Мне жаль

В нашем знакомстве не было ничего примечательного. Оно даже не было реальным. Пару шуток на профильном форуме, поддержанные и подхваченные друг другом. Короткие переписки в ЛС, ставшие неожиданно очень личными из-за странной созвучности и одной на двоих волны. Потом аська, где уже болтали много, долго и обо всём на свете. Всё было хорошо, пока я в один день не понял, что меня раздражает упоминание о его жене. «С хуя-ли?» – спросил я себя прямо и осознал, что ревную. Это произвело в моей голове революцию, из-за которой я выпал из жизни на несколько дней. Он засыпал меня сообщениями «что случилось?», я же взял паузу в диалоге сославшись на грипп. Хорошо, что мы в разных городах. А теперь, походу, и в разных вселенных. «Напиши свой мобильный» И я написал. Мне захотелось услышать голос. Настолько захотелось, что я запер здравый смысл на ключ в тёмном чулане. Голос был низким и будоражаще-бархатистым, словно мехом по голой коже. «Блядь, зачем я это сделал?!», – думал я, глядя вниз, на вставший член. Блядьблядьблядь! Благо у нас были разные операторы и долго проговорить мы не могли. Но даже этого хватило, чтобы потом я побежал дрочить. Дрочил и плакал. Вы когда-нибудь дрочили, рыдая? Вот и я не знал, что такое бывает. Общение надо было прекратить. Может у меня ещё есть шанс на спасение? Мне всего двадцать три. Ещё есть шанс найти ту, что поможет мне излечиться от этого наваждения. Да и дело даже не в половой принадлежности. У него двое детей, жена, он в другом городе и старше на двенадцать лет. Да кому я вру! И в поле тоже! Гей – это не то, чему ты будешь радоваться, как рождественскому подарку. Это боль, отрицание, торг, отторжение, отвращение даже к самому себе. Что уж говорить об окружающих? Сука, я его даже не видел никогда! Как можно влюбиться в женатого мужика старше тебя, которого ты никогда не видел?! Как блядь?! В моём случае хватило полгода шуточек и мемчиков в аське. Я посмотрел гей-порно и меня не стошнило. Но и не возбудило. Что со мной? Может, дело не в ориентации, а в личности того, в кого я влюблён, и мне просто не повезло, что эта личность одного со мной пола? Господи, я буду гореть в аду. Я уже горю в аду личностного кошмара. Жизнь конкретно скатилась в пизду. Я из весёлого парня, души компании, отличного специалиста, известной в рамках своей профессии личности, превратился в унылое депрессивное говно. – Андрей, что случилось? – припёрла меня к стенке мама, уставшая от моего состояния. Спасибо, отцу плевать, он херачит над важным проектом и домой приползает никаким. – Я влюбился. – И? – Он женат. Как сказать одной фразой всё и немного больше? Просто. В моём случае – очень просто. Мама осела в кресло и прикрыла рот дрожащей рукой. Некоторое время она сосредоточенно смотрела в одну точку. А потом сказала: – Мне надо побыть одной. Встала и ушла. Я забился в свою комнату, лёг в постель, кутаясь в одеяло. Меня морозило. Мама не отвернётся от меня, я знаю. Но мне было стыдно, что я причинил ей боль. Мама пришла поздно вечером. Села рядом, погладила по согнутой спине. – Я совсем не рада этому. Но не потому, что мне противно. Просто тебе будет очень тяжело. Ты мой сын, и я приму тебя любым. И принимаю тебя любым. Но я боюсь за твоё будущее. Обняв меня поверх одеяла, мама легла рядом, гладя по волосам, как в детстве. Я хотел сказать «спасибо», я хотел сказать «я люблю тебя», я хотел сказать «прости меня», но меня так душили слёзы, что я не мог открыть рот, не разрыдавшись. – Он в курсе? – неожиданно спросила мама. Спасибо тебе, Господи, за мою мать. Она приняла меня быстрее, чем я себя сам. – Нет. – Это кабзда. – Ещё какая, мама. Вселенского масштаба. – Ты не мог ошибиться в чувствах? – Мам, я его даже не видел! Влюбился по переписке. – Признайся ему. – Я боюсь потерять общение. Я так к нему привык, что веду мысленные диалоги с ним. Он стал основой жизни, понимаешь! – Понимаю. Но лучше адский конец, чем ад без конца. Я же вижу, как ты измучился. В этот момент зазвонил телефон. Я посмотрел на экран и вздрогнул. Саша. – Это он, да? – Да. – Не буду тебе мешать. Мама тихо вышла, а я, поколебавшись, снял трубку. – Ты как? – низкий коньячный голос обжёг меня, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Соски напряглись, член затвердел, и я чуть не застонал от возбуждения и бессилия. Моя реакция ненормальная! Так не бывает! – Плохо. – Голос спокойный, хотя внутри меня ядерная реакция непонятной этиологии. – Осложнения? – я не сразу понял, что Саша имеет ввиду грипп, про который я напиздел. – Хуже, – а может мама права? Это же невыносимо, носить всё в себе! – Андрей? – в голосе беспокойство, настоящее, не наигранное, и это вызывает эйфорию, будто я вмазался. – Я влюбился в мужика, Саш, – решаюсь я. И ебись оно всё конём! Тишина на том конце была гробовой. Если он сейчас бросит трубку – я пойму. Более того, это разом решит кучу проблем. Я, конечно, как горбатый урод из сказки «Красавица и чудовище», подохну над завядшим цветочком своей любви, но кому он нужен, тот цветок? – В кого? – голос сиплый и сдавленный. Чувак, ты достоин правды хотя бы из уважения к тем шести месяцам ежедневного общения, когда нам обоим было хорошо. Пусть она даже разобьёт твоё сердце. – В тебя, – ставлю я окончательную точку. Снова молчание. Я слышу, как спутники шлют свои импульсы сквозь время и пространство, чтобы я слушал эту тишину, замерев на краю пропасти. – Прости, Саш. Мне очень жаль, – говорю я, не выдержав этой тишины. Мне и правда очень жаль. – Я тоже, – роняет он мне кирпич на голову и отключается. И я лечу. Лечу. Вниз или вверх – пока не понял. Но лечу, как в детстве во сне. Когда ком надежды и страха, что я не так понял, не расслышал, обманулся, разрастается до размеров земного шара, я встаю и загружаю компьютер. В аське уже мигает входящее сообщение. Оно огромное. Мне страшно его открывать. «Я не знаю как можно полюбить того, кого никогда не видел, но я смог. Мне тридцать пять, и это пиздец. Понимаешь? Это пиздец галактического масштаба. У меня двое детей и жена, которую я любил. Да и сейчас люблю, как спутницу жизни, как мать моих детей, как женщину. Но у меня на неё не стоит! И в этом виноват именно ты! А я даже не знаю, как ты пахнешь! Ты, сука, колдун! Я ненавижу тебя! И люблю!» Пока я читаю сообщение, прилетает второе. «Нам надо встретиться. Может тогда отпустит. Потому что то, что сейчас – это не жизнь! Тебя не было в сети четыре дня, и я чуть не сошёл с ума. А что со мной делает твой голос…» И третье. «Сука!» Я вдруг понимаю, что мой друг, с которым можно было обсудить всё, даже самое интимное, никуда не делся. Он всё ещё со мной. Пишет мне прямо сейчас о своих чувствах открыто и откровенно. И я тоже больше не держу в себе: «Мне страшно, Саш. Мне страшно тебя увидеть. Я боюсь одновременно и того, что ты мне не понравишься, и того, что понравишься» «Знал бы ты, как страшно мне! Где и когда встречаемся?» «Давай в Днепре? Там выставка в эти выходные. Я уже оплатил участие и даже гостиницу забронировал.» «Всемирка? Я тоже. И заплатил, и забронировал… Значит, судьба.» Выставка – это мероприятие с девяти и до шести. У меня будет время увидеть, понять и принять решение. Хотя, я ведь знаю, что всё уже принято. Он понравится мне любым. И вот мы стоим на парковке перед выставочным комплексом. Я вышел его встречать, чтобы не быть в перекрестье взглядов – я популярный, и вокруг всё время циркулируют люди, которые хотят поболтать, посплетничать, проконсультироваться, выйти покурить, предложить выпить, договориться о ресторане на вечер или просто обсудить последние новости нашего небольшого сообщества. Он выходит из машины, и у меня замирает сердце. Я написал, что буду в красной куртке, а Саша написал, что нашёл мои фото с последней выставки и внимательно рассмотрел. Но я так и не понял, понравился я ему или нет. Он высокий, немного сутулый. Тёмные волосы и ореховые глаза. Но я не вижу деталей, потому что мне в голову долбится одно: «люблю, люблю, люблю». Он смотрит на меня как волк: цепко и внимательно, даже слегка пригибается, когда медленно подходит. Протягивает мне руку и чуть улыбается. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, пытаясь восстановить дыхание. Я не понимаю, симпатичный он или нет, потому что слеп от своей любви. Рукопожатие сухое и крепкое. Потом он оглядывается быстро, хищнически, и дёргает меня на себя, втягивая в объятия. Я утыкаюсь ему носом в шею и глубоко вдыхаю запах. От которого у меня трясутся и подгибаются ноги, член встаёт, а в голове мутится. – Поехали в гостиницу, – говорит он мне в макушку низким голосом. – Но, выставка… – Да и хер с ней. На деревянных ногах, ничего и никого перед собой не видя, я иду на выставку, быстро забираю вещи и ухожу, по пути всем подряд говоря, что заболел и меня сегодня не будет. Саша курит у машины, и я, увидев его, снова словно слепну. Только образ, без деталей, но, сука, образ выбивающий дух и лишающий разума напрочь. В гостинице я получаю ключи, стараясь не смотреть на него. Мне кажется, по мне сразу будет видно, что я схожу по этому человеку с ума. Администратор с осуждением смотрит, как я медленно трясущимися руками заполняю форму, думая, что я с перепоя. – Подожди меня, я в аптеку. Аптека тут же, прямо в холле гостиницы. От мыслей, зачем ему нужно туда, меня накрывает. Говорят, это больно, особенно в первый раз. Но так ли это будет, если только от запаха и звука голоса тебя кроет? Мне кажется – он прикоснётся ко мне и я взорвусь, как вселенная, – беззвучно и сокрушительно. Как только дверь номера закрывается, меня прижимает к двери сильное сухое тело. И мы целуемся. Впервые. Я держу его за плечи, привстав на носки, и тону, тону в нём, растворяюсь… Я не знаю, умелые у него губы или нет. Я просто, наконец, там и с тем, где надо. Мой мысленный вихрь замирает, моё «я» молчит, нокаутированное. Я есть и меня нет. Я не помню, как мы раздевались, честно. Помню лишь горячие руки на моём теле, скользкие пальцы внутри, язык на сосках, укусы на рёбрах. – Так будет наименее болезненно, – хрипло говорит Саша, разворачивая меня на живот. Но мне не больно, когда член, цепляясь выпуклым краем головки, въезжает в меня, рождая чувство эйфории. Я так хотел его, что это воспринимается как сакральное действие. Я чувствую каждый миллиметр, от кончика липкой головки до паховых колючих волосков на ягодицах, когда он вошёл полностью. Мышцы от дикого возбуждения непроизвольно сокращаются, заставляя меня прогнуться и застонать, запрокинув голову. – Укуси меня! – стону я и получаю укусы в плечо, шею, загривок. Кончаем, мы кажется, одновременно, но возбуждение не спадает. Я падаю на мокрое пятно собственной спермы, переворачиваюсь и широко раздвигаю ноги перед стоящим на коленях Сашей. – Ещё! Он стягивает использованный презерватив, раскатывает по члену новый, нависает надо мной, рассматривая своими волчьими глазами: внимательно, подробно, словно впитывая образ. Поднимает моё колено, целует в сгиб, закидывает на плечо и входит. Резко, неосторожно, охуенно! Берёт меня так жёстко и жадно, что я долблюсь затылком в спинку кровати от резких толчков. Накрывший меня оргазм быстрый, но очень сильный. На несколько минут я отключаюсь. Очнувшись, понимаю, что Саша лежит рядом, размазывая сперму по моему животу. – Знаешь, – говорит он сипло. – Я переживал, что у меня не встанет. Я никогда не был с мужчиной, даже не представлял, что такое возможно. А потом вдохнул твой запах. Нет, ты и раньше волновал. Я ещё по фото понял, что это – моё. Твои светлые волосы, тёмные глаза, нежный овал лица. Но от запаха снесло крышу. Веришь, если бы я раньше на фото тебя внимательно не рассмотрел, я бы даже не понял, как ты выглядишь. – Верю. – И у меня опять стоит. В тридцать пять. Ты – колдун! Я опускаю взгляд и, наконец, подробно рассматриваю восставший орган. Он слегка изгибается кверху, сочится смазкой, подрагивает. Я сползаю вниз и облизываю его от яиц до шелковистой головки, даже не задумавшись, что это и что мужчины так не делают. Он пахнет мускусом, спермой, немного латексом. Касаюсь кончиком языка уздечки, от чего член вздрагивает, и это приводит меня в восторг. Я присасываюсь к головке, получая на язык порцию смазки, слегка солоноватой, странной обволакивающей текстуры и чувствую, как моих волос касаются пальцы. Нет, Саша не пытается управлять процессом. Он просто хочет меня касаться. Увлёкшись, я не понимаю, почему меня пытаются оттянуть, а догадавшись, беру глубже. Залп спермы в горло и тяжёлый пульсирующий член на языке заставляет кончить и меня. Господи, это что? Я никогда такого не испытывал! Снявшись с опадающего облизанного члена с чпоком, я кладу голову на расслабленное бедро и смотрю вверх. Саша выглядит так, словно с ним только что говорил Бог: умиротворённый и шокированный одновременно. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Надо ли говорить, что на второй день выставки мы даже не появляемся?

***

Я никогда не думал, что самым страшным ощущением в жизни окажется для меня необходимость сесть в поезд и уехать от него. Мы сидим на парковке возле вокзала и молчим. – Я провожу. – Нет. – Почему? – Я не смогу тебя поцеловать, а смотреть на тебя, не имея возможности прикоснуться, – невыносимо. Для меня даже вытянутая рука – огромное расстояние. И мы целуемся в машине. Целуемся до ноющих губ и до того, что я бегу на поезд на подламывающихся ногах. Чтобы впрыгнуть в последний момент. Чтобы не передумать. Забрасываю на верхнюю полку вещи, залезаю сам, отворачиваюсь спиной к соседям по купе и беззвучно вою в прикушенный кулак. Звук смс выводит меня из кататонии. «Мой!» Мне больно и сладко одновременно. «Твой» – соглашаюсь я. Я сейчас действительно его до последнего атома. Любящие люди – самые верные . Я себе не могу даже представить, чтобы коснуться другого человека с сексуальным подтекстом. От этого просто тошнит. Всю дорогу мы переписываемся так много, что память сообщений заполняется, а мне так жаль удалять их! Я удаляю только свои, перечитывая Сашины как молитвы.

***

Выставка была в сентябре, и до декабря мы горим. Звонки, сообщения, переписка в аське. Я просыпаюсь от смс и засыпаю под них. За это время удалось встретиться лишь два раза, и каждый раз похож на взрыв атомной бомбы. Вначале шок, потом небытие, потом боль. Быть отдельно – невыносимо. Я лично такой моральной боли не испытывал никогда. А 25 декабря он пишет мне: «Кот, мы расстаёмся» Меня от шока хватает только на короткое орущее «Нет!» Я так раздавлен, что готов ползать у него в ногах, целовать кроссовки, лизать ноги, только чтобы он не бросал меня, не исчезал из моей жизни. Как же ты можешь уйти, если ты моя основа, смысл, цель, повод? Пришедшее в ответ сообщение я открываю трясущимися руками. «Я беру тебя за волосы, прижимаю к подголовнику и смотрю в твои глаза. Мы прощаемся. Навсегда. » «Но почему?», «Не делай так!», «Не бросай меня» – кричу я в пустоту. Эфир молчит. Я даже нарушаю обещание не созваниваться в слепую, так как он может быть не один и звоню. Звонок сбрасывают. Я забиваюсь в постель прямо в одежде и вою, вою, как раненный зверь. Господи, лучше бы ты меня убил. Убил, но не бросил. Я просто уничтожен. Меня нет. Выгорел изнутри, снаружи лишь смятая оболочка. Мама пытается меня отвлечь, тянет по магазинам. Мы накупаем всякой херни, переходим из одного магазина в другой, пока в последнем, прямо в примерочной, мне не становится так плохо, что бросив плечики с набранной для примерки одеждой, мы уезжаем домой. Я снова закапываюсь в постель и молчу рядом с молчащим телефоном. Он пишет мне 31 декабря. «Не могу без тебя...» «Чёртов колдун!» «Приедешь в январе?» Мне бы послать его. Но я счастлив до соплей. «Приеду» И меня словно надувают гелием. Я приподнимаюсь над землёй. Мама смотрит на меня с непонятным сожалением. А я счастлив! В январе я приезжаю, мы снимаем гостиницу и трахаемся весь день, как будто завтра не наступит никогда. Я не могу насытиться, не могу остановиться. На ночь он уходит, покачиваясь от усталости, а я лежу и полночи смотрю в потолок, по которому мелькает свет фар проезжающих машин. У нас нет будущего. Нет. Я влюблённый, но не тупой. Но у меня есть настоящее. Утром он приходит, приносит круассаны и кофе, но меня мучает другой голод. Я с порога становлюсь перед ним на колени, стягиваю спортивные штаны, ныряю под пахнущую морозом куртку и присасываюсь к полувозбуждённому члену, традиционно кончая сам от этого акта. – Блядь, сперма от штанов не оттирается. Ты меня в прошлый раз обкончал, я штаны в итоге выбросил. – Ну, прости. Я голый сижу на кровати, пью кофе и слушаю бубнёж Саши из ванной. Мне хорошо и плохо одновременно. Если бы он был свободен – его бы не волновала моя сперма на штанах. Но он не свободен. Я знал, на что шёл. Мысли о том, что он спит с другим человеком в постели каждую ночь, я от себя гоню. Саша приходит голый и злой, отнимает у меня стаканчик с кофе, заваливает на постель и даёт жару. Через двадцать минут, я лежу рядом и решаюсь задать вопрос: – Почему ты меня бросил в декабре? – У нас нет будущего. Это нечестно ни в отношении тебя, ни в отношении моей семьи. – А если мы попытаемся. – Попытаемся что? Я извинюсь перед женой, поцелую дочек, соберу свои носки и трусы и приеду к тебе? – Да. – И как ты это представляешь? Работа у меня тут. Детей мне, если узнают, что я живу с мужиком, видеть не дадут. А ведь это узнают, рано или поздно. Да и потом, как ты себе представляешь реакцию общества на то, что мы живём вместе. Что мы педики? – А тебе не всё равно? – Нет! Мне не всё равно! Кто даст мне работу? На какие хуи мы будем жить? – Какая разница, с кем ты живёшь, если ты хороший специалист? Если ты талантливый художник? – Ты не понимаешь, о чём говоришь, Андрей. Я даже не смогу прийти к тебе в больницу, а ты не сможешь меня похоронить, если что-то случится! Мы с тобой друг другу никто! Юридически оформить наши отношения невозможно! – Но... – И потом мы вместе и двух недель не проживём. Мы слишком разные. Отношения не могут строиться только на сексе. – А на любви? – Тем более! – Ты не любил свою жену? – Любил и люблю. Но она женщина, мать моих детей! Я живу с ней не в противоестественной связи! Я замолкаю. Он прав. Но от этого только больнее.

***

Это длится семь лет. Семь грёбанных лет секса, переписок, разговоров, ссор, споров, расставаний и примирений. В какой-то момент меня переклинивает от того, что я фактически один, не считая наших редких свиданий, а Саша живёт полной жизнью, ни в чём себе не отказывая. Я не верю, что у него нет секса с женой. Да он и не скрывает, что иногда у него проблемы с эрекцией с ней в постели. Я ему изменяю. Осознанно. Я пытаюсь спрыгнуть с иглы этих отношений. На выставке со мной открыто флиртует покупатель, и я соглашаюсь «попить кофе» вечером возле гостиницы. Мы «пьём кофе» у клиента в машине, пока я не понимаю, что рядом паркуется автомобиль, заливая светом фар салон. Саша вытаскивает меня из машины моего случайного ёбаря, снимая прямо с него. Я не знаю, почему он приехал под гостиницу, вечером мы распрощались. Наверно, интуиция... Вытаскивает, смотрит молча и уезжает. Я плетусь в гостиницу и всю ночь звоню маме, рыдая и выливая своё дерьмище ей в уши. Мама не ругает меня, не осуждает, но она не знает как мне помочь. Дикий стресс, что мы получаем, даёт мне понять, что измена без любви того не стоит. У Саши нервная алопеция: кусками лезут волосы, я просто не могу отмыться. Мне всё время кажется, что я грязный. Нам бы разбежаться, закончить всё это, но нас тянет как магнитом друг к другу. Связь не прекращается, просто становится ещё более болезненной, но при этом более сильной. К спектру чувств добавилась ревность: дикая, злая, иссушающая. Первое время после произошедшего он не может ко мне прикоснуться. Мы, встретившись на очередной выставке, просто молча сидим на полу у гостиничного лифта. Сидим и молчим. Так же молча расходимся, но среди ночи в мою дверь раздаётся стук. Я отрываю и вижу на пороге Сашу. Он не смотрит на меня, просто стоит. Я вышел к нему полностью обнажённым, потому что знал, что он придёт. Просто знал. Я втаскиваю его за футболку в номер, кидаю на кровать и отсасываю так, что он кричит, хватая меня за волосы и толкаясь в рот жёстко и безапелляционно, словно утверждая свои права на меня. И адский круг из переписок, признаний, ссор, дикой ревности и горячих встреч продолжается ещё на долгие годы. За несколько месяцев до конца я чувствую, что он отдаляется. Но не так, как обычно, перед нашими ссорами, когда накопив претензий, Саша швыряет мне правду в лицо, нет. Он мне врёт. Я не понимаю зачем, пока судьба не окунает меня в реальность. Поговорив, как обычно, на ночь, он кладёт телефон в карман, забыв его отключить, и я полчаса слушаю, как он ебёт какую-то бабу, причём это не его жена. Дав любимому человеку кончить, я сбрасываю звонок и перезваниваю. Он отвечает. Это очень мило. Взять трубку, даже если ты запыхался. – Прости, но я всё слышал. Ты забыл положить трубку, – говорю я спокойно. Время для истерик прошло. В трубке тишина. Как тогда, когда я сказал, что влюбился. Но время тишины тоже прошло. Надо просто расставить точки или поставить точку. – И признаю за тобой право на сатисфакцию. У меня к тебе один вопрос: я или она? – Она, – отвечает он, одним словом разрубая Гордиев узел Я кладу трубку. Никогда не думал, что любовь можно выключить одним щелчком. Её и нельзя выключить, ведь она не свет, а чувство. Но её можно убить. Я прожил с ней, такой больной и болезненной, семь прекрасных и ужасных лет. И в одну адскую ночь она выгорела во мне, как выгорает залитая бензином книга – до тла.

***

Через полгода он мне позвонил. – Она меня бросила, Андрей! – Мне жаль. – Ты меня простишь? – Мне нечего тебе прощать, ты был в своём праве. – Может, мы начнём всё сначала? – Нет. – У тебя есть кто-то? – Тебя это не касается. – Я ушёл из семьи. – Мне жаль.

***

Однажды он снова мне написал. «Знаешь, о чём я буду думать перед смертью? Вернее о ком? О тебе. Я всё проебал. Ты – единственное настоящее в моей жизни. Взаимная любовь – это такое чудо. Она так редко случается. И перед ней меркнут все условности: какая разница какого ты пола, национальности, социального статуса, возраста, звания, если тебя любят и любишь ты? Однажды я видел интервью, где у случайного мужика на улице спросили, жалеет ли он о чём-нибудь. И он сказал, что всю жизнь сожалеет о любимой, которую потерял в молодости по глупости. Я тогда так удивился. Как так можно? А теперь я сам – тот мужик. Я люблю тебя и буду любить всегда» Когда-то я бы душу отдал за то, чтобы Саша понял это. Но сейчас это не имеет значения. Моя любовь погибла. Сгорела и развеялась по ветру прахом. Жалел ли я, что она прошла? Нет. Жалел ли я, что она была в моей жизни? Нет. Верю ли я, что ещё смогу полюбить кого-то ещё раз так глубоко и отчаянно? Нет. Сейчас мне сорок пять и я холоден, как Ад, закрытый на реконструкцию. Это очень удобно. Мозг и здравый смысл больше не конфликтуют с сердцем и эмоциями. Я гармоничен и по-своему счастлив. А ещё мне (не) жаль.