Хроника падения

« Господину мастеру Энгельберту, владельцу мастерской художественных принадлежностей в Оксенфурте. Уважаемый мастер, Обращаюсь к Вам с просьбой изготовить и доставить в моё поместье лучшие материалы для живописи, какие только найдутся в Вашей мастерской. В частности, прошу приготовить: * Холсты высокого качества — прочные, тонкой обработки. * Масляные краски, яркие и насыщенные, но без излишней резкости, чтобы цвет ложился мягко. Особое внимание уделите глубокому синему, багрянцу и нежным оттенкам охры. * Кисти из самого лучшего ворса, как для мелких, так и для широких работ. * Лаки и растворители, способные сохранить картину в её первозданном виде. Деньги за Ваши труды для меня не вопрос. Отправьте всё на имя моей супруги, Ирис фон Эверек. Упакуйте материалы бережно, чтобы ни одно пятнышко или трещина не омрачили доставки. Вы же, в свою очередь, приложите все усилия, чтобы оправдать мои ожидания. С почтением, Ольгерд фон Эверек» Отрывок из книги заказов Оксенфуртской мастерской Рассвет был почти золотым. Солнечные лучи струились в окна просторного зала, крася стены в мягкий янтарный цвет. Ирис смеялась, звонко и по-девичьи ярко, когда Ольгерд схватил её на руки и медленно закружил. Они танцевали в этом нежном и ласковом свете, словно то был их собственный мир, и не было там долгов, злопыхателей, дикого прошлого, отягощённого кровью. — Ольгерд! Поставь меня! — снова просила она, но голос был полон громкого смеха. — Ни за что! Портрет значит? — ответил он, прижимая её к себе. — Если хочешь видеть меня на портрете, тебе придется долго меня просить. — Ах, Ольгерд! Ты свалишь сейчас нас обоих! — Нет, тебя удержу. Он опустил её лишь тогда, когда её руки, белые, как лепестки снежной розы, обхватили его за шею. Её лицо было слишком близко, а он видел каждую крохотную веснушку, каждый оттенок её небесно голубых глаз и темную бездну зрачков. — Я хочу нарисовать тебя, Ольгерд, — сказала она, и её голос стал мягче, чем шёпот ветра. — Таким, каким ты есть сейчас. Живым, ярким, сильным и настоящим. Его сердце сжалось. Это "сильным" прозвучало почти как удар. Она знала — лучше, чем кто-либо другой, — какой груз он несёт на своих плечах. И как этот груз тянет вниз будто камень. Но сегодня так не хочется думать об этом. Ирис не знает, но завтрашней ночью он снова пойдет в набег. Ольгерд провёл пальцами по её щеке, слегка наклонив голову в размышлении. — Только если пообещаешь нарисовать нас обоих. Вместе. Такими, какими мы есть. Счастливыми, Ирис. — Его голос был низким, слегка хрипловатым, тяжело давались слова. Ирис ласково улыбнулась, бережно обхватила его лицо в ладони, словно хотела запомнить каждую черту, прежде чем перенести их на холст и заполнить краской. — Счастливыми? Обязательно.— пообещала тихо. Они перебрались в её мастерскую, маленькую комнатушку с высоким потолком и огромными окнами начинающихся от пола. В её маленькое королевство, в её ютную крепость заваленную холстами, эскизами, чернилами и офирскими красками. Ольгерд уселся на ветхий  стул, криво улыбаясь, словно вся эта сцена его донельзя забавляла. — Сиди спокойно, — строго сказала Ирис, откидывая прядь волос за ухо. — Спокойно? Уж прости, но это уже не по мне, — поддразнил её Ольгерд, но остался на месте, следя за каждым движением. Ирис замерла, делая шаг от него. Её взгляд стал задумчивым и немного туманным. — Знаешь, Ольгерд, — сказала резко и вдруг. — Если бы не все эти люди вокруг тебя, вся эта кровь и набеги, ты мог бы стать кем-то великим. И настоящим. Он напрягся, но быстро взял себя в руки. Пропустил мимо этот холодный укол. — Великим? — переспросил, чуть насмешливо. — Это слово уж больно часто звучит из уст тех, кто не знает, что за ним кроется. — Нет, Ольгерд, я говорю не о власти, — продолжала она. — А о чём-то большем. О том, что ты можешь быть лучше, выше... всего этого. Ты мог бы... быть кем-то другим. Разбойничья жизнь… Она не закончила, но в воздухе повисло молчание. Ольгерд почувствовал, как что-то в нём надломилось. Её слова ранили, хотя она наверняка не имела в виду ничего дурного. Это же Ирис, его милая, добрая Ирис. — Кем-то другим? — Его голос стал холоднее. — Ты любишь меня или того, кем я могу стать, Ирис. Или я ошибаюсь? Она отложила кисть и подошла к нему, осторожна и бережно прикасаясь к его плечу. — Я люблю тебя, Ольгерд, — тихо сказала она. — Но иногда я вижу в тебе то, что пугает. Он поднял её руку и нежно поцеловал ладонь, пытаясь скрыть тихую горечь. — Никто не безгрешен, моя дорогая. Он улыбнулся ей снова, но улыбка была натянутой. Свет осторожно стекал на её лицо, делая его похожим на изваяния белого мрамора. Ирис не заметила напряжения в его голосе или того, как его пальцы заметно сжались на подлокотнике кресла. Она вернулась к мольберту, начав вновь рисовать, а он сидел неподвижно, скрывая досаду под привычную маску сдержаности. Вот оно как… Ирис тоже считает, что грубый мужлан и разбойник совсем не достоин её. Внутри него бушевала буря, но он знал одно: ради неё он выдержит всё.  Даже собственные терзания.