Под тенью вистерии

Через три дня и две ночи Илария вновь появилась у главных дверей дворца богини Морены. Стоявшие недалеко караульные молча приветствовали её, моргнув на секунду дольше. За спиной захрустел снег, и по запаху крыжовника, долетевшего до неё, Илария сразу узнала подошедшую Валерию — самую старшую из дочерей Морены. — Ждёшь гостя из Хинодешимы? — спросила девушка. На правом её плече щёлкнула золотым орешком белка, на левом защебетал снегирь. — Прошло уже три дня. Возможно, он не выжил. — Выжил. Янис же ещё дышит, — ответила Илария и, взглянув на двери, отошла к Валерии. — Сразу же отправитесь в путь? — Валерия спустила с плеча белку, задумчиво погладила её хвостик и тяжело выдохнула. — Вас что-то не устраивает? — предположила Илария. — Не устраивает, — снегирь на плече встрепенулся и улетел на ветку замёрзшего клёна. — Илария, тебя вот уже несколько месяцев как нет. Ты убедилась в том, что Есении больше нет в Горденольском Царстве, так, может, стоит остановиться? Много дел накопилось за время твоего отсутствия, — Валерия говорила беззлобно, скорее, поучительно, как надоедливая старшая сестра. Илария сдвинула брови к переносице, открыто выразив своё недовольство. — Работорговцы похитили Есению и продали её в чужую страну. Я должна найти её. — Ей уже восемнадцатая весна идёт. Она больше не маленькая девочка. — Она там совершенно одна. С ней может произойти всё, что угодно. — Вот именно. Возможно, она уже мертва, — резко отрезала Валерия. Илария не растерялась. Голос её стал твёрже обычного: — Тогда я верну её тело и душу. Валерия непоколебимой ледяной скульптурой стояла рядом. Только плащ слегка развевался на ветру. Даже караульные поёжились, чувствуя недовольство старшей. — Не слишком ли ты стараешься ради обычной девчонки? — приподняла одну бровь Валерия. — Она даже не одна из нас. Она не дочь Морены. — Но она дочь Марины. А Марина одна из нас. — Была одной из нас, — исправила её Валерия. — Марины нет уже семь лет. Не будь такой слабой, Илария. Не отрицай смерть, ты же знаешь, она не любит, когда её игнорируют. — Марина оставила Есению нам, мы за неё в ответе, — проигнорировала её замечания Илария. — Не мы, — замотала головой Валерия. — Мы для Есении — никто, так же, как и она для нас. Лишь по твоей просьбе матушка Морена позволила оставить Есению в Нави и дала ей свой кристалл, который все эти шесть лет защищал её от мороза и смерти. Только её родители за неё в ответе. Но ни Марина, ни Добромир не поняли это, когда решили подарить ей жизнь. — Они оба погибли в бою. — Марина погибла с честью, — согласилась Валерия и даже закивала головой. — Она до конца выполняла роль воительницы матушки Морены, прекрасно зная, что есть человек, который позаботится о её ребёнке. И этим человеком должен был быть Добромир — отец Есении, а не ты. Но Добромир пренебрёг своими обязанностями и рискнул жизнью, уйдя на войну, как будто бы никто от него не зависел. Знаешь, что он мне сказал, когда я вела его душу через Калинов мост? Чтобы я позаботилась о его дочери. В нём не было ни капли сожаления. Он был рад, что отдал жизнь за благополучие своего города. Хотя умер даже не на поле битвы, а самовольно утопился в проруби, чтобы не быть тяжким грузом для остальных дружинников, когда они в снежном лесу месяц плутали. Его желание стать героем оказалось выше чувства ответственности за собственную дочь. Илария прекрасно знала это, оттого слушать правду было невыносимо. Однако начинать драку с Валерией прямо перед самым дворцом было сродни неуважению к богине Морене, так что пришлось сдержаться. Валерия же, заметив колебания в Иларии, решила надавить сильнее: — Мы открыли Есении тайны дочерей Морены. Заботились о ней, как о своей. Но она ослушалась нас, и вот что в итоге случилось. Сколько раз мы говорили ей не ходить на болото? В похищении Есения виновата сама, и она уже достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои действия. — Вы никогда не отличались любовью к окружающим, — съязвила Илария. — Я не Ладная Дева, чтобы любить каждую тварь ползучую. Илария отвернулась в сторону, дав понять, что не желает больше продолжать их диалог. К счастью для неё двери в этот момент открылись, и из дворца вывалился густой молочный туман, а в нём темнел высокий силуэт богини Морены, и рядом, еле заметно, проглядывался силуэт Кадзуки. Дочери Морены синхронно склонились перед богиней, которая рукой подтолкнула вперед Кадзуки, а сама сделала лишь один небольшой шаг за пределы дворца. С позволения богини, Илария и Кадзуки направились к ледяным воротам, к выходу, а Валерия осталась подле Морены, смотря уходящим вслед. — Так и не получилось отговорить её? — от голоса Морены затрепетали ветки деревьев, вниз посыпались хлопья снега. — Не получилось, — ответила Валерия. — С ней ничего не случится на чужой земле, не переживай. Коли Есению не сможет вернуть, так хоть урок извлечёт из этого путешествия. Не дожидаясь ответа, Морена махнула подолом своего платья и вернулась в замок. А искры, оставшиеся висеть в воздухе, устремились в небо, став очередными звёздами.

***

Морозный воздух щипал щёки и бодрил уставшее тело. Кадзуки был вымотан. За эти три дня ему удавалось поспать только в те редкие минуты, когда Морена отвлекалась на донесения своих генералов. Как только заканчивался отчёт, она манила Кадзуки пальцами, туго обтянутыми кольцами, и он вновь начинал музицировать. Плечи и спина ужасно устали от напряжения, а пальцы стерлись в кровь. Однако ничего из этого не омрачало, а даже немного вдохновляло. Оттого настроение у Кадзуки было неплохим, весьма возвышенным и в меру бодрым. Но оно моментально рухнуло к ногам, как только перед ними появилась Богдана. Девушка больше не бросалась с обвинениями, но всем своим видом показывала, что ни к Кадзуки, ни к Иларии она симпатии не питает. — К кострищу идёте? — прищурилась Богдана. Они столкнулись в тёмном проёме меж двумя избами, из-за чего обойти её было невозможно. — К кострищу, — отозвалась Илария. — Будь добра, отойди с дороги. Богдана пошире расставила ноги и взмахнула головой, откинув косу за спину. — Значит, ты по прежнему хочешь ехать в Хинодешиму, — скептично бросила Богдана. — Неужто смуты в тебе столько скопилось, что ты против воли Валерии решила пойти? Богдана явно пыталась спровоцировать Иларию, но та оставалась непоколебимой глыбой и сдвинула её в сторону. — Слушать меня не желаешь? — фыркнула Богдана. — Напыщенная дура. Строишь из себя хуй пойми что. Не пойму, отчего Валерия продолжает тебе всё прощать? Надеюсь, ты её своей пиздолюбовью не заразила. Кадзуки заметил, как Илария рефлекторно потянулась за охотничьим ножичком, висящим на бедре. Но её рука остановилась прямо у рукояти, и, стиснув зубы, Илария сделала ещё шаг вперёд. А Богдана не сдавалась. Язык у неё был без костей, вот и говорила всё, что думала, и о чём не думала тоже говорила: — А я думала, тебя только Ладные Девы привлекают. Или ты к любой пизде тянешься? Как представлю, аж тошно становится. Словно рыбы тухлой объелась, — и Богдана издала демонстративный звук, будто вот-вот собиралась проблеваться. Но, не получив никакой реакции, Богдана лишь насмешливо вздохнула и прошла мимо Иларии, толкнув её плечом. — Держись подальше от Иларии, — обратилась она к Кадзуки. — Иначе заразишься от неё кое-чем пострашнее моры. Она — язва, и всех окружающих язвами делает. Богдана ушла вперед, раскачивая бёдрами и довольно хихикая себе под нос. Кадзуки с Иларией постояли еще несколько секунд, а после пошли дальше. — Кажется, я сейчас услышал то, что слышать не должен был, — кашлянул в кулак Кадзуки. — В следующий раз я отрежу тебе уши, — спокойно произнесла Илария. — Давай без лишней крови. — Хм, — поджала губы Илария и ускорила шаг. Кадзуки бросил оценивающий взгляд на её сжатые кулаки и спросил: — Почему ты ничего ей не ответила? Она явно хотела оскорбить тебя. — Потому что тогда всё дошло бы до клетки. Проигрывать Богдане я не намерена, но и выигрывать не хочу. Моя победа только усугубит наш конфликт, а он сейчас никому не нужен. Они миновали избы, прошли через ворота, и сквозь туман стал различим большой костёр, вокруг которого собрались дочери Морены и прочая нежить. Прежде чем подойти ближе, Илария резко остановилась и грозно зыркнула на Кадзуки. В тусклом отблеске костра, отражающегося от белого снега под ногами, лицо Иларии было устрашающим. — Не задавай мне больше таких личных вопросов, — сказала она. — Не буду, — учтиво кивнул головой Кадзуки и заметил, как расслабились плечи Иларии. А затем стало совсем уж не до Богданы и испорченного ею настроения. Впереди, где разгорался большой костёр, происходили гулянья. Воительницы под ручку с нежитью распивали медовуху, играли в игры, водили хороводы и громко, почти до оглушения спорили, пели песни и просто вели праздные разговоры. Илария провела Кадзуки к поваленному ясеню, где получила от старшей дочери Морены чарки с медовухой и немного мяса. — Ешь, — сказала она, всучив Кадзуки еду, и сама села рядом, осушив до дна чарку с медовухой. Кадзуки послушно принялся трапезничать, но постоянно отвлекался на происходящее вокруг. В бурном водовороте танцующих, играющих и кружащихся существ взгляд зацепился за рыжую голову Яниса. Тот играл в зернь с волчьим пастырем и скарбником, и, судя по довольному лицу, выигрывал. С возгласом «Расчехляйтесь, уважаемые!» он забрал выигрыш и, встав с пня, направился к Кадзуки и Иларии, попутно выхватив медовуху. — Смотрите-ка, жив! — Янис плюхнулся рядом, и от его веса затрещал ствол чуть подгнившего ясеня. — Видать, Морене понравилась твоя игра. Что ты для неё исполнил? Песнь о потерянном зеркале принцессы Акико? Кадзуки неподдельно удивился познаниям Яниса, а потом вспомнил, что сам ведь писал ему об этой песне и о том, как гордился тогда, что смог в короткие сроки выучить её. — Не думал, что ты запомнишь, — Кадзуки спрятал ухмылку за гранью чарки и хлебнул немного сладкой медовухи. Янис сразу стушевался, хохотнул и повернулся к Иларии. Та, поймав на себе его умоляющий взгляд, сменила тему разговора. — В зернь играл? — спросила она так, будто ей и вправду интересно. — Выиграл? — Конечно, — гордо ответил Янис. — А что ставил? — Кадзуки. Кадзуки чуть поперхнулся медовухой и зыркнул на Яниса, утирая рукавом пролитые капли. — Ты не можешь ставить меня. — Ещё как могу. Ты здесь лакомый кусочек. Только посмотри, как на тебя нечисть слюни пускает, — Янис вскинул рукой, обводя горящие глаза нежити, устремленные в их сторону. Незаметно для Кадзуки он опустил руку за его спину и злобно посмотрел на проходящего мимо волчьего пастыря, облизнувшего свои губы. — Чего зенки пялишь? Иди куда шёл, а то одним браслетом не отделаешься. Я тебя и в зернь, и во что угодно обыграю. — Зернь — игра на удачу. Почему ты его на кулачный бой не вызвал? — Да брось, подгрибовничек, я бы не проиграл. Ну уж если бы такое случилось, то я бы просто зарезал его и вернул тебя. Делов-то, — лениво пожал плечами Янис. Неожиданно Илария толкнула Яниса в ногу, и тот, отвлекшись, повернулся назад. Из плотной толпы вышла вперёд высокая фигура Богданы, которая направлялась к их ясеню. Остановившись в нескольких шагах, она схватила под руку пьяную воительницу с самым звонким голоском, прошептала ей что-то на ушко, и та, воодушевившись, принялась запевать «Чёрного Селезня». Повставали со своих мест воительницы и нечисть, взялись за руки и выстроились хоровод водить. Яниса насильно утащили, приговаривая: «Ну что ты, Янис, навещаешь нас редко, так не обидь, потанцуй с нами!». Обступили его со всех сторон, выпихнув в центр хоровода, и стали кружить да песнь запевать. А народ всё собирался, расширяя круг, пока кто-то не подхватил и Кадзуки, заставив его танцевать с ними. Кадзуки не знал ни слов, ни движений, однако быстро подстроился и влился в хоровод. «Селезень, чернь косастый, утеха моя» — пронеслось над ветками рябины, над пылающим кострищем, под чёрным небом. С центра хоровода отозвался «жених» голосом Яниса: — Пора молодцу жениться на душе ли вдовице? И в центр выбежало несколько воительниц, намеренно спотыкаясь и хромая, изображая старушек. А вернувшись, вновь запел хоровод. Стали к Янису по очереди девушки выходить, танцевать с ним, а он наигранно оценивал их и отмахивался рукой, мол, не та, не по душе ему. Дошла очередь и до Богданы. С важным видом она уже отпустила чужие руки, когда в центр был выброшен Кадзуки. А за спиной послышался еле уловимый шёпот: — Дурёха, не его очередь же. Да и он мужчина! Зачем толкнула? — Как мужчина? А чего волосы тогда такие длинные? Кадзуки сразу сообразил, что его по ошибке толкнули в центр хоровода, и уже хотел вернуться обратно, когда заметил искрящиеся ненавистью глаза Богданы. Тогда он понял, отчего девушка так враждебна к нему и к Иларии. И зачем песню про жениха завела, и зачем других подтолкнула Яниса этим самым женихом выбрать. Стало смешно, одолело непреодолимое желание проучить Богдану, чтоб ей больше неповадно было так к другим относиться. Из центра Кадзуки не ушел. Стал танцевать вокруг Яниса, пытаясь взглядом послать ему намёк, чтобы тот понял затею и не отмахнулся от него. Движения были плавными, летящими. А широкие рукава каригину взмывали в воздух крыльями, готовые вот-вот оторвать от земли. В хороводе снова шёпот проснулся: — Ты посмотри, настоящий селезнь, и косы чёрные. — Какой селезень. Это лебедь. Понял Янис задумку Кадзуки или нет — не важно. Важно то, что он, завороженный кружащимся рядом Кадзуки, одним движением развязал свой пояс и, встряхнув им, обхватил Кадзуки за талию, притянув к себе, и связал их, затянув пояс за спиной, чтобы никуда не улетел этот изящный лебедь. Запел хоровод: «Женись, женись, надежа моя!». Кадзуки не выдержал и расхохотался. Весело ему было, настолько, что позабыл он обо всем, и легко ему было до щекотки в душе. Ничего сейчас не тревожило, даже руки Яниса, со странной силой притягивающие его все ближе к себе, удивительно манили. А уловив за плечом богатыря недовольный взгляд Богданы, Кадзуки настолько разгорелся, что захотелось вновь пуститься впляс. — Мы должны поцеловаться, — послышался голос Яниса, и Кадзуки поднял на него свой взгляд, только заметив, насколько близко они стояли. Блеснули перед ним малахитовые глаза, сузился немного зрачок и покрылись золотистым ореолом, словно внутри плавилось солнце. — Такие правила. Ты теперь моя невеста. — Невеста, значит? — поднял одну бровь Кадзуки и властным, уверенным движением руки притянул Яниса за шею, касаясь губами его губ. Одного лёгкого поцелуя должно было хватить. Кадзуки готов был отбиваться от ударов опешившего Яниса — в дрогнувших губах читалось непонимание. Он явно ввёл богатыря в ступор своим действием. Даже если Янис изначально шутил о поцелуе, Кадзуки шутить не стал. Стоило ему немного отдалиться, как пояс на талии затянулся туже, вынудив вплотную прижаться к Янису. А когда он хотел оттолкнуться руками, в приоткрытые губы проник горячий язык, поделившись своей сладкой слюной. Когда их языки коснулись друг друга, оба замерли, словно закованные в лёд. Лица воительниц и нечисти смешались с снежным покровом ночи, голоса для них стихли, и остались только они. И в этом безмолвии ощутима была только кровь, бурлящая в их жилах. Язык Яниса перекатился к грани языка Кадзуки, пробуя его на вкус, исследуя. Такие действия отозвались дрожью в позвоночнике и на затылке, и, чтобы не отступать, Кадзуки поддался вперед, выполняя те же действия. Кадзуки, почти не дыша, прислушался к своим ощущениям. Вспыхнуло жаром желание прильнуть ещё ближе к телу Яниса, от которого так веяло теплом. Хотелось почувствовать своей грудью его жадно бьющееся сердце, скользнуть пальцами по плечу, зарыться в рыжие волосы. То ли усталость, то ли хоровод, то ли медовуха — неизвестно, что именно сорвало с него покров скромности и спокойствия. Одно было точно — Кадзуки сейчас желал этого, почти так же, как тогда, в бане. Но тогда получилось сдержаться, а сейчас он чувствовал неописуемую легкость, оттого душа трепетала и капризничала. Янис будто бы понял его: стал целовать требовательнее, и от этого совсем поплыл разум. Кадзуки отвечал ему, не желал поддаваться, но откровенно нападать не стал, всё ещё помнил, что вокруг множество глаз. Вкус его губ оказался настолько сладок, что с каждой секундой хотелось больше. Возможно, это долгое одиночество или тоска по близости приукрашивала их объятия, но Кадзуки почти с жадностью впивался в Яниса, тайно ликуя, чувствуя, что и Янис тянется к нему в ответ. Только когда ритм песни стал замедляться, они пришли в сознание и разорвали поцелуй. Холодный воздух обжёг влажные губы, и через бьющуюся в ушах кровь слышны были последние строчки песни. Кадзуки не отводил взгляд от малахитовых глаз, надеясь так показать своё безразличие, но его покрасневшие уши, выглядывающие из-под чёрных волос, выдавали в нём вскипевшую кровь. Секунда тишины, и воздух взорвался смехом и возгласами танцующих. Из-за оглушающего шума Кадзуки не сразу сообразил, что Янис уже развязал свой пояс, взял Кадзуки за запястье и увёл его подальше от кострища. Тишина вернулась, только когда они отошли достаточно далеко — туда, куда не дотягивается рыжий свет костра, где всё спокойно и единственным источником тепла являются они сами. Янис отпустил руку Кадзуки, рухнул на корточки и умылся снегом. Кадзуки наблюдал за ним сверху, возвращаясь взглядом к губам, которые, оказалось, очень приятно целовать. Руки под рукавами каригину нещадно горели, и хотелось распахнуть накидку, потому что воздуха катастрофически не хватало — с каждым вздохом в нос влетал запах кожи Яниса, а от него уносило сознание. Прокралась мысль повалить Яниса на этом снегу, впиться в его губы, чтобы тот не успел отвергнуть, и отдаться ему, забив на осторожность и на последствия. Но вместо этого Кадзуки сделал глубокий вдох, сомкнул руки за спиной в замок и выпустил изо рта пар, вглядываясь в тьму перед собой. — Такие вот у нас, в Горденольском Царстве, танцы, — немного неловко проговорил Янис, выпрямившись рядом. Они не глядели друг на друга. Слишком стыдно. Слишком опасно. — Весёлые танцы, — кивнул Кадзуки. И стали они похожи на неловких знакомых, встретившихся совершенно случайно. Стояли молча на снегу, в объятиях красных веток рябины. Впереди, во мраке, мерцал белёсым снег и кое-где вспыхивали каплями крови ягоды барбариса, покрытые льдом. Внезапно пошёл снег. В Нави он так просто не таял, как в Яви, и Кадзуки удалось ладонью словить пару снежинок. Пока он рассматривал их причудливые узоры, Янис, стоящий рядом, разглядывал их мерцание в его чёрных волосах. Слышно было, как переминался с ноги на ногу Янис, как хрустел под ним снег, как нервно, до хруста в пальцах, он сминал рубаху. А Кадзуки не оборачивался, потому что сердце еще не успокоилось, а смущаться перед Янисом очень не хотелось. Янис подошёл ближе, мягко скользнул под рукав Кадзуки, неловко хватаясь за его пальцы, и без лишних слов увёл его куда-то дальше вглубь леса. А Кадзуки не осмелился полностью взять его за руку. Если уж пальцы пылали, словно в огне, то что станет со всей рукой? Так и шли, сцепившись кончиками пальцев, дальше в сумрак ночи. Издали послышался тоненький перезвон, словно дюжина стеклянных колокольчиков затрепетала от легкого ветра. И спина Яниса, идущего впереди, утонула в голубовато-серебристом свете. Он остановился, развернулся к Кадзуки и отпустил его пальцы, указывая на растущие вокруг клумбы ледяных цветов. Кадзуки дар речи потерял от красоты хрупких на вид бутонов. Он сел перед ними на колени, осторожно провёл пальцами и охнул — ведь и правда сделаны из льда. — Если нравится, можешь сорвать себе парочку, — сел рядом Янис. — Разве можно выносить что-то из Нави? — Эти цветы можно. Это я их посадил…Что? Не веришь мне? — Никогда бы не подумал, что ты увлекаешься таким. — Ну, не то чтобы увлекаюсь. Так получилось. Янис сел рядом, обнял себя за колени, уложил на них голову и наблюдал, как Кадзуки разглядывал выращенные им цветы, как тщательно выбирал, какой бы сорвать, и как его пальцы с профессиональной ловкостью, не потревожив соседние бутоны, сорвали один ледяной цветок. Тот жалобно задрожал в его руках, и Янису на секунду захотел стать этим цветком, чтобы его так же бережно поднесли к карминовым губам. Кадзуки сейчас казался ему невесомым, далеким и почти недоступным. Он скользил по нему взглядом, пытаясь определить природу своих возникших чувств, разобраться в себе, потому что наобум кидаться на него не хотелось. Красота ледяных цветов рядом с Кадзуки ощущалась особенно остро в этот миг готовности к душевному отклику. И сколько бы раз Янис ни смотрел на них, такой прелести раньше никогда не замечал, а сейчас будто прозрел и увидел — и вправду, красота неописуемая. — Ты словно Северное Сияние, — вырвалось у него мягким голосом, и сердце сжалось в ожидании реакции. — Что такое Северное Сияние? — спросил Кадзуки, повернувшись к Янису. — Неужели у вас в Хинодешиме его нет? — Нет. — Я покажу тебе. Ты должен это увидеть, — воодушевился Янис и даже выпрямился от возбуждения. — Никто не знает, как оно возникает, но иногда ночью можно увидеть сияющие волны в небе. Когда ты приедешь к нам в следующий раз… — Я больше не приеду, — с натянутой улыбкой перебил его Кадзуки. — Я стану синтаем, а значит, не смогу покинуть Хинодешиму. — Тогда давай отправимся на поиски Сияния прямо сейчас. — Я должен стать синтаем до двадцати семи. — Ещё есть время. — А как же сестра Иларии? Она ведь тоже не может ждать. Янис сжал кулаки от досады. — И что, ты просто станешь птицей в клетке? — нахмурился он. — Зато клетка будет золотой. — Не похоже, чтобы ты был этому рад. Кадзуки на это лишь хмыкнул и попытался улыбнуться. — Тогда я узнаю, как вызвать это Сияние, и привезу тебе в Хинодешиму, — решительно сказал Янис. — Пхах, а если это проделки какого-то бога? — Я привезу бога, — молниеносно ответил Янис. — Что ж, буду с нетерпением ждать. Он спрятал улыбку за рукавом, но смех вырвался наружу и приятно отогрел уши Яниса, который в самом своём сердце запечатлел это обещание. Вскоре страсть и вожделение улеглись, уступив место навеянному безмятежной мрачностью Нави спокойствию и нежности. Еще некоторое время сидели, спрятавшись в кустах, разглядывая цветы. Точнее, ими любовался Кадзуки, а вот Янис в таком ничего забавного не находил. Зато Кадзуки разглядывать оказалось куда интереснее. И мог он так просидеть еще долго, пока ноги не затекли и над головой не пролетели филины, оповещая, что пора бы уже возвращаться. У кострища уже почти никого не осталось. Только две тени, завидев их, двинулись с места. Одной из них была Илария, а другая — Богдана, которая выглядела, как злая собака. Она встала перед Кадзуки, злобно взглянула в его невозмутимые глаза и бросила под ноги заржавевший нож. — Завтра на рассвете мы сойдёмся в битве в клетке, — пригрозилась она. Кадзуки, не опустив взгляда, носком ботинка откинул нож в сторону, принимая её вызов. Лицо его всё ещё оставалось невозмутимым, а сам он довольно хихикал внутри. Это именно то, чего он добивался.

***

В Нави не сияло солнце. Понять о том, что наступил день, можно было по перламутровым лучам полной луны, скользящей по чёрному небу. В тот день её лучи особенно ярко сверкали на кромке снега, застывшей на куполообразной крыше клетки для спарринга. — Волнуешься, подгрибовничек? — возник за спиной Янис. — Богдана сильнее Иларии? — спросил Кадзуки, передавая Янису маленького подгрибовничка, который наотрез отказывался вылезать из рукава каригину. — Нет, конечно же! — Тогда и волноваться не о чем, — невозмутимо ответил Кадзуки. Богдана уже ждала его в клетке. Он на самом деле не волновался. Зато в нём бурлило совершенно другое чувство — чувство превосходства. Кадзуки понимал, что это не самая лучшая его черта, но иногда ему хотелось загасить запал нахальных людей, таких, как Богдана. Так как девушка выбрала для спарринга кулачный бой, Кадзуки пришлось оставить свои тэссэн и танто, а кагура-судзу он уже давно не вынимал из походного мешка. Встав перед Богданой на протоптанной чёрной земле, он собрал руки в замок за спиной и поднял голову вверх, щурясь от ярких лучей луны. — Бьёмся до того, пока противник не сможет встать с земли, — скомандовала Валерия. Кадзуки кивнул, и повернулся к Богдане, одарив её легкой улыбкой, которая так и говорила: «Я не посмотрю на то, что ты женщина». Будь на его месте самурай, он бы отказался биться с девушкой, пусть даже и с воительницей, но Кадзуки самураем не был и никакого кодекса воина не чтил, а значит, мог без зазрения совести позволить себе поднять руку на Богдану. Валерия стукнула булавой о прутья клетки, объявив о начале спарринга. Вниз посыпался снег, став струящейся стеной. Богдана с боевым кличем рванула вперед, занеся над головой кулак, но Кадзуки, не расцепляя рук за спиной, легко увернулся, переступив с ноги на ногу. Зрители оживились, зашептались и подошли ближе к прутьям, чуть ли не наваливаясь на них. — Скажи мне, Богдана, за что мы боремся? — спросил Кадзуки, парировав ещё один удар. — Завали ебало. Я с тобой быстро разберусь, а то боюсь, как бы тоже не заразилась. Ты, видать, от Иларии нахватался, раз вчера полез к Янису целоваться, — гнева в ней было немерено, и он сочился из неё беспорядочными ударами, даже волосы немного встали дыбом и пар повалил из ноздрей. — Ах, так вот что ты имеешь в виду, — с лицом мудреца закивал Кадзуки и вновь увернулся от удара. — Что же, по-твоему, любить человека своего пола — болезнь какая. — Мне нет дела до того, кто с кем трахается, но женщина должна любить мужчину, а мужчина — женщину. — Что ж, это твои убеждения, — Кадзуки скользнул Богдане за спину и легонько толкнул её коленом в спину. Та качнулась, упала на четвереньки, и вместо того, чтобы уложить её полностью, Кадзуки присел перед ней на корточки, чтобы заглянуть в багровое от раздражения лицо. А затем он чихнул прямо на неё и дьявольски улыбнулся. — Ну всё, теперь ты тоже одна из нас. Богдана рассвирепела пуще прежнего. Кинулась на Кадзуки, а тот, будто танцуя, скользил по чёрной земле, уворачивался и лишь изредка ставил подножку или толкал ладонью, а то и коленом. Собравшиеся вокруг начинали шуметь, требовать зрелища. Послышались смешки, перешептывания стали громче, и теперь уже никто не шушукался друг с другом, а открыто выражал свои мысли касательно спарринга. — Я и не думал, что Кадзуки настолько жестокий, — блеснул глазами Янис, не в силах оторвать взгляда от камигакари. — О чём ты? Он ещё ни разу её не ударил, — спросила Илария и нахмурилась, заметив, с каким восторгом тот за всем наблюдал. — Вот именно. Он мог вырубить Богдану ещё в самом начале, а вместо этого открыто показывает разницу в их силе, унижая её перед своими же сёстрами. Он даже рукава не подвязал, чем открыто демонстрирует своё неуважение к противнику. — И как долго он собирается так играть с ней? — Видимо, пока не наскучит, — усмехнулся Янис. — Эй, Кадзуки! — крикнул он, привлекая внимание камигакари. — Заканчивай! Нам ехать пора! Кадзуки полностью развернулся к Янису, и, даже не смотря на Богдану, смог остановить её удар. — А что мне за это будет? — спросил он намеренно громко, чтобы Богдана услышала, и улыбнулся при этом так лукаво, что даже Янис дар речи потерял. Заметив замешательство на лице богатыря, Кадзуки закатил глаза и вновь вернулся к Богдане. Внезапно заговорила Валерия. — Чтобы ускорить процесс, бейтесь на глефах. Она кинула в клетку две деревянные имитации глефы. Кадзуки нехотя поднял оружие. Ему показалось неразумным менять стиль прямо посреди боя. Однако он своего уже добился — проучил Богдану, и решил, что пора бы уже заканчивать. С глефой Богдана выглядела увереннее. Она кинулась на Кадзуки, встретившись с его глефой. Мужчина сделал шаг ближе, оказался совсем рядом с её лицом и с издёвкой прищурил глаза. — Сила, увы, решает многое. Так что, если хочешь тявкать на кого-то, убедись, что он слабее тебя. Он отпустил свою глефу, схватил Богдану за руку и надавил на пальцы так, что её прошибло острой и резкой болью. Она чуть вскрикнула, но вовремя прикусила язык и, выронив оружие, упала на колени. — Что ты сделал?! — выкрикнула она, прижимая онемевшую руку к груди. А Кадзуки смерил её холодным взглядом, махнул рукавами каригину и покинул клетку под всеобщее молчание. Длилось оно недолго. Спустя пару секунд все загалдели еще громче, обсуждая спарринг, и никто не мог понять, что произошло. — Ты что, руку ей сломал? — спросила Илария, догнав Кадзуки. — Нет, а надо было? — Кадзуки уже готов был повернуть обратно, но Илария резко остановила его. — Нет, не надо. — Что это было, подгрибовничек? — Янис перехватил его и тут же стал осматривать руки в поисках колдовской печати. — Опять твоя кашеварская магия? — Это приём техники ситодзюцу, — посмеялся Кадзуки и позволил Янису дальше осматривать свои ладони. — Тот самурай научил? От упоминания Исаму всё настроение покатилось по наклонной. Кадзуки вырвал ладони, забрал с плеча Яниса подгрибовничка и спрятал его в рукав. — Нам пора в путь, разве нет? — проигнорировал его вопрос Кадзуки. Кадзуки не мог точно знать, перестанет ли Богдана после этого доставать каждого, кто хоть на метр подойдет к Янису. Её ревность казалась ему глупой и безосновательной, а то, что она из-за этого портила всем настроение, бесило его еще больше. Он знал, что они больше не увидятся, но очень уже хотелось оставить после себя хоть какое-то впечатление. Богдана осталась позади и станет одним блеклым воспоминанием, как и снежная Навь, как и солнечное Горденольское Царство. Этот капризный порыв был внезапным и случился лишь потому, что Кадзуки ощущал некую свободу, пока был в Горденольском Царстве, но ещё немного, и они окажутся в Хинодешиме, и станет тесно в собственном теле, станет душно от собственных мыслей.

***

Кадзуки первым вернулся в избу и почувствовал запах хасиридокоро. Он вытащил из мешка благовония, проверил, далеко ли Янис с Иларией, и зажёг палочку, устроившись в углу избы. Сизый дым потянулся тонкой струйкой вверх, вычерчивая в воздухе очертания Хиромицу. — Хиромицу-сан, — поприветствовал наставника Кадзуки и слегка напрягся. Если же Хиромицу сам связался с ним через траву хасиридокору, то, значит, что-то случилось. — Кадзу-чан, как тебе в Горденольском Царстве? — с неподдельным любопытством спросил Хиромицу. — Если не считать колдунов и нечисть, что постоянно хочет меня съесть, то весьма неплохо. Я бы даже сказал...весело? Здесь есть на что посмотреть, что изучить. И горденольцы по натуре очень интересные люди. В общем, как говорят, умом Горденольское Царство не понять, только душой. — Правда? Вот и славно, — быстро проговорил Хиромицу. — Тогда оставайся там. — Что? — нахмурился Кадзуки. — Не возвращайся в Хинодешиму, Кадзу-чан. — Хиромицу-сан, я вас как-то обидел? О чём вы говорите? А как же церемония инициации? — А зачем она тебе? Хачиман-ками мужеложство не прощает и тебя уже точно не выберет. Да и другие верховные боги никогда не были в тебе заинтересованы. Повезёт, если ты станешь синтаем хотя бы маленького бога бедности. А так, шанс того, что ты станешь изгоем, очень велик. Пустой, не выбранный никем синтай обречён влачить жалкое существование. Тебе оно уж точно не надо. Так что даже не пытайся. Кадзуки уже привык к таким острым словам со стороны Хиромицу, но правда всё равно неприятно резала по сердцу. — Я всё ещё могу попытаться, — стиснул зубы Кадзуки. — Пусть и не верховного, но я стану синтаем бога и достойно проживу жизнь камигакари. — Ты ведь не хочешь этого. — Вы знаете, что бывает, когда я иду на поводу у своих желаний. Как бы я ни хотел, от сущности камигакари мне не сбежать, поэтому я должен выполнить своё предназначение. — Не должен, — отрезал Хиромицу. — Надеюсь, ты услышал меня, Кадзу-чан. Не возвращайся в Хинодешиму. — Хиромицу-сан! — выкрикнул Кадзуки, и палочка потухла, упав пеплом к его ногам, а образ наставника рассеялся в темноте избы. От хасиридокоро кружилась голова. В помутневшем сознании Кадзуки цеплялся за слова наставника и пытался понять их смысл. Почему он сказал ему не возвращаться, когда Хинодешима уже так близко? И разве может он повернуть назад, отказавшись от своей, пусть и маленькой, но хоть какой-то цели. Нет, он должен вернуться в столицу, должен стать синтаем и должен постараться сделать всё ради Минору и Риэ и ради своего уже бывшего клана. К тому же Кадзуки пообещал Янису и Иларии помочь с поиском Есении. А обещания он всегда старался выполнять. И как это обычно случается, когда тебе говорят не трогать какую-то вещь, возникает непреодолимое желание прикоснуться к ней. А ко всему этому, Кадзуки не отличался идеальной дисциплиной, и, раз Хиромицу не объяснил ему, почему не стоит возвращаться в Хинодешиму, он вернётся, найдёт наставника и заставит его ответить.