Под тенью вистерии

На следующий день, по правилам, вторая сторона должна была устроить пир. Вечером все собрались в лагере горденольцев и долго обсуждали удавшиеся переговоры да пропажу Кадзуки. Вот только, сколько бы ни спрашивали его или Яниса, оба молчали, не говорили о том, где же им удалось побывать. Стол валился от кушаний, хлебное вино лилось реками да мед по усам княжеским тёк, не прекращая. Даже даймё, никак не ожидавший настолько сильное пойло, позволил себе слегка развязное поведение — сгорбил спину, стал говорить громче и позабыл о сыне, который только вчера вернулся в целости и сохранности. А Кадзуки, уставший от взрослых разговоров, снова ушел в лес. Но в этот раз не так далеко. Так, спрятался за двумя-тремя рядами деревьев. Кимоно и накидки больно сдавливали плечи своим весом, и он выбрался из них, падая на траву. Тут же появились подгрибовнички, зашуршали рядом, обеспокоенно взбираясь на его ноги. Он вытащил из широкого рукава книгу путешественника, пролистал до части с нечистью, но ничего о Бабе-Яге не нашел. А перед глазами все еще стояли ее костлявые руки да открытая спина с органами. В ушах стук костяной ноги, плачь птицы Сирин да мороз по коже от холода Нави. Долго еще Кадзуки будет отходить от такого путешествия. Подгрибовнички вдруг засуетились. Разбежались, когда из-за деревьев вышел Янис. Он был в кольчуге, но, увидев, что Кадзуки остался в одном кимоно, тоже сбросил ее, однако меч оставил на поясе. — На ошибках не учишься, — сказал он, — снова в лес пошел. Второй раз спасать тебя не буду. — Спасибо, — вдруг сказал Кадзуки, и Янис удивился. Ведь он ожидал очередную колкость в ответ. Это было так неожиданно, что рыжий даже немного смутился. Никто еще никогда не благодарил его за что-то. А тут сам сын даймё склонил перед ним голову. Стало неловко. Янис поймал взглядом книгу Кадзуки, взял ее в руки и откашлялся. Быстро пролистал. — Бред какой-то, — он вернул книгу. — Где был автор этой книги? Вглубь Царства он точно не заезжал. — Это самое подробное описание Горденольского Царства, что есть у нас в Хинодэшиме. — Ну, не мне судить. У нас о вашей стране вообще практически нет информации. Он упал на траву, запрокинул руки за голову и прикрыл глаза, чтоб лунный свет не слепил. — Так почему ты нечисть-то привлекаешь? — вдруг спросил Янис, поворачивая голову. Кадзуки смотрел на него сверху, вглядывался в малахитовый взгляд, разглядел веснушки на щеках и, не выдержав, рухнул рядом. Трава любовно приняла его, почти убаюкивая. — Не знаю, — ответил он. — Всегда так было. Таким родился. — Так себе талант, — хмыкнул Янис. — Не вся нечисть плохая. Бывает и хорошая, — он поднял руку, на которой уже суетился подгрибовничек. В этот раз Янис не стал отмахиваться, позволил им виться вокруг. А когда Кадзуки опустил одного тому на живот, лишь нахмурился, сдерживаясь от смеха. Маленькие ножки нечисти щекотали через рубаху. — А много у вас такого в Хинодэшиме? — Мы зовем их ёкаями. И да, их довольно много. Они ведь часть мира, от них никуда не деться. — Значит, ты и с нечистью дружбу водишь, — совершенно без осуждения подытожил Янис. — Они сами тянутся ко мне, а я не против. Кроме Исаму мне и поговорить-то не с кем, так что иногда балую себя их обществом. — Исаму — это тот самурай, который тренирует тебя? Кадзуки повернулся к Янису, в прищуре его глаз сверкнул оникс. — Так и знал. Ты подглядывал за мной! — Хэй! Я не специально! — Да неужели? А что тогда ты делал у нашего лагеря? — Грибы собирал. — Да конечно! Внезапно впереди зашуршали кусты. Оба схватились за гарды мечей, напряглись. Из-за кустов вышли олени, лениво дожевывая траву. Остановились напротив, и один из них залез на второго, который тут же изрек гортанный крик. — Что…что они делают? — залился краской Кадзуки. — Сношаются! Странно, сейчас же не брачный период. Или животные тоже реагируют на запах твоей души? — подшутил парень. — Но они же оба самцы, — округлил глаза Кадзуки. Олени тем временем ускакали прочь, предаваясь любви подальше от надоедливых людишек. — Мужчины тоже могут делать это друг с другом, — пояснил Янис. — Как?! Это же невозможно. — Вполне себе возможно. Ты правда не знал об этом? Янис готов был засмеяться, ожидая, что Кадзуки смутится, как скромная барышня, запунцовеет от стыда и начнет колотить его кулачками. Но шимеец подскочил, подкрался ближе к Янису и с сияющими глазами спросил: — А ты знаешь как? Расскажи! — Эм…ну… Янис привстал на локтях, подобрал с земли ветку и недоверчиво взглянул на Кадзуки — а не смеется ли тот над ним, однако темноволосый сидел на коленях, сжав кулачки на ногах, готовый внимать словам мудреца. — В общем…это делается в…в попу, — Янис нарисовал на земле некое подобие ягодиц. — Что делается? Как это делается? — Да что, тебе все прямо говорить, что ли? — рыжий и сам смутился. К счастью, свет луны отливал серебром, оттого его краснющие уши не были так заметны. — Угх. Ну, берется мужской орган и суется вот сюда, — на земле появлялось все больше и больше корявых рисунков. — Оно туда влезает? — По-видимому, влезает. — И это приятно? — Раз занимаются таким, значит, приятно. — Разве можно полюбить мужчину? — А почему нельзя? — Потому что… — Кадзуки вдруг опустил взгляд. Бровки нахмурились и в голове начался долгий мыслительный процесс. Даже подгрибовнички не смогли выдернуть его из дум. Лишь спустя пару минут он резко поднял голову: — Не знаю, — ответил он. — Наверное, можно. Мы же, по сути своей, лишь оболочка. Все, что нас отличает друг от друга, — это наши души. А душа не имеет пола… Вдруг ветви деревьев затряслись, трава зашуршала, и луна на небе словно стала сиять ярче. Это лес откликнулся на заливистый, громкий смех Яниса. Тот схватился за живот, снова упал на землю, перекатился с одного бока на другой, не в силах остановиться. От смеха в уголках глаз показались слезы, и лицо его с россыпью веснушек стало сиять ярче. — Какие сложные мысли у тебя! — продолжая смеяться, стучал он по земле. — Будь проще! Ну любят они друг друга! Зачем искать этому объяснение! И снова он засмеялся — смехом оглушительным, неукротимым. От такого волосы вставали дыбом, душа разгоралась, органы пылали. Смех этот стал для Кадзуки олицетворением последних дней. Времени мучения от жары; недоверия к чужеземцам; трепета перед неизвестным; предчувствия надвигающегося блаженства; решительности; необходимости прибегать к изощренным хитростям. Изначально Кадзуки готов был заклеймить Яниса как «трудного», «проблемного» и «наглого» и больше не иметь с ним дела, но один его смех напомнил, что эти дни были яркими, насыщенными, а главное — неожиданно веселыми. И он засмеялся в ответ. Янис чуть притих, вслушиваясь в смех, который звучал, как шепот лепестков, трель соловья, журчание маленького ручейка. Только теперь он заметил, что Кадзуки, оказывается, очень бледен, оттого улыбка его была яркой — карминовые губы, словно облитые малиновым соком, растягивались в нежной, легкой улыбке, за которой скрывался такой тихий, но приятный смех. Янис тогда стал для Кадзуки напоминанием о беспечности, которая иногда необходима людям. А Кадзуки оказался для Яниса первым, кого он захотел спасти. Хотя вполне себе мог оставить его в корявых руках Яги. Так и началась их дружба по переписке, длившаяся два года.