Под тенью вистерии

Сказ о том, как Янис богатырскую силу получил да друзей из Кощеевых лап освободил.

С Алёшей Янис подружился сразу же, как приехал в Викроянск. Этот светлый мальчик, больше похожий на ромашку, совершенно не производил впечатление бравого воина. Они были одногодками, и это казалось Янису единственной причиной, почему Алёша первый подошел к нему. Поначалу хотелось его избегать, но от парня веяло странным комфортом и уютом, как от мамы поздними вечерами. Янис, конечно же, вел себя с ним осторожно, пытаясь понять его мотивы, но Алёша был слишком дружелюбным и добродушным, чем и заставил парня приглядеться к нему. В то же время они познакомились с Тимофеем, сыном воеводы. В отличие от Алёши Тимофей постоянно ходил хмурый и недовольный. Частенько кичился своими отточенными навыками и закатывал глаза, стоило кому-то из них совершить ошибку. Неизвестно, как эти трое сдружились, но Янис всегда думал, что причиной был Алёшка. Он знал, как остудить вспыльчивого Яниса, как смягчить острого Тимофея и как им втроем хорошо провести время. Вместе тренировались, вместе учились грамоте, вместе вычищали стойла и вместе получали нагоняи за глупые шалости, инициатором которых всегда был Янис, а эти двое отчего-то поддерживали его. Алёша и Тимофей стали для Яниса первыми друзьями. Один был чист, как первый снег, светл, как утреннее весеннее солнце. От Алёши всегда веяло домом, уютом и цветущим бескрайним полем. Одной улыбкой он сдувал тучи, сгущающиеся над головами Яниса и Тимофея, которые всякий раз не упускали возможности поссориться. Алёшу хотелось оберегать, его хотелось обнимать, и тот никогда не был против. Всякий раз, как он взмахивал мечом, невозможно было не восхититься его грациозностью, словно он вовсе и не сын пастуха, а пришедший из-за моря воин. Его душа поистине была доброй и незапятнанной, из-за чего у Яниса иногда возникал вопрос: Чем же они с Тимофеем заслужили такого друга? Тимофей же был угрюм, частенько хмурился и не гнушался иной раз съязвить в сторону Яниса. Алёшу он критиковал только за мягкосердечность и чрезмерную веру в людей, а вот в Янисе находил даже мельчайший изъян, из-за чего оба устраивали потасовки. Они постоянно грызлись друг с другом, но, закончив ссориться, уважительно пожимали руки, потому что чтили друг в друге способность не уступать перед своими принципами. Так и дружили втроем, пока не познакомились с Миланой — дочерью купца. Янис и Тимофей сразу заметили этот блеск в голубых Алёшкиных глазках и ради друга решили сблизиться с девочкой. Впрочем, несмотря на свои скромность, тихий голосок и слабое здоровье, Милана оказалась приятным человеком и быстро влилась в их коллектив. Однажды Яниса выбрали сопровождающим князя к Хрустальному Клину. — Ну! Как выглядят эти шимейцы? — таков был первый вопрос от Алёши, когда Янис вернулся с похода. — Небось, страшные, как кикиморы, — фыркнул Тимофей, невозмутимо откинув назад каштановые кудри, а сам придвинулся ближе. — Не страшные, — ответил Янис, разбирая вещи в их комнате. — Люди как люди, — пожал он плечами. — Волосы у них, правда, у всех черные, как смоль, и глаза ониксовые…хотя нет, ониксовые только у одного были. — Счастливчик ты, Янис, — беззлобно вздохнул Алёша, развалившись на полатях. — Мне бы тоже хотелось Хрустальный Клин посмотреть, с шимейцами познакомиться. — Скоро откроется торговый путь. И эти чужаки сюда толпами хлынут, — добавил Тимофей. — Лучше скажи, это правда, что ты с Бабой Ягой вступил в схватку? Янис обернулся, довольно улыбнулся, и по его улыбке уже было понятно, что вечер уйдет на долгую, но до жути интересную историю. Что-что, а вот рассказчиком он был потрясающим. Даже Тимофей зачарованно слушал его живенький голосок. А потом пришло первое письмо от Кадзуки, которое читали все вчетвером. Только Милана говорила, что вещь эта личная и не стоит делиться таким с кем попало, но Алёша и Тимофей не слушали её, окружили со всех сторон Яниса и общими усилиями вырвали у него письмо. Подаренный меч же Янис никому не дал. Хвастливо помахал им перед возмущенными лицами, а потом убрал обратно в ножны и с тех пор не выпускал, везде с ним таскался. Ответ Кадзуки писали тоже все вчетвером. Несколько часов ушло на то, чтобы придумать концовку. Закончили только к рассвету и с довольным видом разбудили гонца из Хинодешимы, передали ему письмо и отправили в путь. Получив ответ, Янис не спешил делиться им с остальными. Спрятал письмецо под шкурой волка и ушел на тренировки, а вернувшись, застал Алёшу и Тимофея с рисовой бумагой в руках у зажженной свечи. Бросился он на них с кулаками, а те — вразнобой. — Да будет тебе, Янис! — смеялся Алёша. — Нам же тоже интересно! — Вот себе своего шимейца и найдите. А этот — мой! — ругался Янис. Ужасно злило то, что эти двое прочитали письмо раньше, чем он. — Жадность ни к чему хорошему тебя не приведет, — скалился Тимофей, перехватывая письмо и прыгая на печь. Он прижал листочек к носу и, жадно вдохнув, чуть сжал его в руках. — Как сладко пахнет. — Верни немедленно, — гневно рявкнул Янис, схватившись за лист. Звук рвущейся бумаги заставил троих замереть. Тимофей отпустил письмо, и Янис ревниво спрятал его за пазуху, приглаживая, словно успокаивая ушибленного ребенка. — Разыгрались мы, — спрыгнул с печи Тимофей. — Переборщили немного, ты только не злись, — сказал он Янису, ободряюще хлопнув по плечу. — Прости нас, Янис, — возник у лица Алёша. — Нам тоже интересно стало, вот мы и не сдержались. У тебя впервые от нас какие-то секреты появились. Обычно мы всё друг другу рассказываем. — Я расскажу вам, — буркнул парень. — Но только то, что сочту нужным. — Пф, — усмехнулся Тимофей, и только ладошка Алёши не позволила раздражению вновь разгореться в Янисе. — Хорошо, — тут же залепетал светленький. — Будем ждать! Подгоняя Тимофея к выходу, они покинули избу, чтобы дать Янису время прочитать письмо. В тот момент Янису казалось, что за пазухой он держал что-то сокровенное, нечто, принадлежавшее только ему одному, и рукоять нового меча приятно обжигала ладонь, а затем и колени, когда мальчик уселся читать. Первые несколько писем Янис ревниво прятал в своих вещах. На любые вопросы отвечал односложно, не желая делиться и толикой информации. Однако со временем в нём постепенно росло непреодолимое возбуждение и восторг, которым хотелось поделиться. А друзей, кроме Алёши, Тимофея и Миланы, у него не было, так что одним летним днем он вклинился между ними, упершись на прутья загона, покрутил в зубах травинку и, будто бы невзначай, рассказал им о содержимом письма. Ему льстило то, с каким интересом слушали друзья рассказы о Хинодешиме. О Кадзуки он умалчивал, хотелось и дальше представлять его за тоненькой завесой тумана, за которую только ему одному можно было заглянуть. Но случались моменты, когда вырывался из него смешок от одной только мысли о шимейце и волной накатывало желание поделиться своей радостью. — Разве же он не забавный?! — вскидывал руками Янис. — Подгрибовничек такой интересный. Знали бы вы, что он мне отправил! — Ну так покажи, — отвечал Тимофей, уставший от этого хвастовства. — Не покажу, — тут же хмурился рыжий. — Не думала, что Янис такой собственник, — хихикала рядом Милана. — Вот и ты нашёл свой аленький цветочек, — подхватывал Алёша. На них невозможно было обидеться. Оставалось только соглашаться, бередить их любопытство очередными клочками информации о Кадзуки, а затем снова запирать в своем хрустальном ларце и держать у груди, поближе к сердцу. Так и пролетели два года, полные теплых дней, веселых ночей и изнуряющих тренировок. Трое мальчишек, что когда-то бегали с деревянными мечами вокруг города, стали молодыми юношами шестнадцати лет, привлекая внимание девушек. Светлый добродушный Алёша с грацией истинного воина; тёмный, обжигающий холодом Тимофей, скользящий на поле боя тенью; и яркий, сияющий Янис, змеем обезвреживающий врагов, являли собой оплот истинных дружинников и крепкой дружбы. А потом воевода взял с собой Яниса в поход на Горыныча. Тимофей тогда был темнее тучи, ведь ему отец идти запретил. — Воевода знает, что ты силён. Не поэтому он тебя дома оставить решил. — пытался подбодрить Тимофея Алёша, сидя за столом в их избе, пока Янис собирал вещи, а Тимофей стоял в углу, покусывая от нервов палец. — Хочешь вместо меня пойти? Я с радостью останусь в городе, — Янис протянул Тимофею его накидку, но тот отшвырнул её прочь. — Да вы совсем не понимаете, да? — рявкнул он, глядя на друзей. — Идти на Горыныча — это самоубийство! — Он ворует девушек, сжигает поля. Такими темпами многие умрут с голода зимой, — спокойно ответил Янис, продолжая собираться. — И ты решил, что своей смертью остановишь его? — С чего ты взял, что я умру? — Да потому, что вы все сдохнете там, — вскинул руками Тимофей и в два шага преодолел расстояние между ними. Он схватил Яниса за грудки, тряхнул его, что есть силы, и гневно всмотрелся в лицо. Вжался пальцами так, что даже подскочивший Алёша не смог расцепить их. — Батя не взял меня с собой не потому, что я слаб, а потому, что хочет уберечь меня от этого похода, ведь знает, что никто оттуда живым не вернется. Сам-то он воевода, не может пойти против приказа князя, а вот дружинников своих уберечь он в силах. Вот дядю твоего, Олега, он ведь в городе оставить хотел. Сам слышал, как умолял его не идти с вами в поход, а тот только из-за тебя и напросился. — Думаешь, я не знаю, как воевода относится ко мне? — скрипнул зубами Янис. — А может, мне и вовсе стоит пойти одному? Двоедушник против нечисти. Уж точно справлюсь без человеческой помощи. Только мешаться будут. — Перед кем ты храбришься, Агатов?! — не унимался Тимофей. — Я хотя бы храбростью обладаю! — так же резко ответил Янис и оттолкнул от себя парня. Возникший между ними Алёша предотвратил надвигающийся кулачный бой. — Остановитесь! — выкрикнул он. — Ну будет вам! И так нервы ни к чёрту, а тут еще вы… — он взял обоих за руки, поцеловал пальцы каждого и снова засиял. — Янис, Тимофей хотел сказать, что перед нами тебе не надо делать вид, что всё нормально. Мы ведь твои друзья и волнуемся за тебя. А ты, Тимофей, перестань думать, что Янис умрет. Накликаешь еще! Ты же знаешь, этот двоедушник самый сильный из нас. Уж кто-кто, а вот он точно не умрет. Одна улыбка, одно теплое прикосновение растопили тревогу, что толстым слоем льда лежала у них на плечах. Янису было страшно идти на Горыныча, так же, как и Тимофею было страшно отпускать его. Втроем взялись за руки и сжали ладошки так крепко, как только это было возможно. Молчание оглушало, но говорить больше не хотелось. Лишь спустя пару минут Тимофей развернулся к Янису, крепко обнял его за плечи и притянул к себе, похлопав по спине. — Только попробуй умереть. — Рано мне еще, ой как рано, — усмехнулся Янис, прижимаясь к другу, чувствуя жар его щеки. На этом и попрощались. Многое изменилось с того похода. Янис в особенности. Когда-то он думал, что нет ничего страшнее разъяренных жителей деревни, клевещущих без причины, размахивающих розгами и батогами. А оказалось, что есть. Страшно, когда в сгоревшем поле пшеницы, что потеряло прелесть своего золота, обернувшись чернью от Змеиного пламени, стоишь один, из последних сил упираясь на меч. А вокруг воздух густеет от затхлого запаха отрубленных голов Горыныча. Взгляд невозможно увести от нежити, потому что рядом лежат товарищи с открытыми, застывшими в изумлении глазами. Страшно за единственного родственника, что с каждой секундой дышит все тяжелее и медленнее, потому что потерял много крови от вырванной руки. Страшно думать о том, как посмотрит в глаза другу и скажет, что отец его умер, стоило им только на поле ступить. Страшно, потому что у самого силы тлеют, как тела дружинников за спиной, а шеи Горыныча стойко подпирают свинцовое, серое небо и с противным хрустом и хлюпаньем отращивают головы, чтоб снова изрыгнуть из себя пламя. Сколько не руби — а Змей восстанавливается, смеясь, рыча и умерщвляя, играя с жизнями обычных людей. Тогда появился перед Янисом Ярило. Светлым юношей, похожим на Алёшу, но с жуткой аурой Тимофея. Протянул руки к истекающему кровью Янису, взял в ладошки его лицо и с нежностью проговорил: — Хочешь, помогу? — а голос его, словно шелест пшеничных колосков, сводил с ума. — Нет, справлюсь сам, — кривил душой Янис, не желая принимать помощи. — Ты умрешь. — Не умру, — а у самого руки дрожат от бессилия, сердце рвется на части от страха. И будто бы себе, а не Ярило, он сквозь зубы процедил: — Я убью Горыныча и домой со всеми головами вернусь, на колья насажу и вокруг городских стен поставлю. — Какой упёртый. Так жить рвешься. Домой вернуться хочешь. Неужто невестушка ждет? — На кой мне невеста, чтоб жить хотелось? — И то правда. Нравишься ты мне, интересный. Дарую я тебе свою силу. — Я же сказал, не нужна она мне. — Да ты попробуй. А коль не понравится, заберу обратно. Поцелуй Ярило был обжигающим, неприятным, но необходимым, чтобы кожа под кольчугой разгорелась, чтобы силы нахлынули с небывалой одержимостью. И Янис бросился вперед, вновь разрубая шеи, обжигая плоть Горыныча, чтоб тот снова не отрастил головы. А потом, пробившись наконец к груди, вонзил подаренный меч по самую рукоять, вырвал сердце и сжег его силой Ярило. Рассыпалось сердце змея вместе с мечом, не выдержавшим божьей мощи. Весь город встречал тогда пару-тройку израненных воинов. Кто ликовал, увидев мешки с головами Горыныча, кто плакал, увидев рядом тела погибших. Янис всю дорогу смотрел вниз, на серую землю, на грязные ботинки. А когда поднял голову, первым делом увидел Тимофея и, не выдержав, одними губами прошептал: — Прости. Нет твоего отца. Не защитил я его. Тимофей выглядел злым, но он притянул к себе Яниса, крепко обнял и зарылся пальцами в рыжие волосы. — Ты жив, — выдохнул он Янису в ухо. — Не делай так больше. Не пугай нас. Живи и дальше, молю тебя. Чувствовать его тепло было приятно. Хоть тело и горело после битвы, Янису было холодно, а в руках друга он наконец расслабился. И вдохнув его родной, так необходимый в трудную минуту запах, зарылся в шею, чтоб не видно было проступивших слёз. Страх после встречи с Горынычем не пропадал еще несколько ночей, заставляя просыпаться в холодном поту. Отдушиной были лишь письма с Хинодешимы, что тянули вишней, а чаще вистерией. Они были далеки от всего происходящего в Горденольском Царстве, оттого в них легче было забыться. Янис перечитывал их из раза в раз, пока не засыпал, а проснувшись, вчитывался снова, уже наизусть выучив содержание каждого письма. Он думал о них во время трапезы, грезил о далеких словах во время тренировок и с упоением вчитывался снова, потому что в такие моменты проходил страх, забывался тот кошмар и вспоминались лишь веселые дни на Хрустальном клине. Янис заставлял себя вспоминать образ Кадзуки, потому что у того были темные глаза, совершенно не похожие на светлые, застывшие в ужасе перед смертью. Он прижимался носом к рисовой бумаге, вдыхал запах вистерии или сакуры, чтобы избыть запах гари и свежей плоти. Делал все, лишь бы спрятаться от страха. Вот только новое письмо так и не приходило. Тимофей, Алёша и Милана пытались его подбодрить, но, глядя на них, Янис вспоминал стеклянные светлые глаза дружинников, тонущих в черном пшеничном поле. И страх снова накатывал волнами, одаривая его снами, где на поле лежали уже они. — С ним точно что-то случилось, — взволнованно шептал Янис, сидя за столом, сжав в руке последнее письмо. — Я слышал, в Хинодешиме работники порта взбунтовались. Может, его в заложники взяли… — Подожди еще, — успокаивал его Алёша. — Напишет тебе твой Кадзуки, не сомневайся. — Если так не терпится, напиши ему сам, — фыркал Тимофей, бросая жалостливый взгляд на алую метку богатыря на плече друга. — Я уже писал. А ответ так и не пришел. — Он ведь сын даймё. Небось занят, — пожимал плечами Алёша и поглаживал Яниса по руке, чтобы тот перестал кусать пальцы — привычка, которую тот перенял у Тимофея. — Или ты ему надоел, — холодно вбросил друг. — Тимофей! — встрепенулся Алёша. Тимофей с силой сжал плечо Яниса, стиснув метку, и развернул к себе, с отвращением глядя на его чуть опухшее от недосыпа лицо. — Уже год прошел! Сдались тебе эти письма. Ну не пишет он тебе — не велика потеря! — Ты не понимаешь. Они нужны мне. — Для чего?! Чтоб спокойно спать? Раньше они тебе не были так уж необходимы, а теперь вдруг стали важнее воздуха! Ты что, баба влюбленная? Ты — воин! Ты — богатырь! Ты победил Горыныча! А закорючки от того шимейца даже мизинца твоего не стоят! Тимофей в доказательство своим словам вырвал лист из рук Яниса и разорвал его в клочья, вскидывая вверх. Не успели они хлопьями упасть на пол, как богатырь набросился на друга с кулаками. Алёша в панике пытался их разнять, но получил по лицу локтем и, пошатнувшись, упал на скамью. Удар был настолько сильным, что зазвенело в ушах. Только оглушительный голос Тимофея смог пробиться через толстую пелену: — Перестань вести себя как испуганный щенок! — кричал он, уворачиваясь от ударов. — Тебе было страшно, но все прошло! Так приди же в себя, Янис! — Откуда тебе знать, что я испытал?! — Я не знаю! И никогда не узнаю, потому что, в отличие от тебя, я — трус! Рука Яниса остановилась в миллиметре от разбитого носа Тимофея. Они тяжело дышали, гневно смотрели друг на друга, и Тимофей снова заговорил. — Мы все тут трусы. Я в особенности. Что мне стоило надавить на отца и напроситься с вами в поход? Но я испугался. Не стал напирать после первого же «нет». И был безумно этому рад, когда увидел вас, подходящих к стене, потому что знал, что был бы очередным телом на санях. А ты — самый храбрый из нас. Но выглядишь сейчас жалко. Да, было страшно. Но страх пройдет… — Всегда проходит, — сказали они одновременно. — Как и боль, — вторил Янис. Он чуть успокоился, слез с Тимофея, помог ему подняться, и оба уселись на пыльном полу, молча глядя на разукрашенные лица друг друга. Возникший рядом Алёша, по обыкновению, взял их ладони, поцеловал пальцы, прижал к себе и ясной улыбкой стер с них всякую обиду. Легче стало не сразу. Постепенно, день за днем, Янис приходил в себя. Поля перестали мелькать сгоревшими колосьями, каждый горденолец больше не виделся ему мертвым телом, и даже безрукий дядя Олег не вызывал больше жалости и сожаления, а одну лишь гордость. Тянулись недели, месяцы сменяли друг друга опавшими листьями, набухшими почками, выпавшим снегом. К письмам Янис так часто уже не возвращался и ждать ответа от Кадзуки тоже перестал. Спустя время он смеялся над собой прошлым, тем, что так с упоением вчитывался в какие-то страницы, пытаясь найти в них отдушину. Было немного стыдно за себя, но письма вспоминались с содроганием сердца, и уже было невозможно отрицать то, что они стали для него чем-то важным. Особенно отчетливо ощущалась необходимость в них темными вечерами, когда он оставался один. И тогда он возвращался к ним, прекрасно помня содержание каждого. Легкий смех в полутемной избе сливался с шорохом листов, тяжелыми вздохами и тихим «эх, подгрибовничек». А затем стало совсем не до писем. После победы над Горынычем Яниса начали посылать в походы все чаще и чаще, откуда он возвращался невероятно уставшим. Начались вечера, полные веселья и хмельных напитков. Девушки его не привлекали, зато он мог скоротать ночь с каким-нибудь юношей, восхищенным его богатырской силой или с очередным любопытным парнишкой, желающим переспать с двоедушником. Случалось это, правда, крайне редко, лишь тогда, когда до невозможности хотелось близости с кем-то. Большую же часть своего времени Янис, как и всегда, проводил с Алёшей, Тимофеем и Миланой. Их присутствие постепенно вытеснило привычку прятать лицо в рисовых листах бумаги. Пальцы забыли шелест страниц, и вернулись те дни, когда свободное время Янис посвящал друзьям. Изменились только игры, да разговоры приобрели повзрослевший оттенок. Воспоминания о Кадзуки пролетали мимолетно, как гонимые Велесом облака. Трогали душу, одаривали теплом и оставались в сердце маленьким сокровенным ларцом. Немногим позже пронёсся по городу слух о спрятанном на болоте кладе Кощея. Молва о сокровищах была настолько соблазнительна, что даже отец Миланы не устоял и отправился в путь, оставив свою единственную дочь одну. Пусть девушка и грустила, Алёша, окруживший её ещё большей любовью и опекой, не давал заскучать. Да и Янис с Тимофеем маячили рядом, развлекая подругу. Спустя несколько месяцев вернулся отец с дорогими подарками, осыпал Милану драгоценностями: и малахитовым ожерельем, и золотым очелье, и шёлковыми сарафанами с вышитыми кружевами, и хрустальными башмачками. Всю ночь пировал, о своем походе рассказывал да предавался мечтам о безбедном будущем. Вот только знать надо было, что, коли тронешь злато Кощея, будь готов, что и твоё отберут немедля. Так и случилось. Проснулся на следующий день отец Миланы, а дочери и след простыл. Остались только скользкие болотистые следы курдуш на стенах и полу и ленточка лиловая, что девушке когда-то Алёша подарил. Узнав о пропаже Миланы, Алёша, недолго думая, собрал вещи, начистил меч и, вскинув на плечи волчью накидку, запряг лошадь. Сделал он это всё молча, и только у ворот Янис с Тимофеем смогли его нагнать. — Не останавливайте меня, — твёрдо сказал Алёша. Тогда они впервые увидели его хмурое выражение лица. — Мы здесь не для этого, — ответил Тимофей, подводя коня. — Один ты никуда не пойдешь. — Как, не для этого? — удивился Янис. — Вы что, собрались идти на Кощея вдвоем? Его не просто так Бессмертным кличут! — Мы же не убивать его едем, а Миланушку спасать. — Он от вас мокрого места не оставит. Зачарует, заколдует, падёте вы пред его костлявыми ногами, — угрожающе, почти злобно заговорил Янис. — А что еще делать? Не оставлять же Милану, — пожимал плечами Тимофей, а у самого руки всё крепче поводья сжимали, чтоб страх сковать поскорее. — Ты уже рисковал жизнью. Многих спас от голодной зимы, одолев Горыныча. Пришла и наша очередь. — Вдвоём вы не осилите его. Дождитесь, пока десятка соберется, а не… — Янис, — мягкий голосок Алёши звучал уверенно и почти снисходительно. — Нет у меня времени ждать помощи. Каждая секунда дорога, ведь Милана там совсем одна. Я даже помыслить не могу о том, что Кощей творит с ней. А уж жизни без неё и подавно представить невмоготу. Коль суждено мне умереть от рук костлявого колдуна, будь так. Зато сердце моё будет до самого конца биться за Миланушку. Люблю я её. До безумия люблю и всё отдать готов. А вас с Тимофеем я не прошу идти со мной. Это моя судьба, и наши нити сплетать не хочется. — У Яниса научился бред нести? Я с тобой поеду, — твердо ответил Тимофей. Неясно было, что именно сподвигло парня присоединиться к Алёше — то ли смелее стал за годы без отца, то ли так хотел избыть стыд за то, что тогда на Горыныча с ними не пошел. Однако одно было ясно точно: Алёша с Тимофеем вдвоем к Кощею отправились, оставив Яниса в Викроянске. Недолго Янис сидел в одиночестве. Поругался немного на друзей, поразмышлял о том, что влюбленное сердце делает с человеком, и, плюнув на опасность и на чуть подрагивающие колени, отправился за друзьями. Разными путями они до Нави добирались. Алёша с Тимофеем дочерей Морены искали, чтоб те их через мост Калинов провели. А Янис в сторону Хрустального Клина поскакал, где избушку на курьих ножках нашёл и к знакомой Бабе Яге в гости зашёл. Узнала Яга в юноше того самого молодца, учуяла в нём ещё в первую встречу двоедушника, выслушала рассказ и пустила через свою дверь в Навь. Появление живого человека в Царстве Мертвых такую сомороту вызвало: лихорадки отовсюду набежали, черти из-под снега повылезали, да вихри жгучие норовили Яниса обратно в Явь отправить. Сложнее всего было справиться с возникшей на пути дочерью Морены — Иларией, которая никак не хотела пускать живого человека дальше. Почти сутки бились они на равных, пока не появилась наставница девушки, которая сказала, что они уже Алёшу с Тимофеем пропустили, да и этого тоже можно. Так и встретились тогда Янис с Иларией. Но данная глава не об этом. Долго после этого Янис корил себя за то, что опоздал. Надеялся, что, приди он раньше, получилось бы всем в целости и сохранности выбраться, да только нет смысла о прошлом вспоминать, коль дело уже сделано. Пробравшись в замок Кощея Бессмертного, Янис первым делом нашел Милану в темнице. Она была бледна, как светлый месяц в темном небе, тело у нее дрожало, а ноги под разорванным сарафаном тряслись, как у только родившегося ягненочка. Измазанная в грязи Милана не сразу отреагировала на Яниса — жалась к стене, как испуганный совёнок, круглыми глазками смотрела на него из тьмы и, только услышав его ласковый голос, вспомнила друга, кинулась к нему в руки и стала с жаром, невпопад рассказывать о случившемся: о том, что Алёша с Тимофеем уже тут, о том, что Кощей забрал их с собой и обладает силой внушать бесовские мысли. — Не победить вам его, Янис, — дрожала в руках богатыря Милана, иногда покашливала кровью и прижималась к его теплой груди, пока он тихонько нёс ее по темным коридорам замка. — Он в голову проникает, душу разрывает и свои мысли тебе внушает. Уже не понять: что из этого сброда хочешь именно ты, а что навеяно им. Страшная эта вещь. Могущественная… — Выберемся, не боись, — успокаивал её Янис, а сам сердце унять пытался. От незнания накатывал страх. Вновь захотелось прижаться носом к рисовой бумаге, найти утешение в плавных четких буквах, но тело шло вперед к главному залу, где Кощей над Алёшей и Тимофеем измывался. Спрятав Милану в одну из ваз у входа, Янис с грохотом отворил тяжелые металлические двери и выставил вперед два меча, взывая к силам Ярило. Кощей сидел на костлявом троне, лениво глядел вниз на Алёшу и Тимофея, прикованных цепями к каменному полу. — Пожаловал-таки, — от одного голоса хотелось бежать прочь. По залу пронёсся звук трущихся друг о друга костей, когда Кощей встал с трона. Постукивания его каблучков будто бы отсчитывали секунды до смерти и, казалось, длились вечность. Янис стоял твердо, но какая-то его часть тянулась к выходу. Однако спины друзей впереди удерживали его на месте, разжигали внутри огонь. Глупым он тогда был, вот и бросился, что есть мочи, на Кощея. А тот, взмахнув рукавом своего черного халата, отбросил богатыря в сторону к друзьям. Из земли выросли прутья, срослись над головами в купол и сделались клеткой. Цепи Алёши и Тимофея разомкнулись, и дружинники тут же схватились за мечи. Стояли они вяло, чуть покачивались от полученных ран, но появление Яниса придало им силы. Встав спина к спине, они приготовились к бою. Вот только с кем — не было ясно. Кощей чертей и курдуш не призывал. Вернулся на свой трон да постучал костлявым пальцем по подлокотнику из чьей-то коленной чашечки. Сверкнули золотом его тусклые глаза, а смотреть в них было ошибкой. Кощеева магия одолела всех троих, прокралась под корку, забралась в душу, стянув её тощими пальцами. Янис слышал собственный голос в голове, подталкивающий броситься то на Алёшу, то на Тимофея. По телу разлилось непреодолимое желание вырвать им сначала кадыки, а потом пронзить каждого мечом в печень. Выпотрошить кишки Алёши, чтобы ими же удушить Тимофея. Вырвать рёбра Тимофея, чтобы ими выколоть глаза Алёши. И всё это красочными картинками мелькало перед ним, выводя из себя, пронзая непереносимой болью. «Боль пройдет. Всегда проходит», — повторял он про себя из раза в раз. Мысли путались, сознание смешивалось в неопределенную кучу, и Янис чувствовал, как тонет в торфяном болоте Кощеевых приказов. Он всплывал, но лишь для того, чтобы секундным прояснением увидеть, как борется против своих же друзей. Мечи, что раньше плясали бок о бок, друг с другом теперь скрещивались в неумолимой битве. И где-то рядом всё ещё слышен был тонкий светлый голосок Алёши: — Простите меня. Его мысли прояснялись чаще, чем у Яниса с Тимофеем. Алёша уже не атаковал, а только оборонялся, и его светлый лик белыми полосами скользил на периферии сознания двух друзей. А Кощей глядел на всё отрешенно, словно не он сейчас заставлял близких друзей воевать друг с другом. Но такова участь каждого, ступившего в его замок и позарившегося на его злато. Заметив, что у Алёши получалось совладать с его магией, он взмахнул рукой, вызвав синее пламя, обрушившееся на парня. Янис в этот момент толкнулся вперед, пропустив удар Тимофея, который пришелся ему на лопатки. Он вытащил Алёшу из пламени, но кожа у того обгорела, а светлые волосы стали пеплом. Резкая боль от соприкосновения с пламенем отрезвила на минуту. Этого хватило, чтобы привести в чувства Алёшу и собраться с силами. — Проруби нам выход, — выдохнул Янис, тяжело встав на ноги. — А я отвлеку Тимофея. Отбросив Алёшу в сторону дверей, Янис пытался докричаться до Тимофея, но тот продолжал яростные атаки. — Бесполезно! — прокричал Кощей с трона. — Вы вдвоем обладаете сильной волей, раз смогли противостоять моей магии, а вот он сдался еще в самом начале. Его сознание, как и тело, теперь принадлежат мне, так что я могу приказать ему что угодно. Перережь себе горло, никчёмыш. — Блядство, — Янис рванул вперед, перехватил меч в моменте, когда тот оказался у шеи друга. — Тимофей! Приди же в себя! Меч выскользнул из рук, взмыл над плечом Яниса и почти отрубил ему руку. Подоспевший вовремя Алёша растолкал их, как делал всегда, и оттащил Яниса к разломанным прутьям. Кощей не заметил этого, будучи поглощенный дуэлью темного и рыжего. Но увидев дыру в клетке, лишь хмыкнул, затем снова приняв невозмутимое выражение лица. — Уходим, — проговорил Алёша, утягивая Яниса за собой, а в это время Тимофей вонзил меч себе в живот, кашлянув кровью. — Убью! — вырвалось из Яниса. Теперь можно было не сдерживаться. Молнией он вылетел из клетки, вдохнул широкой грудью, взмолил о помощи к Ярило, и метка на плече загорелась ярким солнцем, даруя силу богатырю. Обжигающими лезвиями вперед Янис бросился на Кощея, успев поджечь ему подол халата. Тот встрепенулся летучей мышью, взмыл в воздух и пустил в парня чёрные щупальца смерти. Сколько бы не рубил их Янис, а добраться до Кощея не получалось. Тот все тонул в сумраке зала, выглядывал бледной физиономией из тени, выпускал свою чёрную магию, играя с Янисом, что терялся в чёрном дыме. Только пронзительный крик Алёши отвлёк его от пряток с Кощеем. В клетке он увидел сначала лужу крови, а потом, когда сердце унесло в пятки, заметил Алёшу, крепко прижавшего руки к глазам. — Я приказал ему вырезать глаза собственного друга, — пронеслось у самого уха холодным мертвецким дыханием. Кощей был слишком беспечен. Не уследил за богатырем, и тот смог отрезать ему руку. Зашипел колдун, отлетая назад. Пока его кровь синими струями хлестала на пол, Янис уже успел попасть обратно в клетку. От бросившегося на них Тимофея отбился быстро. И когда поймал мечом его меч, увидел, как по щекам друга текли слезы, а рот его перекошен от боли. — Бегите, — прочитал Янис по губам Тимофея. — Не возвращайтесь. — Ну уж нет. Ты пойдёшь с нами! — взревел Янис и со всей силы ударил Тимофея в грудь, сломав рёбра. От удара Яниса рана на животе Тимофея открылась сильнее, заставив того упасть на колени. Всё что после произошло словно на одном дыхании. Янис закинул на спину Тимофея, подхватил под руку ослепленного Алёшу, выбежал из клетки, а затем и из зала, вытащил из вазы Милану, что горькими слезами обжигала его кожу. И стал прорываться вперед. Драться ни с кем не пришлось. Кощей отпустил их, но в каждом отражении каменных коридоров — в каждой лужице, в каждом зеркале, в каждой вазе — Янис видел, как собственными руками убивает своих друзей. Янис не помнил, как добрался до избушки Яги. Отрешенно выслушал бабку, принял от неё клубочек, который привёл их к её знакомой ведьме. Та Тимофея спасла, не дала ему умереть, Алёшу подлатала, а в последствии стала наставницей Миланы, которая свою слабость стала презирать настолько, что решила стать ведьмой. Янис словно в стоячую воду погрузился. Ничего в ней не было живым, ничего не трогало, не прельщало. Одно лишь мелькало перед глазами: Тимофей, Алёша, Милана, Кощей и его собственные руки, залитые кровью обоих друзей. Вернувшись, он покинул их с Алёшей и Тимофеем избу. Перебрался на время к дяде Олегу, где днями не выходил наружу, боясь встретиться с израненными Алёшей и Тимофеем. Себя винил в том, что опоздал, и все мысли изливал в письме анонимному адресату. Ночами тянулся к свёртку, все еще пахнущему сакурой и вистерией, прижимал к сердцу и надеялся, что всё произошедшее — дурной сон. Но стоило выйти из избы, наткнуться на Алёшу, ставшим слепым, и слёзы наворачивались на глаза, сердце сжималось, а злость на себя разгоралась ярким пламенем. А Алёша оставался всё таким же светлым, добродушным и лёгким парнишкой. На изуродованное лицо, порезанные глаза и испорченную жизнь лишь махнул рукой и принялся снова строить планы на будущее, ярко улыбаться, не зная, что такая улыбка еще сильнее ранит Яниса. На Тимофея же, который так же прятался от Алёши и Яниса, не в силах посмотреть на них, обиды не держал. Что Янис, что Тимофей сторонились друг друга, а Алёша ждал обоих. Не обижался, понимал всё и терпеливо жил дальше, изредка напоминая им, что они всё ещё друзья и что жизнь на этом не заканчивается. На вопрос Яниса о том, почему он ведёт себя как дурак и пытается скрыть отчаяние за привычной улыбкой, Алёшка ответил: — Я никогда не притворяюсь, и ты это знаешь. Впереди много трудностей, но они были и всегда будут, вне зависимости от того, вижу я или нет. Главное, я сделал то, ради чего вообще сунулся к Кощею — освободил Милану. Мне, правда, не нравится, что она ведьмой стать решила, но отговаривать её не буду. Поддержу в любом случае. И вслушиваясь в его звонкий, переливистый, ничем не отягощенный смех, Янис осознал, что из них троих самым храбрым всегда был, остаётся и всегда будет именно Алёша.