Под тенью вистерии

— Янис, ты издеваешься? — Сегодня я еще не удостоил тебя такой чести. — Тогда что это такое?! Кадзуки взмахнул рукой в сторону избушки на курьих ножках, которую он ни с какой другой избушкой никогда в своей жизни не спутает. — Избушка Бабы Яги, — ответил Янис и спешился, успокаивая коня, который начал нервничать не меньше Кадзуки. — Что мы тут забыли? Разве мы не к Хрустальному клину направлялись? — Всё так, — кивнул Янис. — Но прежде, чем мы попадем в Хинодешиму, мы должны спуститься в Навь. Илария не может покинуть Горденольское Царство без разрешения и благословения богини Морены. Через Калинов мост мы, обычные люди, так просто пройти не можем, поэтому воспользуемся другим путем. — Снова ты говоришь мне обо всём в последний момент, — заскрежетал зубами Кадзуки, чувствуя, как в животе завязывается узел и начинает мутить. Кони принялись ржать, вставать на дыбы, и даже подгрибовничек, выскочив из рукава, отчаянно старался утянуть Кадзуки в противоположном от избы направлении. — Яга больше тебя не тронет. Спускайся, — махнул Янис, удерживая коня за узду. — А может, лучше я дождусь вас у границы? Как получите благословение Морены, так и найдёте меня, — уже совсем побледнел Кадзуки. Перед лицом блеснула глефа Иларии. Кадзуки качнулся назад, выставил вперед руки, защищаясь, и, не удержавшись в седле, упал назад прямо Янису в руки. Илария, довольная тем, что наконец скинула шимейца с седла, убрала за спину глефу и спешилась сама, привязав коня к ветхому стойлу. — Поймал, — усмехнулся Янис, крепко удерживая Кадзуки в руках. И, сияя широкой довольной улыбкой, добавил: — Я тебя в прошлый раз защитил, защищу и в этот. Не переживай! — Верить тебе — всё равно что верить кицунэ. Ты лис — не иначе! Кадзуки вырвался из крепких рук Яниса, чуть не упал на чёрную землю, не устояв на покосившихся ногах, и с трудом выпрямился, чувствуя, как бьётся от волнения сердце. За последние двенадцать лет Кадзуки успел встретиться с ёкаями похуже, страшнее и опаснее Бабы Яги, но её образ всё равно наводил на него первобытный ужас и страх, от которого сложно было избавиться. Однако камигакари не стал больше сопротивляться, с вызовом ступив на территорию Яги. Он не трясся, когда из земли выросло двенадцать столбов с нанизанными на них головами и в лицо ударил затхлый запах мертвечины. Не моргнул, когда крыльцо под ногами заверещало, как сотни сожженных заживо людей, не изменился в лице, когда знакомая дверь со скрипом отворилась, явив им всё ту же старуху. — Здравствуй, старуха! — поприветствовал её Янис. Яга, как гостя увидела, так к нему на одной ноге подскочила и костлявыми руками в плечи впилась, осматривая его со всех сторон. — Здравствуй, здравствуй, добрый молодец, — скрипучим голосом заговорила Яга. — И тебе здравствуй, дочь Морены, — а затем развернула голову к Кадзуки и, облизнув сухие губы, сказала: — И тебе, яблочко шимейское, здравствуй. Учтивый поклон дался Кадзуки с трудом. — Почём пришли, Янис? По доброй воле, аль по нужде? — В Навь нам надо. Пусти, да в путь снаряди как следует. — Ишь чего захотел! А шимейца ко мне в качестве оплаты привёл? — костлявые руки Яги уже потянулись к Кадзуки, но Янис притянул его к себе и, приобняв за шею, прижал к своей груди. — Нет уж, Яга. Шимеец не для тебя. Со мной он. Чувствуя за спиной Яниса, Кадзуки чуть успокоился, хотя его лицо ничуть не поменялось: как смотрел на Ягу с аристократическим презрением, так и продолжил делать вид, будто ничуть её не боится. — Ну-ну, Янис. Не делается так. Дочь Морены я пропущу — там дом её. Тебя тоже — не впервой тебе в Нави шастать. А вот человечишку, да ещё и шимейца, при себе оставлю. Нельзя ему в Нави долго гулять. — Ничего с ним не будет. Мы надолго не задержимся, — Янис крепче прижал к себе Кадзуки так, что рыжие волосы защекотали щёки шимейца. — Ты, старуха, не наглей. Я тебе и так хорошо услужил в прошлом. Пора и долг выплачивать. Яга взглянула за окно на двенадцать столбов с головами, сглотнула подступившую слюну и махнула рукой. Отворилась за ними дверь, разлился по полю белёсый туман, и сразу холодно стало, до дрожи пробрало. Вышли они на крыльцо, и Кадзуки тотчас узнал заснеженный пейзаж Нави. Вдалеке, во тьме прокричали лихорадки, учуяв ступивших на их территорию людей. — Ну смотри у меня, Янис, — отдёрнула Яга мужчину за рукав. — Коль душу его в Нави потеряешь — не помогу я. Неместный он, оттого не найду я его. Предупредила я тебя, так что в слезах ко мне не возвращайся! Сказав это, отпустила она гостей к коням, что уже ожидали их у крыльца. В бездонной тишине, где смолкли голоса живых, лишь ветер скользил по бескрайним заснеженным просторам. Каждый вдох становился паром, а каждый шаг коней терялся в подушке снега. Всё сущее в Нави было окутано белоснежным покрывалом, ведь здесь властвует вечная зима. Под седыми облаками, которые тюлем прикрыли чёрные небеса, время казалось менее скоротечным, и каждый момент словно леденел в вечности, становился сосулькой, обреченной на долгое, затянутое существование в этой мерзлоте. Только одно служило ориентиром на этом бескрайнем поле снега — там, где концы голых деревьев разрезают чёрное небо, сиял величественный замок богини Морены. Он являлся оплотом холода, зимы и неумолимой смерти, что коснётся каждого в этом леденящем душу мире. Несмотря на своё зловещее величие, над замком рассыпались звёзды, мерцая последней надеждой потерявшимся путникам. Кадзуки не мог взгляда оторвать от красоты вокруг. Сердце его зарделось от восторга. Глаза заискрились, словно звёзды над замком Морены, и в душе что-то всколыхнулось, напоминая о юношестве, о времени, когда малейшая вещь вызывала в нём настолько жгучий интерес, что он мог поступиться правилами. Вот и сейчас, до покалывания в пальцах, он вертел головой, ловя порозовевшими щеками летящие навстречу снежинки. А руками, уже сам того не замечая, крепче хватался за портупею Яниса, норовя упасть с коня в мягкие снежные сугробы. — Ну что, как тебе Навь? — выпрямился Янис, подгоняя коня. — Неописуемая красота, — выдохнул Кадзуки. — Илария, здесь бесподобно! Девушка тряхнула плечами. Ничего не ответила, но хмыкнула и довольно улыбнулась, с трудом скрывая гордость за свои родные земли. — А ты еще хотел нас на границе ждать. Такое бы пропустил! — посмеялся Янис, хотел развернуться, чтобы увидеть восторженное лицо Кадзуки, но на ходу это было сделать сложно. — Так если бы был другой способ попасть сюда, я бы с радостью! Я с Ягой встречаться не хотел, а не в Навь спускаться. Уж лучше бы через Калинов мост прошли! — Что ты сказал?! — не расслышал его Янис из-за поднявшегося ветра. — Я говорю, что лучше бы ты меня на Калиновом мосту встретил, да так и попали бы в Навь! — Ты хочешь встретиться со мной на Калиновом мосту? — тут Янис развернулся, конь, поддавшись узде, стал петлять из стороны в сторону. — Именно! От тряски Кадзуки крепче обнял Яниса за талию. Тот резко развернулся обратно, вернул коня на дорогу и неожиданно замолчал. — Я что-то не так сказал? — вытянул шею Кадзуки. Он посмотрел на Иларию, и та, видимо оттого, что наконец вернулась домой, ехидно посмеивалась, бросая на Яниса насмешливый взгляд. — Ничего, подгрибовничек, — еще сильнее насупился Янис. — Ничего. Ветер завыл пуще прежнего, вихрем разнося повсюду снежинки. Кадзуки прикрыл глаза и неожиданно почувствовал приближение нежити. Не успел он сообразить, как что-то подхватило Яниса, вырвав его с седла и из рук Кадзуки. — Янис! Кадзуки толкнулся вперёд, отчаянно схватив существо за хвост, и вместе с ним взлетел в воздух. Только когда они прорвались через свинцовые облака, Кадзуки смог разглядеть дрекавака. В длинных когтистых руках, словно в капкане, боролся Янис. Большие крылья, как у летучей мыши, поднимали их всё выше и выше, а из огромного рта вырывались истошные крики новорожденного. Хвост, за который держался Кадзуки был шершавым, с маленькими иголками, больно впивающимися в кожу, так что долго он так висеть не мог. Подтянувшись, Кадзуки забрался дрекаваку на спину и, обхватив его ногами, выудил из рукава тэссэн. Нечисть заверещала, когда в позвоночник вонзилось острое лезвие. Дрекавак закружил в воздухе, пытаясь скинуть с себя Кадзуки. Подкинул вверх Яниса и тут же снова схватил его руками, впиваясь желтыми когтями в плечи. Кадзуки на лицо упала капля его крови. Он на мгновение испугался, но тут же взял себя в руки. Вновь вонзил тэссэн в позвоночник дрекаваку, вынудив его опуститься ниже к облакам. А когда впереди, сквозь мглу показался горный пик, Кадзуки достал офуду и прижал к спине нежити. Кровавые слезы, гонимые нашептываемой молитвой, упали на офуду, сжигая дрекавака. Столб света разогнал тучи. На фоне чёрного неба блеснуло рыжим тело Яниса, а затем и белой стрелой пронёсся Кадзуки. — Хватайся! — выкрикнул он. — Блядство, — выругался Янис и протянул вперед руку. Как только их пальцы сомкнулись в крепкий замок, Кадзуки прижал к себе Яниса, обхватив спину. Сгруппировавшись, они упали в снег, на склон горы, откуда кубарем скатились вниз. Лавина нарушила спокойствие горы. В небо взлетели вороны, проснулась нечисть. Девственный снег, скатившийся с верхушки, пару мгновений лежал неподвижно, а затем из него вынырнули две головы: рыжая и чёрная. Оба резко повернулись друг к другу, со страхом оглядывая порозовевшие, покрывшиеся снегом лица. Как только беспокойство сменилось облегчением, оба нервно усмехнулись, а потом и вовсе расхохотались: Янис, ухватившись за живот, а Кадзуки, слегка прикрыв лицо рукавом каригину. — Сколько в тебе мужества! Так самоотверженно бросился меня спасать. Я даже бороться перестал, на тебя только смотрел. — Говоришь так, будто бы и без моей помощи справился с этой нечистью, — фыркнул Кадзуки, выкарабкавшись из сугроба. — Справился бы. Не в первый раз меня дрекавак уносит. — В следующий раз, так и быть, оставлю тебя в его лапищах, — махнул рукой Кадзуки и, проваливаясь по колено, побрел в сторону белеющего на горизонте замка Морены. — Хэй, подгрибовничек, — позвал его Янис. — Чего тебе? Не успел Кадзуки развернуться, как в лицо прилетел снег, который тщательно стали размазывать по лицу. — Всё лицо в крови. Не плачь больше, видишь, я стою перед тобой живёхонький! — довольно посмеиваясь, твердил Янис, насильно растирая снег по лицу Кадзуки. — Да кто тебя оплакивать будет, придурок, — задёргался мужчина и, вырвавшись из лап, бросил гневный взгляд на богатыря. Янис от смеха чуть снова не упал обратно в сугроб. А когда в лицо попал снежок, не устоял и плюхнулся в снег. Тут же вскочил на ноги и побежал за шимейцем, что рванул от него прочь, стоило только услышать воинственное «Ну держись у меня!». Недолго они бежали друг за другом. Их присутствие, а именно присутствие человека со сладко-пахнущей душой, разбудило нечисть, живущую на горе. — Ты это чувствуешь? — остановился Кадзуки, запустив руку в рукав каригину. — Нежить проснулась, — оскалился Янис и обнажил мечи. — Придется прорываться. Не отставай, подгрибовничек. — Это ты не мешайся под ногами. — Посмотрим, кто убьёт больше? — Ребячество, — фыркнул Кадзуки и, взмахнув рукой, веером раскрыл перед собой несколько офуду. Долго ли, коротко ли спускались они с горы, отбиваясь от нападений призрачных лихорадок, крикливых курдуш, саблезубых волков. Вначале не возникло никаких трудностей, но, чем больше Кадзуки использовал силы камигакари, тем холоднее ему становилось. Кровь на щеках моментально застывала, тело хоть и нагревалось, покрывалось испариной, от которой становилось еще морознее. Он чувствовал, что душа в нём постепенно леденеет и что нечто извне вытягивает силы. А замок вдали не приблизился ни на кэн. Янис за спиной продолжал размахивать мечом так, будто рубил ветки деревьев в лесу, а не плоть нежити. С каждым шагом Кадзуки было всё тяжелее. Когда ноги были уже не в силах подняться выше навалившего снега, он перестал использовать силу камигакари и отбивался с помощью тэссэна и танто. Держать их было больно — пальцы почти не чувствовались и отказывались подчиняться. Ресницы покрылись инеем, губы посинели. Каждый вздох давался с трудом — легкие пронзали ледяные иглы, а грудная клетка, словно примёрзла, не хотела расширяться, затрудняя дыхание. Кадзуки стал осознавать, что долго он не протянет. Услышав вой волков, окруживших их, он вытащил из рукава очередные офуду и, направив в них всю оставшуюся силу, расщепил оборотней, тем самым отпугнув остальную нежить. Стало тихо. — Неплохо, подгрибовничек! Всех одним ударом вынес. Думаю, у нас есть время до того, как эта нежить снова решит сунуться к нам…Эй, что с тобой? — Янис попытался развернуть Кадзуки за плечо, но, когда коснулся его, тот упал в снег, тут же приобняв себя и собравшись в позу эмбриона. — Кадзуки! — Холодно, — с трудом выговорил Кадзуки. Он хотел сказать что-то еще, но холод настолько овладел его телом и разумом, что единственное, о чем он мог думать, — это морозный ветер, пронизывающий холодом снег, увядающие силы и непреодолимое желание закрыть глаза да уснуть крепким сном. Он слышал хруст снега под ногами Яниса, который упал перед ним на колени. Увидел богатыря, облитого кровью нечисти, блеск меча, на который тот упирался одной рукой, и взгляд ухватился за висевший на груди кулон Ярило. — Кадзуки, не засыпай. Слышишь меня? Не смей засыпать. — Мне холодно…— дрожащими губами, стуча зубами, отвечал Кадзуки. Он еще никогда не ощущал себя таким слабым. Слабым перед самой природой, перед морозом, с которым невозможно сражаться. — Потерпи немного. Скоро станет теплее, — возможно, это предшествующая смерть играла с его воображением, но Кадзуки уловил в голосе Яниса нотки беспокойства. «Точно, он же тоже умрёт», — подумал Кадзуки. Веки, налитые свинцом, медленно опускались, полностью поглощая образ Яниса перед собой. Тогда, Кадзуки почувствовал лёгкую волну тепла, идущую от богатыря, и с трудом приоткрыл глаза. — Янис, — прошептал он. Это все, на что хватило сил. Он мог только шептать. — Тепло… — Верно. Сейчас ты согреешься, поэтому не засыпай, хорошо? — Это ты. Ты тёплый…Можно я прикоснусь к тебе? Хочу согреться, а ты такой тёплый. — Нельзя, — нервно усмехнулся Янис. — Пока еще нельзя. Я обожгу тебя. Потерпи немного. Смотри, вот уже и подснежники проклюнулись. А под Кадзуки уже растаял снег, зазеленела трава и зазвенели белыми головками подснежники. Холод не отступал, продолжая стягивать с Кадзуки кожу, срывая по кусочку, проникая в тело и разрывая органы. Очень хотелось спать. Очень хотелось прикоснуться к Янису, ведь тот стал оплотом солнца на этой мерзлой горе и сиял сейчас своей богатырской силой, пытаясь согреть Кадзуки, душа которого неумолимо утекала прочь в Навью тьму. «Так вот что значит быть целованным Ярило», — подумал Кадзуки, не в силах больше бороться со сладким желанием прикрыть на секунду глаза. А вместе с тем сознание словно провалилось в стоячую воду. И стало, наконец, тепло.

***

— Скорее! Несите его в избу! — скомандовала старшая сестра, как только её отряд вернулся в деревню. Янис на ходу спрыгнул с коня, продолжая прижимать к груди холодного посиневшего Кадзуки, обмотанного волчьей накидкой. Он внёс его в избу Иларии, аккуратно опустил на полати. — Он не может согреться, — нервно проговорил Янис. — Я всё испробовал, но он холодный, как ледышка, и еле дышит! — Нужен жир. Илария бросилась к своему сундуку, но нога сестры Богданы не дала его открыть. — Ты собираешься потратить жир чёрного медведя на этого чужака? — огрызнулась она, распугивая остальных дочерей Морены, что собрались в избе из чистого интереса. Илария оттолкнула ногу Богданы и не дёрнулась, когда та подставила к горлу нож. — Это жир священного животного. Совсем сдурела отдавать его человеку, да еще и не горденольцу? Этот шимеец сам виноват, что спустился в Навь. Ни один обычный человек не способен пробыть здесь больше нескольких часов, а чужеземец и подавно. Кадзуки, пребывая на грани сознания, отрывками слышал перешептывания вокруг. Он то возвращался в сознание, то впадал в очередное забытье и пытался взглядом найти Яниса. — Они с Янисом связаны, — ответила Илария. — Не спасу его — умрет и Янис. — Тц, — цокнула Богдана и убрала нож. — Неужели колдун какой? — бросила она недоверчивый взгляд на Кадзуки. «Повезло, что мы связаны, — подумалось Кадзуки. — Не будь это так, я бы был похоронен в сугробах Нави». — Выметайтесь все, живо, — рыкнула Илария, и остальные воительницы, кроме Богданы, выпорхнули из избы подобно воронам. — Притащила сюда очередную шваль, — плевок Богданы долетел до открытой груди Кадзуки. Янис хотел было схватиться за меч, но Илария остановила его, указав на продолжающего синеть Кадзуки. — Я разберусь, а ты разотри его жиром. Сказав это, Илария вывела Богдану из избы. — Блять, нахера я потащил тебя в Навь. О чём я только думал, — ругался про себя Янис, срывая с Кадзуки одежду. Раздев его догола, оставив только фундоси, он открыл банку с жиром и, запустив туда руки, стал растирать тело Кадзуки, уделив больше внимания груди и спине. Рядом возник подгрибовничек, который всё это время прятался в дорожной сумке. Он забегал вокруг Кадзуки и своими маленькими лапками принялся обмазывать его жиром, но его тоненькие дорожки были несравнимы с широкими Яниса. — Янис, — прошептал Кадзуки, едва очнувшись. — Тебе всё ещё холодно? — Янис остановился, но рук с груди Кадзуки не убрал. Нахмурился, почти не чувствуя сердцебиения. Кадзуки не ответил. Повернул голову в сторону Яниса, задрожал фиолетовыми губами и снова закрыл глаза. — Нет-нет-нет, не смей засыпать! Рядом запищал подрибовничек, забрался на живот Кадзуки и лёг на него, пытаясь обхватить талию своими ручонками. А Кадзуки слабо слышал происходящее вокруг. Чувствовал лишь грубые руки Яниса, туго скользящие по его коже. А затем послышался шорох одежды, звон упавших на пол мечей и портупеи, и что-то горячее прижалось сначала к левому боку, а потом и вовсе охватило всё тело. Жар пронёсся вдоль позвоночника, тонкими струйками разливаясь до кончиков пальцев. Лицо утонуло в чем-то твёрдом и тёплом, подарив ощущение покоя.

***

Открыв глаза, Кадзуки обнаружил себя в залитой синим светом избе. За окном, затянутым узорчатым инеем, мерцали тусклые огни. По стене скользнул серый луч света. У правого уха сопел подгрибовничек, у левого шелестел волчий мех. С трудом выбравшись из-под толстого слоя шерстяных пледов, Кадзуки сел на полатях, осматривая себя. К счастью, он ничего не успел себе отморозить, но легкий озноб все еще бил по телу. Тело местами жгло и покалывало, но Кадзуки всё равно нашёл в себе силы спустить ноги вниз и только тогда понял, что облачён в одни только фундоси. Вся одежда лежала рядом на полу — постиранная, высохшая и чистая. Он потянулся за ней, но замер, наконец ощутив чужое присутствие. Тень в углу пришла в движение, и навстречу лунному свету вышла Богдана. Вид у нее был недружелюбный, но Кадзуки привык к такому к себе отношению, поэтому ответил ей таким же отстраненным взглядом. Воительница презрительно оглядела шимейца, откинула на спину золотую косу и толкнула стоящий рядом бочонок. Тот с треском упал на пол, вывалив из себя тухлую рыбу. Пока Кадзуки отвлёкся на безжизненный рыбий глаз под ногами, Богдана окунула носок ботинка в рыбье брюхо, и её кровью расчертила круг вокруг себя. Только после этого она заговорила: — У тебя есть минута, чтобы снять своё колдовское проклятие с Яниса и разорвать вашу связь. Кадзуки медленно поднял на Богдану взгляд и с легкостью прочёл враждебность на её хмуром лице. — Это не так просто сделать, — охрипшим, но твердым голосом ответил Кадзуки. — Зубы мне тут не заговаривай! — рявкнула Богдана и всем телом поддалась к Кадзуки, но замерла у самого края кровавого круга. — Явился из Хинодешимы да чаруешь наших горденольцев, не имея ни стыда ни совести. — Никого я не зачаровывал. Наша с Янисом связь образовалась случайно, поэтому я считаю, что не заслуживаю такого к себе обращения, — чинно ответил Кадзуки, на что Богдана разозлилась ещё сильнее и пнула в его сторону щучью голову. Дверь в избу распахнулась, впустив поток морозного воздуха. — Богдана, убирайся отсюда, — донёсся грубый голос Иларии. Девушка подошла к полатям и оставила возле Кадзуки черный мерцающий камень, привязанный к шнуру из оленьей кожи. — Надень это и выходи, — мягко сказала она Кадзуки и развернулась к Богдане. — Выметайся, немедленно. Богдана не шелохнулась. Иларии пришлось насильно вытолкнуть её из избы и закрыть за собой дверь. Кадзуки послушно надел кулон на шею и поднял с пола одежду. Проснулся подгрибовничек и, увидев живого Кадзуки, запрыгал вокруг него, утираясь влажной мордочкой о руку парня. — Я тебя напугал? Прости, — смягчился Кадзуки и пальцем почесал подгрибовничку животик, — постараюсь больше не быть таким безрассудным. Одевшись, он уже собрался выйти из избы, когда подгрибовничек запищал, притянув к его ногам волчий воротник, намекая, чтобы тот надел его. Воротник еще хранил тепло его собственного тела, смешанный с запахом Яниса. У выхода его уже ждала Илария. Убедившись, что Кадзуки надел кулон, она повела его в сторону замка. В деревне было шумно. Остальные дочери Морены оказались не такими же угрюмыми и холодными, как Илария или Богдана. Они приветствовали Кадзуки, спрашивали о его самочувствии и приглашали в гости, на что мужчина учтиво кланялся, благодарил за помощь и просил прощения за доставленные неудобства. Когда они подошли к ледяным воротам, ведущим на территорию замка, Кадзу вспомнил о воротнике и протянул его Иларии. — Это ведь Яниса. Стоит вернуть ему. — Янис сейчас на встрече. А воротник пока можешь использовать сам. Кулон, конечно, сбережет тебя от холода, но и мех лишним не будет. Оголенной шеи коснулся холодный ветер, защипало щёки и открытый треугольник груди под магатамой. Несмотря на это, Кадзуки вернул ворот Иларии, попросив отдать его Янису, как выдастся возможность. — Куда мы направляемся? — спросил он, когда ворота перед ними пришли в движение. — Тебя хочет видеть матушка Морена. — Сама богиня Морена? Стоит ли мне волноваться? — Стоит, — кивнула девушка и прошла вперед. Дорога, ведущая к замку, петляла белой змеёй, утопая на горизонте среди чёрных деревьев, на ветках которых ярким заревом вспыхивала рябина. Ягоды, спрятанные в корке льда, покачивались на ветру, осыпая плечи гостей мягким снегом. Слева кружили вихрем снежинки, справа по ледяному пруду скакали снегири. Стоящие у серебряных дверей воительницы бросили на Иларию с Кадзуки быстрые взгляды и отворили им дверь. — Дальше без меня, — кивнула Илария и продолжила стоять у входа, пока дверь между ними не захлопнулась. По коридору пронеслось эхо, и рядом из зеркального пола вырос снеговик, который, покрутившись на месте, принял облик снежной бабы. Дева в бело-голубом платье и с ледяным очелье поклонилась Кадзуки. — Вечер добрый, сударь. Прошу пожаловать в замок матушки Морены. Она ожидает вас в тронном зале. Кадзуки проследовал за снежной бабой. Внимание его то и делало, что ускользало прочь на величественные картины, расписанные яркими красками, на зеркальные колонны, на ледяные статуи, изображающие лесных зверей. Он старался не вертеть головой, но не мог сдержать нарастающего восторга от богатства и красоты, представшей перед ним. Ни в одной книге, ни в одной гравюре он не видел этой стороны Горденольского Царства. Замок Морены мог сравниться по красоте разве что с храмом самой богини Аматэрасу. Однако не веяло здесь солнечным теплом и первой жизнью, а напротив, всё покрыто холодом и неизбежной смертью. Тронный зал ослепил своей белизной. Хрустальные канделябры ловили кристаллами белизну ледяной крыши, отбрасывая их радужными лучами на зеркальный пол. Серебро, перемежаемое жемчужным перламутром, встречалось с голубизной плотных ледяных скульптур, ставших не то морем, не то небом. Только чёрные, словно смоль, вороны, столпившиеся на троне Морены, выделялись среди девственной белизны. Они вскинули своими широкими крыльями, взмыли к канделябрам и под звон хрусталя спикировали вниз, ударились головами о пол и сделались прекрасными юношами и девушками, одетыми в обтянутые чёрные наряды. Зашуршали веера, застучали каблучки, залился зал смехом и весельем, вскружившим Кадзуки голову. А на троне восседала богиня Морена. Она была в дюжину раз выше обычного человека, но стройность и легкость её облика от этого не страдали. У подола чёрного платья копошились снежинки, прячась в шлейфе, утопая в складках. На тонких пальцах сияли камни: агат, изумруд, рубин и сапфир, и точно такие же блестели на тёмном кокошнике. Кадзуки склонился в почтительном поклоне перед богиней, уткнувшись лбом в пол. В отражении он увидел своё слегка встревоженное лицо и, зажмурившись, постарался привести в порядок потрясенное дыхание. — Поднимись, добрый молодец, — приказ Морены ласковым одеянием упал Кадзуки на плечи, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Он впервые встречался с богом лицом к лицу, прежде же слышал лишь их голоса в состоянии такусэн. И были они разными: величественными, громогласными, даже немного детскими, но такого он никогда не слышал прежде. Морена — богиня зимы и смерти — могла внушать только страх и отчаяние, но Кадзуки же сейчас испытывал умиротворение и облегчение. Его словно обдало теплым пламенем, и возникло непреодолимое желание сгореть в нём. Кадзуки поднял голову, но взглядом продолжал смотреть в пол в качестве уважения. — В глаза не смотришь? Неужто провинился в чём? От вопроса Морены вороны-люди по сторонам зашептались, тревожа слух. Их звуки пронзали мозг, сотрясали органы и наводняли на Кадзуки тошноту. — Я виновен в недостаточном почтении к вам, Морена-сама. Я не подготовил подношений, и с собой у меня только моё тело и дух. — Ты — чужак, и подношения мне твои не нужны. Так подними же взор, коль не хочешь быть непонятым. Кадзуки с трудом поднял взгляд. В его понимании смотреть в глаза богу — невежество и высшая степень неуважения, но в Горденольском Царстве в глазах таилась правда, оттого боги требовали смотреть прямо, чтобы знать, что творится у человека в душе. — Илария поведала мне причину, по которой ты, человек, спустился в Навь. Должна признать, решение это было наиглупейшим, но выбора у тебя не было. Повезло, что вас с Янисом нашли мои дочери. И камень, как я погляжу, справляется со своей работой. — Я безмерно благодарен вам, Морена-сама. — Смерти здесь и так вдоволь, и очередная неупокоенная душа не скрасила бы мой досуг. А коль хочешь отблагодарить меня, можешь пожертвовать мне своё тело. Кадзуки пронял холод. Волосы на руках встали дыбом. — Внесите инструмент! — скомандовала Морена, и плотная стена из воронов разъехалась в стороны, открыв путь белым медвежатам, которые на двух лапах внесли на середину зала костяной сундук. — Раз ты шимеец, то должен уметь играть на этом, ведь так? Развлеки нас. И как только я буду довольна, отпущу тебя и Иларию с Янисом. Кадзуки открыл сундук, на дне которого покоилась бива. Он удивленно вскинул бровями, выудил музыкальный инструмент и покрутил его в руках. — Очень уж мне нравится звук этой заморской диковинки. Но никто из моих придворных не умеет на нем играть, поэтому, прошу, ублажи мой слух своей игрой. — Я не самый искусный музыкант, — честно признался Кадзуки, и его ответ омрачил лицо богини. — Играй как умеешь, — махнула она рукой, посылая морозный вихрь. Вороны вокруг вновь пришли в беспокойство, и их настроение сдавило горло так, словно Кадзуки вновь вернулся в день его первой игры перед отцом. — Это честь для меня, Морена-сама, — сглотнул он, чтобы хоть так смочить горло. Сев на подушку, вынесенную ему медвежонком, Кадзуки устроил в ногах биву, пальцами провёл по струнам, которые моментально отозвались знакомой ему вибрацией. Одной рукой он зажал струны, второй ухватился за плектру. Выполнив приветственный поклон, вобрал в легкие побольше воздуха и под всеобщее внимание начал играть. Сначала он исполнил известную каждому шимейцу повесть о Юки-онна, посчитав, что история снежного ёкая будет более понятна воронам и богине Морене. Однако закончив, он не увидел в лице Морены удовлетворения и, сделав минутную паузу, перевёл дыхание, чтобы начать новую песнь. Он хотел рассказать о красоте долины ветров, однако пальцы вдруг начали играть совершенно другое. И тогда Кадзуки понял, в чём дело. В руках у него была сацума-бива, когда сам же он чаще играл на гаку-бива. А сацума-бива была инструментом его наставницы камигакари, что стала прахом одним весенним днём. Она была настоящим мастером, и любимой её песней была Повесть о Покинутом Самурае. Её не принято было играть на празднествах и уж тем более перед богами, но Кадзуки уже озвучил первые ноты, так что прерваться было невозможно. Он поведал историю о самурае Ивао, сыне обычного крестьянина, дослужившегося до звания генерала у своего даймё. Жил он в тёмный период, когда Хинодешима страдала от феодальных воин и демоны чествовали на её землях. Ивао был благородным самураем, идущим по пути истинного воина, однако такие великие люди потому и остаются в истории, что жизнь их прерывается на пике своего сияния. Отряд Ивао долгие месяцы защищал границы территории своего даймё, а также прилежащую к ним деревню. С одной стороны — вражеское войско соседнего даймё, с другой — варварские набеги демонов. Днём Ивао воевал с людьми, ночью — с ёкаями. Мучительной была битва, выпила много сил, крови и веры как и крестьян, так и самих самураев. Однако Ивао не сдавался и с каждым рассветом продолжал отбивать атаки врагов. Приближалась зима, а часть рисовых полей была сожжена, обещая крестьянам голодную смерть. Тогда, устав от неопределенности, они решили взять всё в свои руки и обратились к генералу демонов с предложением. Они выдадут им генерала Ивао и весь его отряд из двухсот самураев, а он прогонит армию вражеского даймё. Так крестьяне предали Ивао, заманив его в ловушку демонов. Долго он боролся с ёкаями, пока не остался совсем один. Пронзенный ядовитыми когтями, он умер на горе побежденных ими ёкаев. Последнее, что он узрел перед смертью, — размозженные головы своих самураев; и демонов, вспарывающих животы мёртвым людям, устроивших пир прямо на поле боя. Разгневанный предательством, он стал злым духом и, вобрав в себя ненависть, которой было пропитано всё на этом поле, переродился зловещим демоном, перебил врагов, а позже разбил отряд соседнего даймё. Выполнив волю своего даймё, он отправился обратно в город к своей любимой жене и дочери. Однако, вернувшись, узнал, что его давно уже сочли мёртвым и жена теперь принадлежит лучшему другу, а дочь была отправлена на услужение в поместье даймё. Больно Ивао было от осознания, что никто не верил в его победу. Горестно оттого, что был предан людьми. И утопая в ненависти, он вернулся в деревню, уничтожил крестьян, а затем скрылся в горах, откуда ночами доносится плач самурая, что влекомый ненавистью пошёл против своих принципов. Плектра отыграла последние ноты, и в зале воцарилась тишина. Вороны стояли, словно каменные, и под звон качнувшихся кристаллов канделябр устремили свои взоры на богиню. Морена еле заметно улыбнулась краем своих губ, одобрив песнь. — Продолжай, — кивнула она. И Кадзуки продолжил музицировать в ледяном замке для богини зимы и смерти.

***

Песни Кадзуки эхом разлетелись по дворцу, призрачными отголосками достигнув стоящей недалеко башни. А по спиралевидной лестнице в этой башне глухо шагал Янис. Он почти сутки пролежал в обнимку с Кадзуки, зная, что согреть можно, прижавшись кожей к коже. Лишь немногим ранее ему пришлось высвободить мужчину из объятий и отправиться в эту башню. А в носу всё ещё гулял запах вистерии, руки ещё чувствовали твердую спину, губы ощущали мягкость чужих волос. Оттого Янис долго поднимался по лестнице — стоило сердцу болезненно сжаться, как он останавливался, упершись о ледяную стену, и долго пытался выровнять дыхание. Как только мысли очистились, а сердце забилось в привычном богатырском ритме, он достиг верхнего этажа и снова забыл о том, как дышать. У стола, стоя к нему спиной, смотрел в окно Тимофей. Он повернулся к другу и, смерив его недовольным взглядом, скрестил на груди руки. — Долго же ты шёл. Я уж думал, не дождусь тебя. — Тимошка, — вырвалось из Яниса, и он рванул к другу, заключив его в объятия. Тот был холоден, и грудь его не вздымалась, но Янис чувствовал, знал — это его Тимофей. Полностью он в этом убедился, когда получил тяжелым кулаком в живот. — Помнится, я предупреждал, что кастрирую тебя, если снова меня так назовёшь. — Да хоть четвертуй! — не смог сдержать радости Янис. — Я уж думал, не увижу тебя больше! Ты как тут оказался? Неужто в Ирий не пустили? — Янис похлопал друга по плечам, нервно сглотнул, отметив рваный шрам на шее, и, не удержавшись, снова обнял его. — Ещё б меня не пустили! — Тимофей вырвался из объятий, отошел обратно к окну и облокотился на стену рядом. — Меня уже и через Калинов мост перевели, и в телегу усадили, а привезли сюда. Сказали, мол, поговорить с кем-то должен. Я думал, может, барин какой важный, а это, оказывается, всего лишь ты. — Он блеснул глазами и дёрнул кончиком носа. — Из-за тебя я всё ещё тут торчу, так что давай, выкладывай, чего хотел! — Ничего… — Янис вдохнул побольше воздуха, подошёл ближе, встав рядом. — Тогда скажу я, — Тимофей щёлкнул Яниса по носу, а тот, округлив глаза, всё же посмотрел на него. — Я выиграл. — Выиграл? — Забыл? Тем вечером в таверне, перед твоим отъездом, мы заключили пари. И я победил. Янис углубился в курганы памяти, которые усердно выстраивал последние дни. Его пробрал смех, подхваченный висящими под потолком сосульками. Они упали под ноги, разбившись на мелкие кристаллики, и в них отразилось весьма довольное лицо Тимофея. — Брешишь! Чтоб ты, да Людку охмурил?! Ври больше! — Я хорош собой, у меня своя десятка, да и не выделываюсь я так, как ты. — Да-да, могучий воин. Вот только этого недостаточно. Бабы ушами любят, а из твоего рта либо ничего, либо помои одни. — Тебе откуда знать, чего бабам надо? Сам ни с одной женщиной еще не был. — Зато мужчин у меня побольше твоего было. И в любовных делах я смекалистее буду. — Это не одно и то же. — Что там любовь, что здесь. Какая разница? — пожал плечами Янис, а сам представил Людку, вспомнил мрачность на её лице и только теперь понял, отчего она чуть дух не испустила, когда о смерти Тимофея узнала. — Есть разница, — нахмурился Тимофей, и Янис пожалел, что снова завёл эту тему. — Ни один мужчина не останется подле тебя до конца. Это сейчас ты можешь развлекаться, пока тело позволяет. А как дряхлым стариком станешь, влечение тут же иссохнет, и что останется? Доверие. А между мужчинами бывает только дружеское, братское доверие. Оно отличается от чувственной привязанности мужчины и женщины. Ты со своим избранником потеряешь всякую страсть, и чем тогда ваши отношения будут отличаться от, например, наших? Янис не злился. Оттого ли, что дражайший, милый Тимофей сейчас стоял рядом почти живой, оттого ли, что спор этот продолжался между ними годами и он прекрасно знал, что ни один из них не откажется от своих убеждений. — Тем, что тебя я люблю по-дружески. — Назови имя хоть одного из своих прошлых мужчин, кого ты любил, — в ответ глупая улыбка Яниса да неловкий смешок. — Вот. Ни одного не любил, поэтому, вкусив их тела, остался с ними в приятельских отношениях. — Ты что же, Тимошка, хочешь потратить эту редкую возможность на такие разговоры? Попытки Яниса прервать неприятную для них обоих тему увенчалась успехом. Тимофей, по-видимому, и сам завёл её, лишь бы оттянуть момент да потомить внутри то настоящее, что он хотел сказать Янису. Лицо Тимофея омрачилось (насколько это возможно у мёртвого), отражение потускнело в кристаллике льда под ногами. — Боишься ли ты смерти, Янис? — спросил Тимофей. — Не боюсь, — мгновенно ответил богатырь. — А грезишь ли ты о ней? — Конечно же, нет, — усмехнулся Янис, думая, что это очередная подводка к шутке, но тут же затих, заметив серьезность на лице Тимофея. — Неужели ты… — Когда курдуши стали рвать меня на куски, я не сопротивлялся. А перед самым последним ударом сердца отчего-то тебя вспомнил и подумал, что вот уж ты изо всех сил бы цеплялся за жизнь. — Только не говори, что по этой причине ты за травой и отправился, — Янис грозно развернулся к Тимофею. — Нет, — успокоил он его. — Однако ожидал, что может произойти нечто подобное. И что самое удивительное, умирать, оказывается, не так страшно. Подумать только, а я ведь всю свою жизнь таким трусом был, а чего боялся — сам так и не понял. Янис растерянно поддался вперед, схватил холодное тело Тимофея за плечи и попытался прочитать его. Он окаменел, когда увидел в друге расслабленность и облегчение. — Разве твоя жизнь была настолько плохой? Отчего ты так желал смерти? Ты же мог спастись! Мог вернуться к нам! Пусть без руки или ноги, но зато живой! — накатившая злость вырвалась из Яниса отчаянным возгласом. Задрожали над головами сосульки, зашатался стоящий рядом стол. — Вот и я долго думал. Тебя жизнь похуже меня потрепала, но как бы я ни старался, у меня не получалось сиять так же, как ты. Вы с Алёшей удивительные, Янис. Вы смогли оправиться после встречи с Кощеем, а я — нет. — Алёша не винит тебя в своей слепоте, и я… — Знаю, — прервал его Тимофей, безвольной куклой качнулся в его руках. — Но и все последующие годы были для меня словно в тумане. Я с трудом просыпался, с трудом засыпал. Сейчас уже я не могу сказать точно, что именно давило на меня. Возможно, смерть отца, чувство вины за то, что чуть не потерял тебя, страх вновь встретиться Кощеем, жалость по отношению к Алёше, да и многое другое — всё это как-то само собой стало моей сущностью. — Ты никогда не говорил об этом. — Я же мужчина. Мне не положено. — Не положено ныть, как дитя малое, при любой возможности, а нам, друзьям, говорить обо всём должен был! — Почему ты злишься, Янис? — мягко улыбнулся Тимофей. И выражение это было настолько непривычным, что Янис на секунду усомнился в правдивости увиденного. Подумалось, что всё это колдовство какое, а не настоящий Тимофей. — Потому что…— Янис запнулся, не найдя подходящих слов. В голове всё перемешалось. Он и помыслить не мог, что все эти годы Тимофей пожирал себя изнутри и извелся настолько, что смерть от лап курдушей показалась ему благоговением. — Потому что не замечал ничего? — предположил Тимофей, и по блеску в малахитовых глазах понял, что был прав. — Даже заметь ты колебания моей души, всё равно ничего бы не изменил. С этим мог справиться только я. — Вместе… — «Вместе»? — Тимофей захохотал, и Янис выпустил его из своих рук. — Не строй из себя героя, Янис. Добродетель тебе не к лицу. Такое мог сказать только Алёша — наш Велесовый одуванчик, а ты всегда был приземленнее, и это мне в тебе и нравилось. Неужели ты веришь, что дружба способна вытянуть человека из болота, в которое он сам же себя загнал? Я бы утянул вас за собой. Потому что после тщетных попыток выбраться я потерял всякое желание бороться. Оттого и говорю, чтобы не осталось у вас никаких сожалений, ведь и у меня их нет. Ну, разве что, жаль, с Людкой так ничего и не вышло. Глубоким, трагическим безразличием веяло от Тимофея, что стоял перед Янисом. А сам Янис судорожно пытался вспомнить, когда же друг потерял живость в глазах, когда поддался желанию смерти. Стало ему смешно от собственной слепоты, а потом и от внезапного порыва дружеского благодушия. Тимофей заметил, как дёрнулись кончики его губ, и скрестил руки на груди, как делал всегда, когда оказывался прав. — Ну что, перестал строить из себя Алёшу? — Не настолько я бездушный, — неловко почесал затылок Янис. — Ну да, у тебя же их две, — язвительно усмехнулся Тимофей. Янис, привыкший к шуткам друга над своей двоедушностью, лишь наигранно рассмеялся в ответ. — Так значит, жить тебе осточертело, говоришь, — вздохнул он. — А что сейчас? Легче стало? Ушли твои думы тяжелые? — Нет. Как был по уши в дерьме, так в нём и остался. Надеюсь только, что в Ирие яблочко какое облегчающее найду. — И стоило оно того? — Конечно, стоило. Как бы я тогда понял, что после смерти от душевных проблем не избавишься? Вот, теперь и тебе это говорю. — Я как-то не спешу умирать. — Знаю. Такие твари, как ты, на удивление, живут долго. Однако вот тебе мой совет на прощание: Если в душе чужой разглядишь разлад, не пытайся его помирить. Слушать тебя никто не станет, а вина, что ляжет на твои плечи, закопает тебя заживо. Янис тряхнул головой, грозно сложил руки на груди и уверенно улыбнулся: — Не тому другу ты об этом говоришь. Но я Алёше передам, не переживай. И пусть ушей касался живой смех Тимофея, Янис не обманывал себя, понимал, что это последняя их встреча. Они перевели разговор на другую тему и прониклись беседой, как прежде, балансируя на краю обрыва между жизнью и смертью. А потом не осталось слов. Прощались у золотой телеги, запряженной белыми крылатыми конями. Долго обнимались, обменивались последними пустыми словами, лишь бы еще чуть подольше послушать друг друга. Так было в разы тяжелее. Лучше бы осталось, как есть. Лучше бы Тимофей ушел внезапно. Отпускать его было невыносимо, и Янис стал нести всякий бред в надежде, что живость его слов передастся Тимофею и склеит части тела, вернёт сердцу бодрость. — Стоит ли мне купить Иларии подарок за то, что она устроила эту встречу? — Янис поёжился, но не от ветра, а от грустной улыбки Тимофея. — Это не просьбе Иларии меня привели сюда, — ответил тот, усаживаясь в телегу. — А по чьей тогда? — А ты догадайся. Кони встали на дыбы, ударили копытами о землю, и искры разлетелись в стороны, растопив снег. Взмахнув крыльями, они умчались в тёмное небо, став солнечной стрелой. Янис не стал провожать их взглядом, а сразу направился в деревню дочерей Морены, где у колодца нашёл Богдану. Он молча взял её за руку и вложил в ладонь кошель с монетами. — За то, что помогла в последний раз увидеться с Тимофеем, — сказал он, глядя на девушку сверху вниз. — Мне не нужны деньги, — она попыталась отдать кошель обратно, но Янис сделал шаг назад, сжав кулаки. — Ты знаешь, как можешь отблагодарить меня. — Я не могу дать тебе этого. Богдана в сердцах бросила кошель на землю. Монеты яркой россыпью выпали на серый снег. — Что не так? Лицом не вышла, аль характер поганый? Я к тебе со всей душой, Янис, а ты даже смотреть на меня не хочешь! — взорвалась она. — Я уже говорил тебе, что меня не интересуют женщины. Янис почувствовал, как запульсировали виски. Безоговорочная готовность Богданы отдать всю себя Янису лишь отвращала его. Сколько бы раз он не говорил ей о своем нежелании быть с ней, она продолжала напирать, одаривая ненужными подарками и вниманием. Каждый раз, как Богдана навязывала ему свои чувства, он пытался вспомнить, каким же своим действием дал ей эту ложную надежду. Вот и сейчас Богдана не желала слушать. Она бросилась к Янису, прижалась к его груди и насильно поцеловала. Янис резко оттолкнул её, но воительница напала вновь, впиваясь ногтями в предплечья, забираясь под рукав, царапая метку богатыря. Если бы не Илария, окатившая Богдану колодезной водой, она бы кожу с Яниса сорвала, лишь бы оседлать его. — Сучка, — прошипела Богдана, зло зыркнув на Иларию. — Как всегда, очень вовремя, — приободрился Янис и обратился к Богдане. — Благодари её за то, что она тебя чистой водой облила, а не помоями с отхожего места, как это однажды сделала ты. Янис собрал разбросанные монеты, поставил кошель рядом с намокшей Богданой и последовал за Иларией, еле сдерживаясь, чтоб не обнять её в благодарность. Но он прекрасно знал, что девушка за это ему руки отрежет, даже глазом не моргнет.