Свет твоего окна

Смотря в окно, Олежа думает, что дела у него в последнее время идут не очень — даже с учётом того, что он уже мёртв. Расследование собственной смерти зашло в тупик — собрав вместе с Димой все о своей смерти, что можно было собрать, он так и не увидел зацепок к факту собственного убийства. Пункты остаются всё такими же, как и раньше, непонятными. А пришедшая только сегодня «Битва медиумов» не только дала понять Олеже, что его видит и слышит только Дима, а все якобы экстрасенсы могут лишь тыкать пальцами в небо, но и разбередила старые и едва зажившие раны мыслями о том, кого он потерял. Да и Дима молодец, конечно — начал наезжать на него за личную жизнь и предложил выслушать рассказ о своей девушке. Разве Олежа выглядит таким же охочим до слухов, как сам Дима, чтобы думать о таком обмене? Да и рассказать ему дух всё равно ничего не сможет — это же тот самый Димон Шашлык, которого на первом же посвяте проткнули шампуром и который после этого искренне ненавидит Антона. Как ему объяснить, что Антон, рассказывая о том дне, испытывал лишь раскаяние и стыд? Что отводил взгляд, когда упоминал о чужой злобе? Что дал свой телефон для того, чтобы иметь возможность сорваться на помощь по первому же зову? Как показать, насколько Антон хороший человек? Дверь позади скрипит — кажется, Дима опять забыл свой телефон. Олежа начинает почти беззлобно ругаться, медленно поворачиваясь к нему. Но посреди комнаты стоит совсем не Дима, и Олежа мгновенно сбивается с мысли. Женщина в сером пальто выглядит печально, и в голове остаётся только одно слово: — Мама? Смотреть, как родной для тебя человек осматривается в твоей комнате, не замечая тебя — тяжело. Особенно, когда ты никак не может привлечь его внимание. Особенно, когда это твоя собственная мама. Олежа не хочет это признавать, но собственное имя почти не вызывает радости — его всё-таки помнят! — скорее боль и печаль. Скорбь — так, кажется? Мама поднимает взгляд на окно — и хотя Олежа понимает, что остаётся невидимым, хочется верить, что смотрят на него. Но в этот момент дверь снова открывается, и это снова не Дима. Антон выглядит немного растерянно, замечая, что он не один. Быстрый взгляд осматривает помещение — наследие и привычки Дипломатора. — Простите, я не знал, что тут кто-то есть, — Антон виновато опускает голову. — Ничего страшного… вы тут живёте? — спрашивает мама почти безразлично. Антон грустно улыбается и слегка качает головой. — Нет. Но если вам нужен Дмитрий, то я его видел возле выхода — думаю, его ещё можно догнать. Мама качает головой — совсем не так, как на замечания отца. — Я просто хотела прийти сюда, пока есть возможность, у меня ведь нет пропуска сюда. — Понимаю, — вздыхает Антон. Опускает плечи. — Вы ведь пришли именно в эту комнату? Именно сюда, в двести тринадцатую? — Да. Я бы не простила себя, если бы не побывала здесь. Мама сцепляет руки в замок и вдруг начинает пристально всматриваться в своего собеседника. — Простите. А не вы ли случайно Антон Звёздочкин? Антон резко выпрямляется и чуть приподнимает голову. Его непонимание видно, кажется, даже в его позе, а не только в широко распахнутых глазах. — Да, это я. А мы знакомы? Мама ненадолго задумывается. — Лично, кажется, нет, но Олежа всегда много про вас рассказывал. Золотистые глаза быстро скользят по женщине перед ним. Олежа грустно усмехается — от мамы ему достались лишь волосы и форму лицо. И не узнать, если не всматриваться. Но Антон всегда был внимательным к деталям. — Вы его мама? — его голос звучит неожиданно мягко и даже слегка смущенно. Олежа печально следит за тем, как два близких для него человека знакомятся друг с другом. Мама слегка кивает в качестве ответа, а Олежа думает — он, конечно, всегда хотел познакомить Антона со своей семьёй и искренне радовался, что он легко нашёл общий язык с Олей, но никогда не предполагал, что это будет уже после его смерти. — Тогда… рад с вами познакомиться. — Просто… хотела его навестить сегодня. Антон вздыхает и опускает взгляд. — Я тоже. Олежа хочет кричать, но получается только какой-то тихий хрип. Да даже выложись он на полную мощность, чтобы стёкла зазвенели — его всё равно не услышат. Олежа знает, Олежа проверял. Окно разбить своим голосом легче, чем обратить на себя внимание живых людей — почти как при жизни, только тогда он бы ничего из этого не смог сделать. — Мне его не хватает, — неожиданно признаётся Антон. — Каждый день встаю и проверяю, не написал ли он мне. Каждый раз вспоминаю его. Я сюда прихожу и всё надеюсь… Антон резко замолкает, а Олежа чувствует лишь тупую боль внутри. Он лишь извиняется, что приносит неприятности — его, конечно же, не слышат. Зато его мама подходит чуть ближе и кладёт руку на чужое плечо. — Это пройдет. Мне тоже непривычно думать, что Олежа… что мой сын… Антон поджимает губы и выглядит в этот момент таким слабым и уязвимым, что Олежа пытается его обнять. Призрачные руки проходят насквозь, не замечая препятствий. — Здесь сегодня «Битву медиумов» снимали, — вдруг говорит мама, заставляя обоих своих слушателей вздрогнуть. — Про… Олежу? — спрашивает Антон — пауза в его речи настолько маленькая, что и хорошо знакомый с ним Олежа не сразу её слышит. Мама тем более не слышит ничего необычного. — Да. Мне сказали, что выпуск примерно через неделю выложат. — Обязательно посмотрю, как только выйдет. Спасибо, что сказали. — Да не за что, — отвечает мама достаточно спокойно. Олежа пытается понять — Антон ей, кажется, понравился. А ведь они вдвоём всегда боялись именно ее реакции — слишком много общего у Антона и её бывшего мужа. Комната погружается в тишину. Молчит и Олежа — говорить ему особо нечего. — Здесь не лучшее место, чтобы оставаться на ночь, — вдруг произносит Антон, заставляя всех в комнате встрепенуться. — Разрешите вас проводить? Олеже хочется, чтобы мама отказала Антону. Чтобы сказала, что чувствует своего сына где-то поблизости. Как в Олиных сказках, где родители узнавали своих детей, даже когда тех превращали в цветы. А Олежа — вот он, не одуванчик, не фиалка, только ног лишился и стал светиться голубым. Да, призрак — Диме вот вообще всё равно, а самому Олеже это хлопот почти не доставляет. — Да, конечно, буду благодарна, — смахивая слёзы, говорит мама в реальности. Олежа чувствует себя преданным и брошенным, а скрип двери звучит как решающий выстрел в голову. Олежа обижен. Совершенно иррационально, как ребёнок, которому сказали, что мир вертится не вокруг него, и так же искренне. Он столько лет жил мечтой, что, если жизнь у него и не задалась, после смерти его хотя бы будут помнить. А теперь два самых близких человека пытаются его отпустить, а единственный друг после смерти уходит на свидания с какой-то развязной тусовщицей. Олеже… одиноко. И грустно — иронично, ведь при жизни он сам стремился оставаться один. А потом на смену обиде приходит пустота. Какое-то смирение, как у буддистов — или это называется депрессией? Олежа чувствует скопившуюся в глазах влагу и щурится, пытаясь успокоиться. Безуспешно. Спустя несколько минут Олежа всё же вздыхает и резко шмыгает носом. Как был плаксой, так им и остался. Ничего не меняется. Разве что немного побаливает голова, но и только. Ни возможности собраться, ни желания плакать не остаётся — а Олежа надеялся, что всё физическое ему теперь чуждо, в том числе и потеря сил. Сами собой на ум приходят строчки из песни, которую его когда-то заставляли учить на музыке и к школьным концертам — Олежа, как один из немногих в классе, кто умел петь, хорошо помнит свои мучения — а потом долго крутили по радио. «Ты слышишь, мама, будь всегда со мною рядом». Не услышит. Не будет. «Мама, мне ведь большего не надо». Но ему никто и простого человеческого внимания дать не может, куда там до быть рядом. «Мама, только не грусти. Ты меня за всё, мамочка, прости». Олежа искренне надеется, что мама простит. В конце концов, только надежда у него и остаётся.