Под тенью вистерии

Переговоры затянулись. Планировалось уладить все за неделю, но уже шла вторая, а договор все обговаривался да обговаривался. Каждая из сторон желала лучших условий, и никто не шел на компромисс. Не было в этом вражды, но было уважение к партнеру за стойкость и трезвый ум. Вот только сопровождающие уже начинали уставать. Скука одолела обе стороны, только двое мальчишек не были ей подвластны. Одним вечером Янис снова прокрался поближе к лагерю шимейцев. Он планировал запустить в шатер нескольких безобидных змей, в отместку за того подкинутого ужа. Спрятавшись в кустах, он стал наблюдать: на импровизированном тренировочном поле Кадзуки размахивал деревянной катаной. Ярко-красная тасуки взлетала лентами каждый раз, как молодой господин прорезал воздух мечом. Янис все это время считал, что Кадзуки — изнеженный сынишка феодала. Оттого был удивлен его технике, бугристым мышцам на тоненьких руках и стойким выпадам вперед. Затаившись, он жадно впитывал каждое его движение. Янис был еще слишком юн, чтобы осознать, что своим подглядыванием ставил под угрозу доверие меж двумя странами. Все, что ему хотелось, это тоже научиться такой технике. Интересно, получится ли провернуть такое и с его мечом? Он продолжал анализировать движения Кадзуки, когда заметил чужое присутствие рядом. Оглянулся: из темноты проглядывались разноцветные огни, где-то двигались причудливые силуэты. А под ногами снова зашуршали подгрибовнички. «Даже нечисти интересно поглядеть на чужеземцев. Собралось их тут немало». — Локти, молодой господин. Следите за локтями, — наставлял Кадзуки Исаму. — Не только локти, — остановился Кадзуки и стер со лба капли пота. — Осанка у меня тоже сегодня не та. Ты ведь заметил, так почему не сказал ничего? — Правда? Извините. Был слишком сосредоточен на ваших неловких локтях. — Неправда. Ты просто жалеешь меня, — Кадзуки снова взмахнул мечом. Он прекрасно видел, с какой жалостью Исаму смотрел на его ободранные коленки и ссадины на ногах, оставленные ежедневными наказаниями. — Будешь так ко мне относиться, и отец поменяет мне учителя. — Может, оно и к лучшему? Вам бы кого поопытнее меня. Кадзуки демонстративно опустил меч, подошел ближе к самураю. — Знаешь ли ты еще другого самурая, который в восемнадцать лет уже стал мастером всех техник и заслужил в своём рю свиток Мэнкё Кайден? Я вот знаю только одного. И он стоит передо мной. Твоя скромность похвальна, но не принижай своих достижений. — Бахвалиться воинскими заслугами можно лишь после того, как источишь в битве меч, истратишь все стрелы и, не покорившись, умрешь от рук достойного врага. А пока жив, разглагольствовать об этом нет смысла, — покорно улыбнулся Исаму. Исаму был молодым самураем, всего на четыре года старше Кадзуки, но уже достигшим воинских заслуг. Талант в военном деле и в боях когда-то разглядел Като-но Сэдео, который забрал сиротку под свое крыло. Исаму нашли в деревне, павшей от рук демона. Он тогда был совсем мал, но стоял на ножках, выставив вперед короткий меч, защищая уже истлевшие тела своих родителей. Исаму никогда не подвергал сомнению приказы своего даймё. Он считал своим долгом идеально выполнить каждое, пусть даже самое мелкое и нелепое, поручение. Его душа была пропитана слепой любовью и беспрекословным уважением к даймё и его семье. Каждое движение, каждый взгляд выражали стремление жить ради своего хозяина, дышать ради него, существовать во имя его. В битве он был неукротимым вихрем, и лезвие его катаны снесло немало демонических голов. Несмотря на свою силу и мастерство, сердце Исаму оставалось робким, спокойным и мудрым. А скромность, находившая похвалу у других даймё и самураев, являлась неотъемлемой частью его естества. О таком сыне мечтал каждый феодал в Хинодэшиме: талантливый, скромный, а главное — покорный. Такого сына у Като-но Сэдео не было. Что Кадзуки, что Минору были разочарованием для отца. Видимо, оттого он выделял Исаму из прочих своих самураев и иногда относился к нему, как к собственному, кровному сыну. Хоть Кадзуки и не был настолько послушным, как Исаму, он был смышленым и достаточно умным мальчиком. В нем проглядывались задатки справедливого даймё, и отец не упускал тлеющую надежду, что когда-нибудь Кадзуки одумается и станет послушнее. А чтобы хоть как-то повлиять на его юношеский максимализм, он приставил к нему Исаму в качестве учителя, надеясь, что тот вправит мозги своевольному мальчишке. Кадзуки Исаму слушался. По крайней мере, больше, чем остальных. От тренировок не отлынивал, никогда не жаловался и не роптал, упорно выполнял все поручения. Ему нравилось проводить время с Исаму, в нем он видел некую опору и просто друга, который никогда не осудит его за скверные мысли. Кадзуки понимал, что это все из-за преданности Исаму: тот никогда бы даже не посмел подумать плохо о своем даймё и его семье. Оттого самурай смотрел на своего молодого господина с такой преданностью, с таким обожанием и с готовностью отдать за него жизнь. Живое олицетворение кодекса бусидо. Тренировку этим вечером они завершили раньше. Кадзуки был недоволен, но Исаму хватило смерить его ласковым взглядом, и молодой господин, махнув черными волосами, позволил увести себя обратно в шатёр. А спрятавшийся в кустах Янис, который уже растерял всех собранных ужей, ехидно хихикая, повернулся в сторону своего лагеря. В голове у него родилась гениальная мысль. Завтра он раз и навсегда прекратит их с Кадзуки вражду, заставив того принять поражение.

***

Когда начались переговоры и встал вопрос, который не могли решить вот уже несколько дней, князь Святослав предложил идею: — Это единственный вопрос, из-за которого мы никак не можем прийти к соглашению. Долго еще будем вокруг него хороводы водить. Так, может, решим все по-другому? — Что вы предлагаете, князь? — с интересом спросил даймё, тоже уставший от долгого нахождения на полуострове. — Показательный бой, — широко улыбнулся мужчина. Они оба были мужами военными, оттого идея эта пришлась по душе. Янис знал, что князь не откажется от такого предложения, вот и подкинул ему думы на ночь. — Выставим по одному бойцу с каждой стороны, — начал разъяснять правила Святослав. — Чей победит, того условия и примем. А чтобы все было мирно и без налета на серьезное столкновение, почему бы не выставить мальчишек? Вашему сыну уже четырнадцать вёсен? Есть у меня в дружине тоже моложавчик. Пусть они и сойдутся в дружеском спарринге. Като-но Сэдео не скрыл своей заинтересованности. — Будь по вашему. Идея просто отличная. Пока подготавливали поле для битвы, отец Кадзуки наставлял его на победу, обещая, что если тот проиграет, то не увидит света белого еще несколько месяцев. А Кадзуки намерен был победить. Не для отца, а потому что прекрасно знал — это все выходки Яниса. Дружеский спарринг расшевелил дружинников и самураев. Те столпились вокруг ринга, ожидая, что это хоть как-то скрасит их скуку. Самураи тихо стояли позади Кадзуки, и их перешептывания долетали до него с ветром. — Наш молодой господин за считанные секунды уложит этого мальца, — говорили они. — Его же тренирует сам Исаму. А с другой стороны горденольцы подбадривали своего бойца: — Янис хоть и похож на тростинку, но обладает достаточной силой, чтоб победить этого изнеженного мальчишку. Я даже сначала подумал, что даймё привез с собой дочь, а не сына. Посмотрите на эти ручки — ничего тяжелее иглы они явно не держали. В качестве оружия взяли деревянные мечи. Правил никаких не было. Главное условие — либо удержать соперника на земле, либо вытолкнуть за пределы ринга. — Сегодня же все и решим, молодой господин, — последнее Янис намеренно произнес с издевкой. — Пожалуй, наша вражда и вправду затянулась, — хмыкнул Кадзуки. — А заройте-ка меня по пояс! Думаю, так честнее будет!* — вскинул руками Янис, и дружинники дружно захохотали. Кадзуки же оставался спокоен. Ощущая затылком присутствие отца и Исаму, выровнял дыхание, выставляя вперед меч. Он был статен, горд, как подобает сыну даймё. Меч в руках держал изящно, двигался, словно танцуя. Янис же был более напорист — словно дикий зверь бросался вперед и, что удивительно, ускальзывал от ударов, как змея. Толчки Яниса были болезненнее, чем казались. От одного только удара меж лопаток внутренности Кадзуки готовы были вырваться из грудной клетки. Все это распаляло зрителей, и даже некоторые самураи стали громко охать и ахать, когда их молодой господин отражал удары, наносил собственные. Вот только что-то Кадзуки не давало покоя, а именно — самодовольная улыбка Яниса. И не зря. Он стал замечать, что тот словно бы предсказывал его движения. Уклонялся от них так, будто знал, с какой стороны придет другой взмах мечом, словно наблюдал за его тренировками. Время замедлилось. Янис проскользнул под рукой Кадзуки, и малахит в его глазах, казалось, на секунду стал обрамлен алым ореолом. В следующий момент Кадзуки лежал на земле с кончиком чужого меча у сердца. — Я победил, молодой господин. — Да неужели? — хитро улыбнулся ему Кадзуки, отчего у Яниса по спине пробежали мурашки. Карминовые губы хищно оголили ряд белых зубов. У самой шеи, почти царапая кожу, холодом отливал металлический кончик веера, который Кадзуки все это время прятал за пазухой. Шимейцы победили. — Ну что ж! — послышался голос князя Святослава. Тот поднялся с кресла, довольный боем, пусть и проиграл, подошел к столу, на котором лежал свиток, и, взмахнув пером, подписал его. — Все честно, уважаемый Като-но Сэдео. Ваш сын — искусный боец. Мое уважение! Так и был подписан договор о сотрудничестве и постройке торгового пути между Горденольским Царством и Хинодешимой. За победу отец Кадзуки одобрительно ему кивнул, считая, что это не достижение, а само собой разумеющаяся вещь. А вот Яниса все стали ободряюще шлепать по спине и громко смеяться над его поражением. Даже князь Святослав не отказал себе в удовольствии поглумиться над пареньком. — Ну что, силы много — ума не надо? — смеялся он, потрепав рыжие волосы надутого парня. — Ишь ты какой. А сколько уверенности-то было! — Простите, княже. Из-за меня мы в невыгодных условиях. — Ой да будет тебе. Я не уступал им из-за собственной упёртости. А так, видимо, сама судьба захотела! Что я, перечить ей буду? Зато мы наконец можем вернуться домой. В баньку бы да блинов с пылу жару поесть! Этим вечером, видимо, за победу, отец ослабил охрану у шатра Кадзуки. И тот сразу же сбежал в лес, надеясь найти еще что-нибудь интересное, прежде чем они вернутся в Хинодешиму. Настроение было отличное. Душа ликовала, вспоминая рассерженное, глупое лицо Яниса. Лес принял его в свои объятия прохладным, освежающим ветром. А вместе с тем Кадзуки услышал пение — печальное, наполненное грустью и болью. Женский голос одурманивал, проникал в сознание, лишал собственной воли. Хотелось найти источник этой дивной мелодии, и Кадзуки направился в сторону голоса, не обратив внимание на подгрибовничков, что отчаянно хватались за подол его юкаты. Чем глубже он шел в лес, тем больше огней вспыхивало вокруг. Шуршала листва, шумели кусты, выли волки, и чей-то непрекращающийся шепот летал над кронами деревьев. Ветки царапали кожу, но Кадзуки шел вперед, иногда утопая в грязи, иногда спотыкаясь о камни. Вот леший пронесся мимо, хихикая, путая дороги. Даже лесавки — духи леса — проснулись раньше обычного из-за прихода незваного гостя. Откуда-то донесся всплеск маленького озера — водяной выглянул наружу, разглядывая странного человека. А Кадзуки шел вперед, не обращая внимания на нечисть, разгулявшуюся вокруг. Шел, пока не добрался до корявого дуба, на ветке которого, окаймленная лунным светом, пела птица Сирин. Лик её был красив, притягателен, а золото перьев пускало отсветы на тёмно-зеленую листву. Она зачаровала Кадзуки своим пением, заставила его подойти ближе и протянуть вперед руки. Повела носом — аромат, заставивший её широко раскрыть глаза. Словно одурманенная, Сирин раскрыла крылья, и поток ветра сдул с волос Кадзуки атласную ленту. Тогда он и очнулся. — Кто же ты? — хищно спросила Сирин, нависая над мальчишкой. — Откуда ты такой взялся? Кадзуки в страхе обнажил катану. Сирин встрепенулась, закричала громко, пронзительно, оглушающе. Она взмыла вверх, царапая когтями руки Кадзуки, и улетела прочь, оставив его в кромешной тьме. А лес глядел на него сотнями глаз. Тянул свои корявые руки и страшил смехом. Кадзуки бросился прочь: неизвестно куда, главное подальше. Тропы петляли меж деревьев, леший путал его все больше и больше, и даже яростные взмахи катаной не успокоили нечисть. Так он выбежал на опушку, где перед ним предстала избушка на курьих ножках, а вокруг и пути нет. Внутреннее чутье подсказывало, что не стоит туда заходить, но за спиной рычали черти, а избушка сама повернулась к нему передом, открывая дверь. Выбора не было, Кадзуки вбежал внутрь. Стоило ему войти, как дверь закрылась, и избушка вновь повернулась к лесу передом. Вспыхнули свечи, заплясал огонь в белокаменной печи, а на ней, на боку, свесив руку, лежала старушка. — Ну здравствуй, — скрипучим голосом поприветствовала мальчика бабушка. — Зачем, добрый молодец, ко мне пожаловал? Дело пытаешь, аль от дела лытаешь? Кадзуки смог только склонить голову. Старушка соскочила с печи, и, прыгая на одной ноге, приблизилась к гостю. От неё пахло травами и смертью. А когда Кадзуки опустил взгляд, чуть не закричал, увидев, что нога у бабушки костяная. — Я — Баба-Яга, а ты кем будешь? — Като-но Кадзуки, — протараторил он. — Простите, что ворвался в ваш дом. Я заплутал. Не могли бы вы помочь мне выйти отсюда? — Заплутал, значит? — прищурилась Яга. — Ну, так уж и быть. Помогу я тебе. Но не просто так! Мне кое-куда отлучиться надо. Пока не приду, приготовь еды да в избе подмети. А когда вернусь, проверю все. И ежели мне все понравится, выведу тебя из леса. Яга запрыгала на одной ноге к выходу. Изба пошатнулась, снова повернулась к лесу задом. Кадзуки стоял, как вкопанный, а когда развернулся к бабушке, так и вовсе чуть души не лишился от страха: у Яги не было спины, все ее гниющие органы были напоказ, и от каждого ее прыжка двигались в ритме, издавая противно-хлюпающие звуки. С истерическим смехом Яга выпрыгнула из избы, заперла дверь и улетела прочь в своей ступе. Изба снова зашаталась. Кадзуки в ней упал на пол, потянулся к катане, но рукоять не внушала уверенности. «Зачем я только полез в этот лес. Выбраться бы отсюда и больше никогда…никогда!». Додумать ему не дал шорох в темном углу. Он выставил вперед катану, поднялся на ватных ногах и еле сглотнул густую слюну. Из тени показались черные руки, а затем красные глаза, белые клыки и черные мордашки. Черти, один за другим, хихикая, вылезали из угла, на четвереньках подбираясь ближе. — Гости, у нас гости! — смеялись они. — Сядь на стул! Отведай еды! Хи-хи-хи-хи. Они стали тянуть Кадзуки за юкату и хаори, пытались заставить его сесть, но он отсекал их руки катаной. Однако чертей становилось все больше, да так, что уже и места в избе почти не было: на полу, на стенах, на потолке — всё было чернющим из-за столпившихся чертей. Внезапно снаружи послышался знакомый голос: — Избушка! Повернись ко мне передом, а к лесу задом! Черти вмиг исчезли, а в избушке все пошло ходуном. Дверь открылась нараспашку, и Кадзуки бросился к выходу, встретившись там с Янисом. — Нашел! — восторженно воскликнул рыжий и схватил Кадзуки за руку. Вот только утянуть его не удалось. Избушка хлопнула дверью, подпрыгнула на курьих ножках и вкинула обоих в себя. Те кубарем прокатились до самой печи, больно приложившись головами. Никогда еще Кадзуки не был так рад видеть Яниса. И пока тот потирал ушибленное место, он еле сдерживался, чтобы не ощупать его и убедиться, что он настоящий. — Говорил же тебе не ходить в лес без сопровождения, — буркнул Янис, разминая шею. — Как ты меня нашел? Янис заметил страх в его глазах и сменил гнев на милость. Вытащил из кармана ленту, протянул Кадзуки. — Подгрибовнички прибежали ко мне. Все, что я понял из их попыток объясниться, было лишь то, что ты пропал. А потом нашел эту ленту. Твоя же? — Моя, — Кадзуки подвязал волосы, спрятал дрожащие руки в широких рукавах хаори. Янис сделал вид, что не заметил, отвел глаза и столкнулся с темным углом, в котором что-то копошилось. — У нас проблемы. Стоило ему это сказать, как черти вновь хлынули из-за угла. Кадзуки и Янис встали спина к спине и стали размахивать мечами, рубя чертей. Чувствуя за собой живого человека, Кадзуки стало спокойнее, но они все равно проигрывали нежити, волной кидавшейся на них. — Ты как вообще попал сюда?! — выкрикнул Янис, скидывая с плеч чертенка. — Я сам не знаю! — двое чертят отлетели в печь, сгорели заживо. — Им конца и края нет! Может, послушать Бабу-Ягу, приготовить еду и убраться, и тогда они успокоятся? — Ты серьезно? Да они успокоятся, только когда наши кости обглодают! Кто вообще доверяет Бабе-Яге? — Да кто она вообще такая?! — Чёрт её знает, — и несколько чертят отлетели в стороны, освободив на секунду дорогу к двери. — Бежим туда, — Кадзуки схватил Яниса за руку и потянул к выходу. Спотыкаясь, они добрались до резной ручки, дернули её, и дверь открылась. Вывалились из избы, прокатились по лестнице и упали лицами в снег. Кадзуки не обратил на это внимание, тут же поднялся на ноги и продолжил бежать вперед по черной тропе с белеющим снегом. — Стой! — крикнул Янис. Только тогда Кадзуки вспомнил — сейчас лето. Откуда здесь снег? Он оглянулся. Позади — изба с темными, корявыми деревьями. Впереди — белеющий горизонт, а над головой черное, как смоль, небо. Воздух здесь тяжелый, холодный, пропитан смертью. Под снегом — голая земля без каких-либо намеков на жизнь. Густой туман окутывал их, скрывая от взора живых смертных. Тихие шорохи и стоны проникли сквозь зловещую мглу, напоминая, что в этом царстве правит вечная тьма. Среди зыбких теней мелькнули призрачные образы умерших, их страдания и муки звучали в угрожающем хоре, наполняя пространство неистовой болью и отчаянием. Вечная мерзлота и безнадежность окутывали каждый уголок этого мрачного мира, где бесцельно блуждали души умерших людей. — Нам надо обратно, — Янис с опаской огляделся вокруг. — Что? Там нас черти съедят! — А здесь мары! Мы в Нави, идиот! Кадзуки не много знал о Нави, слышал лишь, что это царство, куда попадают мертвецы. Оттого здесь так пробирает холод до костей, оттого душа теряется. Послышались завывание и плач мар. Вдалеке показалось густое облако, а на деле это были души, несущиеся на них с невероятной скоростью. — Чего вся нечисть такая агрессивная?! — запаниковал Янис, убегая обратно к избе. — А обычно она не такая?! — Вообще нет! Стоило вам появиться, как лешие в лесу разгулялись, водяные разбушевались, даже Сирин с Алконостом заладили петь каждую ночь. А тут еще и мары объявились, хотя не суются к границам Нави! — Возможно, это из-за меня, — виновато сообщил Кадзуки и врезался в неожиданно остановившегося Яниса. — В каком плане, из-за тебя? Кадзуки отвел взгляд. — Дома, в Хинодешиме, ёкаи так и вьются вокруг меня. Оммёдзи говорят, это из-за запаха моей души. Притягивает она их, ну, может, и вашу нечисть она тоже…притягивает. Тогда Кадзуки еще не знал, что является камигакари, оттого и не понимал, почему душа его такая сладкая для ёкаев и нежити. Янис моргнул пару раз, затем похлопал Кадзуки по плечу и выдохнул. — Тогда удачи тебе. А я пошел. — Эй! — Кадзуки впился в него мертвой хваткой. — Не оставляй меня здесь! — Знал бы я, что ты лакомый кусочек для всей этой нежити, я бы даже не стал с тобой разговаривать! Пусти меня! Сам разбирайся! — Не пущу! Вытащи нас отсюда! — Да откуда в тебе столько сил! Сгинь! — Нет! А мары были все ближе. Пришлось так и бежать, с грузом на руке в виде приманки для нечисти. Они вбежали обратно в избу, а от чертей и след простыл. Зашевелилось все внутри, затряслась печь, задвигались столы и стулья. Избушка вновь развернулась, и вошла в неё Яга. Повела та бородавчатым носом, учуяла Яниса и фыркнула: — Фу-фу-фу, горденольским духом пахнет. Кадзуки снова задрожал. Он уже сталкивался с нечистью и пострашнее, но эта внушала животный страх, словно была олицетворением смерти. Внезапно Янис выступил вперед, закрывая своим худющим телом Кадзуки. И громко, словно хозяин в этой избе, вторил: — Ах ты, старая, костлявая, ты чего нас сначала не напоила, не накормила да в бане не выпарила, прежде чем фыркать, как кошка драная? У Кадзуки глаза округлились от такой наглости. — Ты чего творишь? — прошипел он сзади. — Она ж нас точно убьет. Но Баба-Яга рассмеялась. Да так заливисто, что с потолка посыпались крысы. А после накрыла стол, разлила парного молока да села сама за стол, предлагая яства. Янис сел первым, утягивая за собой Кадзуки. Откусил кусок хлеба, закусил салом и грозно зыркнул на Кадзуки. «Ешь давай». Кадзуки и начал есть, хоть кусок в горло не лез. Яга глядела на них, стучала костлявым когтистым пальцем, скребла по столу в ожидании. А носом все водила в сторону Кадзуки, и зрачки у нее становились все шире да шире. — Ну что ж. Напоила ты нас, накормила. Можно и в баньке попариться теперь, — одобрительно закивал Янис, а Кадзуки как дрожал рядом, словно лист на ветру, так и продолжал не понимать, откуда в парне столько наглости так разговаривать с нежитью. — Банька-то у меня маленькая. Ты первым паром иди, а этот милок вторым пойдет, — захихикала Баба-Яга. — Хорошо. Янис встал из-за стола. Кадзуки снова вцепился в него, умоляюще взглянул в малахитовые глаза. «Не оставляй меня с ней наедине». И малахит этот снова обрел алый ореол, а лицо украсила ехидная улыбка. Янис вырвался из хватки и проследовал за Ягой к появившейся в стене двери, из-за которой валил пар. — Постой-ка, — остановился рыжий. — А коль ты уснешь после того, как мы попаримся? Что нам тогда делать? Оставаться тут не хотим. Домой нам надо. А как из леса выбраться? — Вот тебе клубок пряжи. За ним и пойдешь, да никуда не сворачивай! Яга отложила клубок на печь, толкнула Яниса в баньку и закрыла за ним дверь. А сама развернулась к Кадзуки, вмиг подлетела к нему и снова носом повела. Зашевелились черти в углу, затопали крысы на потолках. — Кто же ты такой? Отчего пахнешь сладко-сладко, словно с Ирия спелым яблочком спустился? — Като-но Кадзуки я, из клана Като, сын даймё из Хинодэшимы, — он старался звучать так же твердо, как Янис, но голос предательски срывался на писк. — М-м-м, и что же, все шимейцы такие, как ты? — Не все, но если отпустишь меня, то я покажу, где найти еще таких, как я, — явно врал Кадзуки. Он готов был сказать что угодно, лишь бы покинуть этот гроб на курьих ножках. Яга потянула к нему свои костлявые руки, и Кадзуки раскрыл перед ней веер. Она отшатнулась, заметив лезвие, а затем рассмеялась. — Не боись меня, я лишь потрогать тебя хочу. А ты уйти хочешь? Ну так иди, только помоги старушке, золу с печки собери, а то спина у меня уже совсем не разгибается. — Спины-то нет, карга старая, — процедил сквозь зубы Кадзуки. Страх сменился гневом. — А зола в печке есть. Полезай давай, я сказала! — выкрикнула она и бросилась на Кадзуки. Но кто-то толкнул ее сзади, да так, что она сама в печку и упала. — Тебе надо — ты и полезай, костлявая! — выкрикнул Янис, закрывая печь. Заревела Яга, забилась в дверцу, а из угла повылазили черти. Янис схватил одной рукой клубок, второй Кадзуки, и помчался к выходу, но, открыв дверь, снова увидел впереди Навь. Он кинулся обратно к печи и, пока Кадзуки прикрывал его от чертей, снося им головы катаной, открыл дверцу, хватанул костлявую ногу и вытащил невозмутимую каргу, которой огонь не помеха. — Выпусти нас отсюда! — Фу-фу-фу, я тебя выпущу, а этот пусть тут останется! Нравится он мне! — Нет. Без него не уйду. Разворачивай избу! Вдруг Яга прищурилась. Увидела она что-то в Янисе, хмыкнула и остановила своих чертей. — Что ж раньше-то не сказал? — посмеялась она, потирая костлявые руки. Крутанула пальцем, и все в избе снова ходуном пошло, а потом остановилось, и дверь открылась. Так они и выбрались из избы. Кинул Янис клубок пряжи, и тот покатил в лес, выводя их из чащи снова к лагерю. Первым выбежал навстречу Исаму. Обеспокоенный выхватил Кадзуки и стал разглядывать со всех сторон. Подбежали остальные самураи, которые все это время с дружинниками обыскивали лес. Кадзуки только успокоился. Всю дорогу до лагеря он молчал, держался все ближе к Янису, шугаясь каждого шороха. Ёкаи в Хинодешиме не страшили его, но нечисть в Горденольском царстве пугала своей неизвестностью. Пока со всех сторон его тормошили слуги, он смотрел на удаляющуюся тонкую спину Яниса, которая потонула в стене широкоплечих дружинников. Те одобрительно хлопали его по спине, тормошили рыжие волосы, и Кадзуки вдруг тоже захотелось к ним прикоснуться. Он и не понимал, что все это время шел не за клубком пряжи, а за ярким ликом Яниса.