, посмотрел на брата и тихо, почти незаметно кивнул. И лишь господин Билевитц, сидел неподвижно, стиснув бокал с вином до побелевших костяшек на пальцах. — Время молодожёнов, — громко протянул кто-то. — Пусть поспешат, а то ночь коротка! — ещё громче крикнул другой. Ирис опустила глаза и зарделась, но Ольгерд крепко сдал её руку и провёл сквозь толпу. Долгий пир с песнями, тостами, пьяными выкриками и громким смехом, казалось, отпечатался на стенах, но теперь, в полумраке, всё стихло. Тусклый свет луны проникал внутрь сквозь единственное окно, освещая спальню, куда впервые как муж и жена вошли Ольгерд и Ирис. Ольгерд подошёл ближе, осторожно сел рядом с ней на кровать. Пахло вином, дымом потухших костров, ароматом дождя и свеже кошенных трав у особняка.  Он потянулся к её руке, взял её пальцы в свои мозолистые ладони. На мгновение Ольгерд замер. Обычно смелый и уверенный, в этот миг он чувствовал себя  слабым и уязвимым, словно перед ним стоял не человек, а что-то большее, хрупкое и ранимое. Когда они всё же уснули, весь особняк окутала тишина. На короткий миг мир вокруг них затаил дыхание, будто предчувствуя бурю, которая их ждала.