Под тенью вистерии

Хиромицу остановился у покоев Кадзуки. Сделав глубокий вдох, вошёл и приказал слугам немедленно оставить их. Кадзуки стоял у сёдзи, через которые щупальцами пробирался утренний туман. Его кожа блестела в лучах восходящего солнца, волосы шёлковыми лентами спадали на плечи, и он был похож на ласточку, готовую упорхнуть, но не смевшую шелохнуть крылом под тяжестью церемониальных одеяний.  — Снимай всё это, — сказал Хиромицу и сам же принялся раздевать Кадзуки. — Что вы делаете, Хиромицу-сан?  — Прогуляемся.  — Церемония уже сегодня. Мне не до прогулки.  — Ничего страшного. Начнут чуть позже. Пошли.  Кадзуки ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Избавившись от тяжёлой одежды, в одном кимоно он последовал за учителем.  Арата с подгрибовничком увязались за ним. По красным глазам было ясно, что хэби рыдал всю ночь.  Чем дальше они шли, тем подозрительнее казался Хиромицу. А когда они оказались у ворот Феникса, Кадзуки всё же спросил:  — Что мы тут делаем?  Хиромицу стоял совсем близко. Поднял руку и похлопал Кадзуки по голове. Его уставшее, немного осунувшееся лицо украсила нежная улыбка.  — Я могу отвернуться, — сказал он и кивнул в сторону дороги, ведущей прочь из столицы.  Кадзуки не сразу понял, а когда осознал смысл его слов, тут же завертел головой.  — Я уже всё решил, Хиромицу-сан. К тому же мой побег ничего не изменит.  — Даже если он придёт за тобой?  — О ком вы… Ветер принёс знакомый запах берёзы и согретого на солнце камня. Сначала он думал, что ему показалось, но потом он услышал родной, любимый голос, зовущий его из-за горизонта. Повернул голову, а там сквозь туман прорвалось маленькое солнце.  Янис на ходу спрыгнул с коня, которого тут же удержала Илария. Он бежал со всех ног и сиял радостной улыбкой.  Кадзуки пришлось схватиться за Хиромицу, чтобы не упасть. Ноги стали ватными, дыхание сбилось, навернулись слёзы.  — Нет, — испуганно сказал он. — Хиромицу-сан, нет! Зачем вы вернули его?!  — Я ничего не делал. Он сам решил вернуться, — ответил учитель, даже не раскаиваясь за то, что не сообщил об этом Кадзуки заранее. А ведь Хиромицу сразу донесли об их возвращении.  Хиромицу подхватил Кадзуки за локти и голосом, полным надежды и заботы, сказал:  — Ты можешь бежать, Кадзу-чан. Я попытаюсь сам разобраться со всем. А ты иди с ним. Уходи. — Но если у вас не получится? — Кадзуки уже наплевал на то, что Курокумо может их услышать. — Если он убьёт вас, когда вырвется? Тогда я всё равно умру.  — Есть шанс, что этот горденолец сможет защитить тебя. — Или умрёт, защищая меня.  — Хоть немного, но ты будешь по-настоящему счастлив.  В этот момент Янис подхватил Кадзуки на руки, прижал к себе и крепкими объятиями избыл всю тревогу, что томилась в нём. Кадзуки от неожиданности широко распахнул глаза, замер, став куклой в его руках, и не сразу сообразил, что тепло на щеках и шее — это поцелуи Яниса.  — Я вернулся, подгрибовничек, — радостно сказал тот, продолжая держать Кадзуки в своих руках. Оно и к лучшему — ноги всё ещё были ватными.  — Я…я вижу, — из Кадзуки вырвался нервный смех. Потекли слёзы, и он, не в силах больше бороться с собственным желанием, впился в сухие губы Яниса, вдыхая его аромат.  Он хотел раствориться в нём. Хотел забыться в его объятиях. Хотел перенять каждую частичку его души.  Держа его в руках, обнимая, целуя и слушая его любимый голос, Кадзуки убеждался в том, что теперь уже точно, уж наверняка он найдёт в себе силы отпустить его. 

***

Они сидели в его покоях. Янис пытался вытянуть Арату из рукава Кадзуки, но тот в облике змеёныша продолжал только шипеть и отбрыкиваться. На вопросы, почему у них с подгрибовничком такой мрачный вид, они не ответили.  — Ну что, ты уже стал чьим-то синтаем? — переключился Янис на Кадзуки, который сидел у него между ног, прижимаясь спиной к его груди.  — Сегодня церемония.  — Значит, я успел? Я же могу посмотреть?  — Не лучшая идея. Она не такая уж интересная.  Кадзуки хотел выгнать его из столицы, прежде чем всё начнётся, но каждую секунду, проведённую в тепле Яниса, он думал: «вот ещё немного — и сейчас я попрошу его уйти, ещё чуть-чуть». — Зачем ты вернулся так рано? Разве у тебя не было дел в Горденольском Царстве?  Руки на животе сомкнулись сильнее, Янис уткнулся носом в его плечо.  — Тревожно мне на душе, — сказал он, и дрожь передалась Кадзуки. — Страшно, будто что-то плохое должно произойти.  Арата на это вытащил мордочку, пытаясь так подать Янису сигнал, но Кадзуки запихнул хэби обратно. Ему и без того сложно было сохранять спокойный вид.  — Ну и дурак же ты. Ничего не произойдёт. Это обычная церемония. Худшее, что может случиться — ни один из богов не выберет меня.  — Если честно, я тайно об этом мечтаю, — буркнул Янис. — Тогда я смогу забрать тебя с собой в Горденольское Царство, — он обнял ещё сильнее и добавил: — Позовёшь меня поутру или к заходу солнца — я приду, прикажешь быть рядом — я стану твоим хранителем, скажешь остаться в Хинодешиме — я останусь. Только скажи мне правду, Кадзуки. Что ты скрываешь?  Кадзуки окаменел. С трудом получилось сглотнуть, а в горле всё равно было сухо. Он медленно повернулся к Янису, взял в руки его лицо и прижался губами к его лбу.  — Не заставляй меня рассказывать тебе правду, — умолял он Яниса.  — Эта правда навредит тебе? — Нет, — ответил Кадзуки и прижал голову Яниса к своей груди, чтобы бьющееся там сердце стало для него упоением.  Он уже принял решение, и жадность в нём постепенно таяла. 

*** 

Кадзуки окружал полумрак — свет лишь едва проникал сквозь шёлковые занавески. Из-за лёгкого колыхания паланкина казалось, что мир за его пределами растворялся в неясных тенях. Однако дорога перед ним была ярко освещена — бесконечная вереница красных ворот тории вытягивались вдаль, вверх по горе к главному храму, символизируя путь к чему-то божественному и одновременно устрашающему. Процессия из жриц и жрецов сопровождала его красочный паланкин с вырезанными на них драконом, фениксом, черепахой и тигром. Они скользили под высокими вратами тории, играя церемониальную песнь. Тени перекладин падали на землю, чередуясь с яркими полосами света. Ворота, красные, как кровь, казались живыми, пульсирующими в такт медленному биению сердца Кадзуки. Кадзуки сидел с опущенными на колени руками. Он чувствовал каждое покачивание паланкина — то, как его несли с особой осторожностью. В груди — странное ощущение: смесь спокойствия и скрытого ужаса. Тишина внутри его существа контрастировала с внешним миром, где каждый шорох ветра, каждый шаг носильщиков, каждый звон колокольчиков отзывался в его сознании эхом судьбы. Он слышал, как листья тихо шелестели на ветру, видел, как они кружились в воздухе, попадая в просветы между воротами. Слева и справа тропинки поднимались густые леса, и из глубины деревьев доносились едва слышные шорохи, словно сама природа наблюдала за происходящим. Время как будто замедлилось, и даже воздух казался плотнее, тяжелей.  Главный храм, алеющий на самой вершине священной горы, вызывал дикий ужас, и с каждой секундой он становился больше.  Над процессией наблюдало множество людей. Одними из них были Янис с Иларией. — Атмосфера странная, — прошептала Илария, скрестив руки на груди.  — Что-то здесь не так, — нахмурился Янис, не спуская глаз с паланкина внизу.  — Я видела Исаму. Он был облачён в доспехи. Да и самураев тут что-то многовато для обычной церемонии.  Рядом возникла Киёко, что всё это время пряталась в тени:  — И оммёдзи слишком много, — шепнула она. — Что ещё странно, поглядите туда, на том месте должен восседать император, чтобы в конце церемонии поздравить синтай. Но его ещё нет, и не похоже, что он вообще появится.  — Арата, ты знаешь, что тут происходит?  Змеёныш крепче схватился за палец Яниса.  — Так и должно быть, — сказал он и отвернулся, не в силах смотреть на процессию. Уж лучше на Хиромицу, стоящего в толпе. Тот тоже был белее снега, отчего его красные волосы напоминали пламя.  Когда паланкин добрался до храма, оттуда вышел Кадзуки. Он задержал взгляд на Янисе, который мягко ему улыбнулся, и так же улыбнулся в ответ.  Ему омыли руки и лицо, а затем главный жрец, читая молитву, начертил кровью печати на лице Кадзуки и обмазал ими же губы.  Янис не мог оторвать от него взгляда. Поистине прекрасен и величественен в этой странной одежде. Под белоснежной каригину тянулся по полу подол чёрного кимоно, расшитого золотыми и серебряными нитями. Тяжёлый шёлк с блестящей текстурой мерцал на солнце, создавая ощущение эфемерности. Сверкал на голове золотистый обруч, с которого спадали маленькие цепочки, позвякивающие при любом движении. В одной руке он держал чётки, в другой — кагура-судзу, чьи разноцветные ленты взмывали вверх при лёгком дуновении ветра.  Кадзуки вошёл в главный зал с открытыми нараспашку сёдзи. Все могли видеть то, что происходило внутри. Он поднялся на возвышенность, на которой уже стоял столик с церемониальными принадлежностями. Поднял голову, и взгляд устремился на массивные, огромные двери, увешанные тугими верёвками симэнава. За ними и ожидает его бог.  Главная жрица налила священное сакэ в чашу. Кадзуки выпил всё без промедления. Капля скатилась по подбородку, по нервно дёрнувшемуся кадыку. Затем он поднял вверх кагура-судзу. Заиграли барабаны, запели флейты, и Кадзуки начал церемониальный танец. Все зачарованно смотрели на него, затаив дыхание, и Янис, протолкнувшийся вперёд, был невероятно горд за него.  Закончив танец, Кадзуки смахнул выступившие капли пота. Взмахнув колокольчиками в последний раз, он призвал тишину, и сквозь неё услышал восторженное «Какой он у меня красивый». Повернув голову, встретился с малахитовым взглядом, и душа дрогнула, вызвав сомнения.  Осталось лишь одно — преподнести свою кровь богу, тем самым пообещав, что отдаст ему своё тело, душу и жизнь. Взяв церемониальный кинжал, Кадзуки поднёс к ладони, и всё затихло. Послышалось, как самураи покрепче взялись за рукояти мечей, как зашуршали бумажными печатями оммёдзи, готовясь к бою. Собственный пульс оглушал, всё тело дрожало, и страх обволакивал его. Среди всего этого Кадзуки ловил на себе малахитовый взгляд и слышал фантомный голос: «Я буду с тобой. Я буду рядом». Нить оборвалась. Рассудок сдался, искра внутри зажглась с неимоверной силой.  Кадзуки внезапно для всех отбросил в сторону кинжал, развернулся и бросился к Янису в толпе. Тот, не мешкая ни секунды, раскрыл руки в объятиях. И эта сладкая, тёплая улыбка на веснушчатом лице, эти полные любви малахитовые глаза обещали ему счастье, свободу (пусть и ненадолго) и спокойствие.  «Я поймаю тебя» — читалось в нём. Кадзуки доверился ему. Спрыгнул с возвышенности и стал журавлём под высоким потолком алого храма. Но в момент, когда они коснулись пальцами, резко открылись главные двери, порвав верёвки симэнава. Зловонный поток воздуха снёс фонари, благовония и церемониальный стол. Вырвавшаяся оттуда чёрная корявая рука схватила Кадзуки и, не успел он даже пискнуть, утащила во тьму, заперев за собой двери.  Секунда осознания. Янис кинулся к нему, обнажив мечи и сразу призвав силу Ярило.  — Кадзуки! — кричал он, пытаясь выбить дверь, но та не поддавалась. — Выпустите его оттуда! Кадзуки! Самураи двинулись к нему, чтобы оттащить подальше, но рядом возникли Илария, Киёко и Арата, защищающие Яниса.  — Что, блять, творится?! Он не закончил церемонию!  Самураи неожиданно раступились перед идущим к ним Хиромицу. — Ты! — Янис схватил оммёдзи за накидку. — Живо открой двери! — Не могу, — поджал губы Хиромицу. — Уже поздно.  — Что происходит? — Янис был в гневе, и это отражалось в его змеиных глазах и чешуйках, что появлялись и исчезали на его коже.  — Я объясню, если выживем, — сказал Хиромицу, и меч у него на поясе зашевелился. Оттуда вылетела чёрная дымка, став самураем Ивао. Солнце исчезло. Небо заволокло фиолетовыми тучами, сгустился воздух, заволновались звери на горе. Самураям уже было не горденольцев. По приказу своих командиров они рассредоточились по территории.  На границах столицы блеснули белые каригину. Оммёдзи, ожидающие сигнала, принялись возводить барьер, который не даст ёкаям расползтись по всей стране.  Надвигалось нечто устрашающее и могущественное.  Двери храма медленно начали трескаться, их поверхность выгибалась, как под воздействием гигантской силы, что рвалась наружу. Внезапно одна из створок взорвалась с грохотом, рассыпаясь в щепки. Изнутри вырвался поток тёмной энергии, густой, как смола. Его сопровождал низкий, глухой рёв, от которого заходились в панике птицы и звери в округе.  Храм начал дрожать, как и вся земля под ним. Янис схватил Арату и подгрибовничка, отскочил дальше, прикрывая их от падающих балок. Хиромицу, призвав своего ворона, уже взлетел вверх. Киёко, обмотав Иларию, вытянула её из храма. Здание начало рушиться, а затем из него в густом потоке тьмы вылетела фигура. Это был Кадзуки, но его лицо было чужим — искажённым, будто душа уже не принадлежала ему. Его глаза светились алым светом, а вокруг вращалась чёрная аура, насыщенная тёмной энергией.  Земля перестала дрожать, и по всей столице появились трещины, из которых начали выбираться существа из глубин — ёкаи и демоны с уродливыми, искажёнными телами и пламенеющими глазами. Их рёв наполнил воздух, они, казалось, радовались новой свободе, вырвавшись на свет из своего древнего заточения. Самураи, не дожидаясь приказа, обнажили мечи и ринулись в бой. Кадзуки, точнее то, что от него осталось, широко улыбнулся, и его ледяной смех разлетелся по всей столице. Он развёл руками, и весь город застонал в агонии.