Мне жаль

Новый год я обычно встречал у друзей. У них частный дом и крайне вменяемые родственники. Адекватные люди вообще объединяются, я это заметил. Как меня к ним занесло — сложно сказать, ведь я им никто: не родственник, просто друг семьи. Но как показало время, самая ценная дружба – это дружба с собственной головой. Мне хватило мозгов на то, чтобы ценить, уважать и беречь такую редкость. Вот и в этот раз я приехал, увешанный подарками как Дед Мороз, чтобы окунуться в семейную атмосферу самого уютного праздника. Мои родители развелись десять лет назад, и мама эмигрировала в другую страну. С отцом отношения ровные, но мы почти не пересекаемся, у него новая семья и маленький сын. Я как раз вернулся из Тайланда, где провёл почти полтора месяца. Фрукты, солнце, много секса, ежедневные заплывы, отпущенные выгоревшие волосы. — Андрей, ты что, познакомился с кем-то? Ты так классно выглядишь? Занялся спортом? Длинные волосы тебе идут. Комплиментов так много, я даже не ожидал. Это приятно, я улыбаюсь, шучу, обнимаюсь со всеми, вливаясь в праздничную атмосферу с порога. Мы пьём шампанское у мангала, делимся новостями, расслабляемся. Уходящий год не был сложным, что большая редкость. А надежда, что новый будет лучше, теплится в каждом из нас. Садясь за праздничный стол, мы провожаем Старый Год, встречаем Новый. Когда я ощущаю на колене чужую руку, мне кажется, что я перепил. Но нет. Рука принадлежит Илье, мужу моей подруги. Я настолько ошеломлён, что некоторое время позволяю себя поглаживать. Но когда рука поднимается вверх, резко встаю, извиняюсь и выхожу в заснеженный двор. Хлопает дверь. Развернувшись, я вижу покачивающегося Илью. Все они знают, что я гей. И принимают меня. Я никогда бы не подумал, что в кругу этих людей я могу столкнуться с домогательствами... — Андрей! — Что? — Ты не так понял! — Ок. Проехали. — Ты такой... красивый! Загорелый, со светлыми волосами... А чёрт, я не думал, что это будет так меня волновать. — Бывает. Расслабься. Мы все сегодня хватили лишнего. Я не хочу конфликта. Я хочу приходить сюда снова и снова, без оглядки, без условностей. В единственное место, где я могу быть собой. Илья подходит слишком близко, смотрит на меня сверху вниз. Он высокий, на голову выше меня. Я в растерянности смотрю на него, мне до сих пор не верится, что это происходит. Илья настолько явный гетеросексуал, насколько это вообще возможно. Он протягивает руку и обводит овал моего лица. — Ты с этими волосами похож на девушку. Я стряхиваю его пальцы, давящие на челюсть, и отворачиваюсь. Мало того, что мне сорок пять, а ему всего сорок, у него жена, с которой я дружу, и дети. Я уже это проходил! Эта мысль, подогретая алкоголем, вскипает во мне. Я не ожидал нападения здесь, в доме друзей, на новый год! Развернувшись, я смотрю на него зло. — Твоя жена за дверью. Как и твои дети. Прекрати! — Марина ничего не узнает! — Но знаю я! И вообще, ты не в моём вкусе! — В смысле? Ты же предпочитаешь мужчин! — Это не значит, что я кидаюсь на каждого! Ты ведь выбрал именно Марину — стройную и красивую, а не Зину из овощного! — Какую Зину? — Да любую! Ты же предпочитаешь женщин! — Как оказалось, не только, — хмыкнул Илья, надвигаясь на меня. У него огромные расширенные зрачки, от чего глаза выглядят словно провалы. — Отъебись! — Может отсосёшь мне по-быстрому? Я отшатываюсь. Понимаю, что он пьян, но, блядь! Блядь! Мне обидно. Мне словно плюнули в лицо. — Курите, мальчики? — Марина спускается по ступенькам к нам, улыбается светло и нежно. Мне становится так противно, что тошнота поднимается вверх резким комом. Я, булькнув, прижимаю ладонь ко рту, бегу в туалет, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает так, что слёзы брызжут из глаз. Умывшись трясущимися руками, смотрю на себя в зеркало. Что со мной не так? Почему ко мне липнут именно такие? Женатые беспринципные уёбки? Знаете от какого количества гетеро я слышал "Отсосёшь мне?". И на вопрос, с хрена ли я должен это делать, мне всегда отвечали: "Ну ты же педик!" От бессилия и злости я стону, закусив губу до крови. А потом вызываю такси. Я планировал остаться до утра, заночевав на диване, как много раз делал до этого, поэтому приехал сюда на своей машине. Но не сейчас. Я не могу! Мне больно! Насрать на машину, потом за ней выберусь. Такси прибудет только через тридцать минут. Всё равно. Прижав кулак к губам, сгибаюсь от боли. Мне больно, больно, больно! Выхожу и иду со всеми прощаться, ссылаясь на то, что плохо себя чувствую. Когда-то так же я сбегал с выставки в Днепре. Правда за её пределами меня ждал человек, которого я любил больше жизни, а сейчас меня ждёт одинокая квартира и кот, который даже не выйдет меня встречать. Не царское это дело. Меня не тяготит одиночество, я им наслаждаюсь. Но мне обидно, что моя ориентация делает из меня изгоя, парию, беззащитного человека. Я ведь это не выбирал! Каждый раз, соглашаясь на встречу, познакомившись в Интернете, я могу напороться на того, кто пробьёт мне голову кастетом лишь потому, что ненавидит геев и считает, что их надо убивать. На телефон приходит уведомление, что такси прибыло. Я натягиваю угги, накидываю куртку, сую в карман шапку, телефон и, помахав всем, ухожу. В такси сажусь на заднее сиденье и понимаю, что от того, чтобы не завыть в голос, меня останавливает только присутствие чужого человека и нежелание его пугать. В городе фейерверки, по улицам гуляют смеющиеся люди, пьют шампанское, играют в снежки, обнимаются, держатся за руки. Я тоже хочу держаться за руки с тем, кто мне близок или хотя бы симпатичен, но у меня нет на это права. У меня вообще прав, как у гея, меньше, чем у кого-либо в этой стране. Я не могу заключить партнёрство, усыновить ребёнка, даже в больницу меня не пустят, если что случится с моим партнёром. Дома тихо, пахнет полиролью и кондиционером для белья. Я, стянув обувь и бросив куртку на пол, иду в спальню и падаю на постель лицом вниз. И меня прорывает. Я ору в подушку, бью её кулаками и кричу так, как не кричал давно. Мне становится легче. Приходит кот и смотрит на меня с опаской. Я его понимаю. Сам себя я тоже испугал. Мне хочется сломать что-нибудь, разнести к чертям, а потом, сидя среди обломков, пить из горла водку. Пить взахлёб, топя в этом боль. Я не виноват что я такой. Не виноват!

***

Сообщение приходит в двенадцать дня. Я только встал и пью кофе на кухне, стоя у окна и глядя на тихий вымерший белый город. "Андрей, прости, я перепил." Мне похуй. Я даже не отвечаю. Уверен, извинился Илья исключительно потому, что боится, что я всё расскажу Марине. Я вновь выглядываю в окно — город тихий и сонный. Может пройтись? В этой пустоте есть своё очарование. Одевшись, я иду в парк. Люблю зиму. Мне нравится запах свежести и талой воды; скрип снега; синева вечера, когда белый покров подсвечивает ночь; звенящее от мороза небо, когда воздух прозрачный, а звёзды — чёткие. В парке иду к киоску, где варят неплохой кофе. Не то, чтобы я хотел кофе, скорее мне хочется держать тёплый стаканчик в руках и нюхать плотный, яркий на морозе запах. Удивительно, что эта выездная кофейня работает, кому-то не повезло работать первого января, но зато повезло мне купить кофе. Это так жизненно: неудача одного зачастую означает удачу другого. У киоска сидит парень с разбитой губой. Прямо на земле, прижавшись к металлическому боку кафешки. У него потерянный вид. Настолько потерянный, что я не могу проигнорировать его. Люди первого января должны есть салаты на кухне среди близких, а не сидеть на морозе на земле. — Купить тебе кофе? — А? — Кофе купить тебе? — Да, спасибо. — Тогда выбирай. Парень встаёт, отряхивается, подходит. И я понимаю, что никакой он не пацан, а мужик: ему хорошо за тридцать, просто всклокоченный потерянный вид ввёл меня в заблуждение. — Простите, я подумал, что вы моложе. — Передумал мне кофе покупать? — Нет. Просто не стал бы вам "тыкать". — Саша, — представляется он, протягивая мне руку. — Тыкай на здоровье. — Андрей, — пожимаю я его ладонь. Я давно перестал вздрагивать от этого распространённого имени. — Выбирай. — Я буду капучино и круассан с сыром и ветчиной. Я беру озвученное своему случайному знакомому, себе беру латте, и мы идём к ближайшей лавочке. — Тебе нужна помощь? — Нет. Всё, что мне нужно было, ты уже сделал. Немного участия, немного горячей еды. — Я рад. — И даже не спросишь, почему я, такой красивый, сидел первого января с битой рожей под киоском? — Нет, это не моё дело. — А можно я расскажу? — Можно. — Я — гей! Сочувствую тебе, чувак, думаю я, разглядывая чёрные росчерки голых веток на фоне синего неба. В мороз они словно нарисованы тушью. И галочки птиц сверху. Красиво. — И что, бить меня не будешь и убегать с криками тоже? — по тону Саши мне кажется, что он бы не отказался от ещё одного удара в лицо. Чтобы взбодриться, зажечь тот пепел, в котором сгорело что-то важное для него. Интересно, от кого ему досталось? От друга, отца, брата? Точно не от жены, женщины так не бьют. — Нет. — Почему? — Я тоже гей. — Иди ты! — Да, странное совпадение, но, видимо, приколы первого января. — Поясни. — Мы все первого января откровеннее и добрее. Мне так кажется. Потому что верим, что лучшее впереди. — Ну вот и я так думал, — Саша потрогал разбитую губу, поморщился. — Но папа моего каминг-аута не оценил. — Значит, всё-таки отец. Нашёл чем радовать родителя на праздник. "Папа — я гей!" и тортик с той же надписью на стол шмяк! — Он тебя выгнал? — Из своего дома — да. Но я давно живу отдельно. — Почему решил признаться? — Я устал скрывать. Понимаешь? — Отчасти. — Твои родители не в курсе? — Мама знает, я ей сразу признался, как понял. Отец не знает до сих пор. — А моя мама умерла в прошлом году. И я решил с папой Новый Год отметить, поддержать его, ну а потом размяк как-то... Расслабился. Я тоже слишком расслабился. Потому и орал вчера, как больной. Хорошо, что квартиру не разгромил. — Расслабляться нам, увы, чревато. Даже с самыми близкими. Но ты на отце крест не ставь. Ему надо время на принятие. — Да похуй! — Это сейчас на адреналине ты так говоришь. Не торопись с выводами. — Ты так рассуждаешь, словно тебе сорокет. — Мне сорок пять. — Правда? — Саша окинул меня оценивающим взглядом. Я, не обременённый детьми, семьей и употреблением пива, действительно выглядел моложе своих сверстников. Ни пуза, ни лысины, ни обвисшей рожи. — С чего бы мне тебе врать, я же не девушка. — А может ты флиртуешь! — Идиот! Я бросил стакан с недопитым кофе в урну и пошёл домой. Достаточно впечатлений от первого дня года, спойлер мне не понравился, давайте уже и остальной пиздец. Сзади раздался топот. Меня дёрнули за плечо, разворачивая. — Прости. Я пошутил. Дай свой контакт. — Зачем? — За мной кофе. — Я тебе его прощаю. Это было моё предложение, и оно тебя ни к чему не обязывает. — Ты мне понравился. — Не интересуют отношения. — Почему?! — Опыт негативный. — Эй, это не я тебе в душу нагадил! И не хочу нести ответственность за других мудаков! Не все одинаковые! — Ты женат? — Чё? Нет! — Ладно, записывай. Я продиктовал номер и ушёл.

***

Саша написал вечером и легко втянул меня в переписку. Я узнал, что ему 37, у него барбер-шоп и он сам иногда стоит за креслом. Через час болтовни я поймал флеш-бэк. Мне было слишком комфортно. Внутри заорала сирена, и я свернул разговор на восходящей ноте. Утром меня ждало пожелание доброго утра, на которое я не ответил, вновь услышав заунывный звук сирены внутри. Негативный опыт такой негативный... Я понимал, что мой случайный знакомый прав и я наказываю этого Сашу за того, кто когда-то сделал мне больно, но не мог с собой ничего поделать. Вечером Саша снова написал. Я долго думал, открывать ли сообщение, а потом решился. "Я понимаю, что ты прошёл через болезненные отношения, но кто не проходил? Только тот, у кого их в принципе не было! Отрицание этой стороны жизни не защитит тебя от негатива. Но ты можешь проебать свой шанс. И мой шанс тоже. Ответь мне, будь мужиком!" Я вспомнил пьяный похотливый взгляд Ильи. О да, от дерьма моя самоизоляция от близости в отношениях точно не убережёт. Как показал опыт, насрать в душу могут даже те, от кого ты этого не ожидал. И я рискнул. Я ответил. Мы переписывались. Мы встретились в парке выпить кофе. Мы сходили в кино. Мы поцеловались. Зимний вайб наших встреч был странным, болезненно-хрупким, особенным. Я словно шёл по ломающемуся льду и не знал, смогу ли дойти до берега. Поцелуй был потрясающим. Сырость и холод на губах, твёрдая линия зубов, горячий язык и едва уловимый привкус кофе. Но больше всего меня поразило давно забытое чувство полёта и нежности. Меня целовал небезразличный ко мне человек. И хоть чувство полёта было знакомым, остальное было другим. Всё было так естественно, как дыхание. Это пугало. Где накал и надрыв? Где унижение? Ползание в ногах? Где табу и запреты? Где стыд и вытесняющая его похоть? Их не было. Была деликатность, было желание понравиться, доставить удовольствие, увлечь. Происходящее было нормальным. Оно не ломало, не плющило, не понукало наступать себе на горло. И эта нормальность заставляла настораживаться. Казалась обманкой. Тем самым хрупким весенним льдом. "Андрей, почему ты молчишь?" "Мне страшно. Всё слишком просто. И потом, я на восемь лет старше тебя" "И?" "Через десять лет мне будет аж 55, а тебе всего 47" "Оу, ты дашь мне десять лет на возможность быть рядом?!" Я застонал. Саша был потрясающий! Фак! Фак! Нельзя расслабляться! Нельзя снимать замки с того, что когда-то было живым, бьющимся, кровоточащим. Нельзя! "Андрей, рискни. Ты ведь ничего не потеряешь, только приобретёшь! Рано или поздно твои аргументы закончатся, и ты больше не сможешь придумать причину, чтобы отказываться. Давай сократим этот скорбный путь?" Перед первым сексом я трясся как девственник. Но и тут всё прошло легко, естественно и без надрыва. Саша был неторопливым, аккуратным и осторожным, хотя я видел, как он хочет. Он был подкупающе уверен в себе и знал, чего хочет сам и как доставить удовольствие партнёру. Он долго готовил меня, так долго и обстоятельно, что я начал молить его вставить мне! Войдя в два коротких рывка, он замер, целуя мои плечи и затылок, а потом прошептал: — Ну, наконец-то! Я хотел возмутиться, но не успел, потому что он крутнул бёдрами, сразу попав в нужное место. Я застонал, прогибаясь и ощутил укус в шею. Саша метил территорию. Я непроизвольно сжал его, от чего застонал уже он. Всю ночь. Мы занимались сексом всю ночь! Я даже подумать не мог, что готов к такому подвигу. Только под утро я понял, что Саша этого очень хотел, и что я действительно не игрушка для него, а нечто большее. — Ты ко мне, или я к тебе? — спросил он, когда я разбудил его кофе. — Прости, что? — Ты ко мне переезжаешь, или я к тебе? Я замер. Прошлый опыт являл мне исключительно ускользающего партнёра, за которым я гонялся, как за тенью. — Ну а что? В общении мы совпали, в постели я тебе тоже подошёл, чего тянуть-то? Я был ещё первого января готов, чтоб ты понимал, но тогда бы ты точно подумал, что я маньяк. И меня вдруг накрыло. Я понял, как это, когда тебя хотят и когда ты нужен. Что именно это норма, а не другое. Не страдания, унижения, бег по кругу, боль, стыд. Я поставил кофе на тумбочку и обессиленно опустился на пол, привалившись спиной к кровати. — Андрей?! Тебе плохо?! — Нет, Саш, мне хорошо. Правда.

***

Сашкин сороковник мы решили отпраздновать на Шри-Ланке. Из Харькова самолёты туда не летали, поэтому мы поехали в Борисполь. Я сидел у чемоданов, пока Саша ушёл за водой. — Андрей?! Подняв голову от планшета, я упёрся глазами в волчий взгляд ореховых глаз. И застыл, как статуя. Мы не виделись с того момента, как он меня бросил. — Привет, — онемевшими губами произнёс я. — Что ты тут делаешь? — Лечу на Шри-Ланку. — М.м.м, а мы в Турцию. Я рассматривал того, ради которого надорвал своё сердце, и понимал, что абсолютно ничего не чувствую. Да, меня выбила из колеи неожиданная и нежеланная встреча, но не более того. — Как ты? — привычный проникновенный тон, лёгкий наклон головы, который раньше заставил бы сердце колотиться, запечатывая в памяти очередную картинку, что я потом буду жадно пересматривать, страдая. Но не сейчас. Вернее, никогда больше. Это больше не имело значения. Совсем. — Хорошо. — Это видно. Выглядишь отлично. — Цепкий скользящий взгляд. И в нём похоть. Не смотри на меня так. У тебя больше нет на это прав. — Андрей? Обернувшись, я увидел своего Сашу, стоящего невдалеке с двумя бутылками воды и бумажным пакетом с выпечкой. Он не решался подойти, не желая мне мешать. Я улыбнулся ему расслабленно и счастливо. Никакой ревности, никакого собственничества, только бесконечное уважение и близость. Я до сих пор не привык к трогательно-бережному отношению с его стороны. Каждое его проявление вызывало у меня эмоциональный взрыв. Неужели это мне? Неужели это ради меня? Неужели мне так повезло? Увидев мою улыбку, Саша подошёл, сгрузил всё из рук на сиденье и обвил меня за талию одной рукой, привлекая к себе. Моё прошлое в изумлении вздёрнуло брови и скривилось. Моё настоящее поцеловало меня за ухом, давая понять, что я занят. — Представишь нас? — спросил мой Саша. — Александр и Александр! — сказал я. Мой Саша протянул руку, и тот, немного колеблясь пожал её. — Рад, что у тебя всё в порядке, — кивнул он мне, гипнотизируя обнимающую меня руку. — Взаимно. — Ну, пока. — Пока. — Прощайте! Когда тот Саша ушёл, мой отпустил меня, потянул за собой в кресло. Сунул в руку бутылку воды. — Это он? Твой бывший, что разбил тебе сердце? — Да. — И как? — Удивительно, но я ничего не чувствую в отношении него. Как если бы встретил нашего консьержа. — Вот и отлично! — Я тоже так считаю, — улыбнулся я и принял в руку пирожок, который мне совал Сашка. — Я не люблю ревновать и рад, что мне не приходится этого делать. Твой бывший выглядит как мешок: мятый, пустой, пыльный какой-то. — Не поверишь, но я его даже не разглядел. В смысле не всматривался. Больше к себе прислушивался, а потом ты вовремя подошёл. — Я всегда вовремя, Андрюш. Бля, как я хочу тебя поцеловать! — Потерпи. Пять часов, и я весь твой! — Ты и так весь мой, даже без пяти часов. Но поцеловать хочется уже сейчас.

***

К растерянно стоявшему мужчине подошла жена и спросила требовательно: — Это кто? Она всегда была такой: контролирующей, давящей, хоть внешне и хрупкой. — А? — Ну ты подошёл к тем двоим. Они выглядят так... как педики? Ты их знаешь? — Не педики, а честные геи, Олеся. И да, знаю. — И кто они? — Так, никто. Проёбаное прошлое... — В смысле?! — В коромысле! Пошли, наш рейс, кажется, объявили. — Козёл... — прошипела женщина, но мужчина лишь дёрнул плечом, всё оглядываясь на двоих, что шептались и смеялись, передавая друг другу тёплые пирожки.