Под тенью вистерии

В последний раз этот смех Кадзуки слышал двенадцать лет назад. Ему было четырнадцать, когда он впервые встретил Яниса. Раньше между Хинодешимой и Горденольским Царством было море, которое топило любое судно. Никто не знал, что находится за густым туманом, пока однажды не появился полуостров, соединяющий два континента. Храбрые самураи Хинодешимы первыми решили разведать открывшиеся им земли, однако люди, проживающие там, отправили их назад, не желая водить дружбу с чужеземцами. Спустя еще несколько лет горденольцы сами пришли к шимейцам. Послы поведали императору о том, что ранее Царство являлось альянсом нескольких королевств, которые намеренно закрылись от внешнего мира. Но произошел переворот, и в итоге все эти королевства объединились в одно Горденольское Царство под предводительством царя Константина, который упразднил прежнюю власть и ввел множество реформ. Так началось сотрудничество между Хинодешимой и Горденольским Царством. Полуостров, соединяющий два континента, назвали Хрустальным клином, и пролегал он у самых границ земель клана Като. Поэтому именно даймё Като-но Сэдео был отправлен императором на переговоры с князем Святославом о торговом пути, что будет проходить через их земли. Кадзуки, будучи старшим сыном даймё, а также наследником, отправился с отцом на переговоры, которые проходили в самом центре Хрустального клина. Случилось это в начале месяца Минацуки. Сливовые дожди не прекращались вот уже несколько дней, но стоило повозке в сопровождении нескольких десятков самураев подъехать к границе, как капли перестали отстукивать по крыше. Кадзуки с любопытством поднял переднюю бамбуковую занавесь. Впереди встретились его отец и князь, поприветствовали друг друга, обменялись любезностями, как подобает. Но внимание любопытного мальчишки же было направлено на мир за широкими спинами высоких дружинников князя. Солнце слепило, отражаясь от их доспехов, а ветер принес неизвестный запах, чуть горьковатый, со сладкими нотками. Кадзуки крепче сжал лежащую на коленях потрепанную книгу путешественника, который описал жизнь горденольцев. Ему не терпелось своими глазами увидеть капища местных богов, найти жар-цвет, отведать чая из самовара, да и, впрочем, узнать, что же это за штуковина такая — самовар! Хоть полуостров и считался нейтральной территорией, граница меж двумя странами отчетливо прочерчивалась природой: со стороны Хинодешимы земля была влажной после дождя. Капли блестели на солнце, радужно переливаясь на пастельных лепестках адзисая. Вкрапления алого гибискуса перемежались с мягкими клумбами пышной гортензии, а в воздухе еще еле ощущался терпковато-сладкий навет лотосов, оставшихся позади. Со стороны Горденольского Царства распростерлось на несколько метров белоснежное полотно ромашек. Где-то вдали пожаром вспыхнули золотистые головки подсолнухов, следующих за солнцем, а воздух пропитался свежим запахом лаванды. Кадзуки повел носом, высунул голову из повозки и вовремя остановился, чтобы не показаться полностью. Но ему было слишком интересно, и он не смог справиться с любопытством — стал тайно разглядывать дружинников князя. Высокие, крепкие мужи стояли медной стеной на границе. Из-под шлемов струились рыжие, золотистые кудри, а лица их скрывали годы тренировок и тяжелой борьбы и внушали страх, а то и благоговейный трепет перед неизведанной, неизвестной силой. Один только дружинник сильно выбивался из всего отряда — был он худ, низок и явно слишком молод. Но что больше всего рассмешило Кадзуки, так это его недовольное, открыто уставшее лицо. Малахитовый взгляд лениво скользил по шлемам самураев, отвлекся на пролетающую мимо стрекозу. Он даже умудрился зевнуть, за что незаметно получил подзатыльник от стоящего рядом воина. Его кольчуга звонко брякнула, выдав пустоту под ней — она явно была ему велика. Иными словами, этого парня заставили участвовать в походе. Приветствие завершилось, и обе стороны разошлись устанавливать лагеря. Шимейцы принялись готовиться к совместной трапезе с горденольцами, и к концу часа петуха в шатер прибыли гости. Тогда Кадзуки впервые и представился. Он сидел подле отца, еле сдерживаясь, чтобы не согнуться под весом многослойного кимоно и напряженной атмосферы. Маленького дружинника рядом не было, видимо, оставили в лагере. Воздух поредел, только когда оба феодала подняли чарки саке. Начался приветственный вечер: внесли самые лучшие яства, вкатили бочки с саке, а шумные разговоры перемежались с быстрой игрой бивы. Даймё и князь намеренно избегали деловых тем, впереди у них еще несколько дней переговоров, а пока можно и насладиться вечером, но расслабляться еще рано. Кадзуки сидел с туго натянутой, прямой спиной. Как подобает сыну даймё, был немногословен, краток и сдержан. С князем беседовал тихо, но достаточно громко, чтобы заглушать собой игру музыкантов на бива. Иными словами, вёл себя прилично, делал вид, что наслаждается вечером и компанией незнакомцев, но на самом деле отсчитывал секунды и чарки сакэ, выпитые отцом и князем. Ему не терпелось скинуть с себя тяжелые одежды, облачиться во что полегче и отправиться изучать территорию. Когда вечер завершился, Кадзуки, стоило ему только войти в свой шатёр, скинул с себя несколько слоев кимоно и, оставшись в одной юкате, накинул на плечи хаори с гербом вистерии и тайно выбежал прочь в сторону леса: к хвойным деревьям, неизведанным землям. Он не уходил далеко от лагеря, следил, чтобы огни совсем не потухли на горизонте, но огонь внутри него самого разгорался только сильнее. Выбежал без фонаря, оттого пришлось полагаться на милость Цукиёми и свет её месяца. Раскрыв потрепанную книгу путешественника, он подкрался ближе к кустам малины. Ягода лопнула и ярко-алым соком растеклась по белым тонким пальцам. Слизав сок, Кадзуки скукожил лицо — малина в Горденольском Царстве оказалась кислее, но приятная сладость, явившаяся сразу после, заставила его закинуть в рот вторую ягодку. Внезапно позади послышался шорох. Кадзуки напрягся: неужели дикий зверь или, может, сам леший! Однако фигура, вышедшая из-за деревьев, была куда меньше лешего и менее волосатая. Кадзуки сразу узнал того маленького дружинника и, вспомнив его недовольное лицо, еле сдержал смех. Сейчас тот был в рубахе с дважды обмотанным вокруг талии ремнем, на котором неуклюже висел меч. — О, ты шимеец? — Мальчик бесцеремонно сел рядом, выхватил из руки Кадзуки малину и ловко съел её. — Шимеец, — ответил Кадзуки, дивясь такой наглости. Кадзуки понял, что дружинник не узнал в нем сына даймё. Он повернулся к нему лицом, чтоб не видно было герба на спине хаори, и решил не говорить правду. Пришлось облокотиться руками о землю. Тогда он почувствовал копошение под пальцами, а затем и чей-то шершавый язычок. У пальцев шуршало несколько маленьких грибочков, а позже оказалось, что грибы эти росли на спинке маленького существа, похожего на ежа, с большими яркими глазками и спинкой, поросшей грибами. Маленькие ручки хватались за пальцы Кадзуки, а язычок слизывал малиновый сок. — Ух ты ж, подгрибовничек, — сказал Янис, заглядывая Кадзуки через плечо. — Понравился ты ему, что удивительно. Они существа пугливые, не подходят к людям. — Это подгрибовничек? — Кадзуки поднял нечисть с земли, и в его руке тот приятно зафыркал, сворачиваясь в клубочек. Из земли послышалось копошение — другие его сородичи тоже заинтересовались неизвестным гостем и робко подходили ближе, щекоча пальцы в открытых дзори. В книге об этой нечисти ничего не было сказано, и Кадзуки так и не терпелось записать все самому. Он пытался разглядеть малышей получше, но дружинник замахал рукой, отгоняя тех прочь. — Зачем ты это сделал? — Привлекают слишком много внимания. Мне хотелось бы тишины, покоя! — парень откинулся назад, упал в траву и лениво развел в стороны руки. — Ну и пошел бы тогда в другое место. Разве ты не должен службу сейчас нести? — Должен, но там и без меня сил хватает! С них не убудет. — А если что с князем твоим случится? — А вы что, собираетесь на нас напасть? — показался малахитовый взор из-под полуопущенных век. — Конечно же, нет. Я к тому, что тебя же выбрали сопровождать князя в такой важный поход, а ты вместо того, чтобы работать, прохлаждаешься здесь. — А сам-то? Малину жуешь, подгрибовничков тискаешь. Твой даймё тебе это позволяет? Кадзуки презрительно цокнул, на что Янис недовольно поднялся на локтях и толкнул его в плечо. — Двинься. Тут хочу лежать. — Это мое место! — Не твое. Иди вон в кусты малины спрячься. — Да кто ты вообще такой, чтобы командовать? — возмутился Кадзуки. — Я-то? Янис меня зовут. Сын Агатова из Ключевска, — обыденно ответил парнишка. — И это даёт тебе право толкать меня? — Это нейтральные земли. У нас здесь равные права, так что где хочу, там и сижу. Кадзуки очень хотелось ударить этого наглого мальчишку. Он понимал, что тот ведет себя так с ним только потому, что считает его таким же воином, как и себя. Тем не менее, такое обращение к неизвестному человеку, да еще и к чужеземцу, было для Кадзуки невероятной наглостью! Даже при том, что они, кажется, были одного возраста, Янис не имел права так с ним разговаривать. Вот только драка могла привести к осложнениям в переговорах, поэтому пришлось сдержаться. Внезапно за деревьями послышались шаги. Дружинник моментально потянул Кадзуки за руку, заставив лечь на землю, и приложил к своим губам указательный палец, веля молчать. — Ну и где этот оболтус шляется? — слышались глубокий мужской голос и позвякивание кольчуги. — Говорил я тебе, не надо его брать. Юн он еще. — Ничего не юн! Четырнадцать вёсен уже как! Чёрт бы его побрал. Янис! Выходи сейчас же! — Строг ты с ним, Олежа. Будто не племянник тебе, а сын кровный! — Был бы сыном, я б давно ему уже уши оторвал за такую бестолковость. Кадзуки отвлекся на ноющую боль в запястье. Янис продолжал крепко держать его. Откуда только силищи столько в этом худющем парне? Освободившись из захвата, Кадзуки тихонько нащупал за собой камень и резко кинул его в сторону голосов, а сам перекатился в кусты малины. — Вот же ж, — послышалось гневное шипение рыжего. — Янис! А ну стоять! Куда помчался?! И Кадзуки, злорадно хихикая в кустах, наблюдал, как Янис убегал прочь от двух дружинников, что нагнали его очень быстро и, схватив за уши, потащили обратно в лагерь. Долго он смеялся, довольствуясь своей выходкой. Затем выбрался из кустов, поднял книгу и отправился обратно в лагерь. На поступи к нему он вдруг остановился, врезаясь в грудь самурая, вышедшего из-за дерева. Ну вот, и его тоже поймали. — Молодой господин, может, хотя бы во время похода не будете сбегать? — мягкий голос самурая звучал тихо. — Мне нужно было в отхожее место, — отвел взгляд Кадзуки. — Неужели? А в чем это вы так измазались? — самурай провел пальцем по малиновому пятну на хаори Кадзуки, поднес к носу и хмыкнул. Кадзуки смутился. Он не любил, когда тот так делал. — В следующий раз зовите меня с собой. Здесь может быть опасно. — Понял тебя, Исаму. — Я попрошу служанок отмыть вас. Сразу после ложитесь спать. Утреннюю тренировку никто не отменял. Насупившись, Кадзуки покорно зашагал к своему шатру. На утро, как и было обещано, его подняли еще до рассвета, и с первыми лучами восходящего солнца он уже в поте лица тренировался на импровизированной площадке, размахивая деревянным мечом. Самурай, который поймал его прошлой ночью, одобрительно кивал на выпады и взмахи молодого господина. К счастью, он не рассказал даймё о побеге, но Кадзуки знал, что, если его поймают снова, наказания не избежать. Это не значит, что он прекратит свои тайные вылазки, скорее станет осторожнее. После утренней трапезы в центре полуострова под раскинутым навесом собрались даймё, его сын и князь для переговоров. Кадзуки сидел рядом с отцом, но участия не принимал, всего лишь внимательно слушал отца, внимая каждому его слову. Ушами он слушал отца, а взгляд был направлен на Яниса, стоящего за спиной князя. Круги под глазами выдавали бессонную ночь наказания. Но что больше всего удивило Кадзуки, так это то, как именно глядел на него в ответ Янис. Теперь, когда он знает, что нагрубил самому сыну даймё, он должен был виновато склонить голову, начать нервничать из-за своей выходки и молиться всем богам, чтобы его непочтительность никак не сказалась на важных переговорах. Однако Янис был полон раздражения и вовсе не собирался просить прощения у Кадзуки. В его малахитовых глазах блеснул враждебный огонек, и Кадзуки отчетливо прочитал: «Я тебя уничтожу». Вздернув подбородком, еле заметно улыбнувшись, сверкнул ониксом своих глазах и ответил: «Попробуй. Посмотрим, чего ты стоишь». Так началась их вражда.

***

Месть со стороны Яниса проявилась этим же вечером. Кадзуки снова сбежал из лагеря и тихонько пробрался в лес, где сразу же попал в ловушку. Петля на ноге моментально стянулась, подвесив парня вниз головой. С веток осины посыпались листья, и в их ворохе появилось самодовольное лицо Яниса. — Злорадствуешь? — скрестив на груди руки, покачиваясь, как груша на ветру, спросил Кадзуки. — Пока еще нет, — оскалился парень и разрубил веревку. Кадзуки больно приземлился на землю, а пока пытался прийти в себя, не заметил, как его грубо подняли за шиворот, заставив встать на ноги. В спину уперлось что-то холодное и острое. — Ты хоть понимаешь, кому угрожаешь? — прошипел шимеец, попытался вырваться из захвата, но тонкие ручки Яниса держали крепко. — Шагайте вперед, молодой господин, — послышалось у самого уха, и лезвие почти прошло через хаори. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Они вышли к лагерю шимейцев, где их сразу же встретили самураи. Стоило только Кадзуки подумать, как сейчас достанется Янису за такое к нему отношение, как парень легонько толкнул того вперед. Обернувшись, Кадзуки увидел в его руках не кинжал, а колышек, конец которого был обмотан пустоцветом — вот откуда этот холод, словно металл прикоснулся к коже. — Вечер добрый, уважаемые, — широко улыбнулся Янис. — Молодому господину не пристало гулять без охраны. Я любезно помог ему найти дорогу обратно. — Ты подвесил меня вниз головой! — возразил Кадзуки. — Я? Что вы! Скорее всего, это леший разыгрался. Любит он иногда так пошалить. К счастью, я рядом оказался, спустил вас с той ветки, а ведь кто знает, увел бы вас леший в свою избу да заставил бы прислуживать ему. Только Кадзуки видел эту довольную ухмылку, только он разглядел азарт и злорадство в малахитовых глазах рыжего парня. Долго он еще помнил, с каким упоением провожал его Янис, томил в себе мысли о мести даже когда предстал перед отцом, когда выдержал его ругань. Стоя ночью коленями на рассыпанном горохе, подняв руки вверх, Кадзуки, превозмогая боль, грезил лишь о том, как с восходом солнца отправит Янису свою ответочку. Когда солнце было в зените, две стороны снова встретились для переговоров. А позже отлучились на перерыв. Кадзуки быстро покончил с едой и, сделав вид, что решил остыть под тенью деревьев недалеко от лагеря, тихонько пробрался обратно к навесу, с одной стороны которого стояло несколько дружинников князя. Одним из них был Янис. Он переминался с ноги на ногу под старым дубом. Открыто зевал, не прикрывая рот рукой, и пропускал мимо ушей ругань дяди Олега, который проходил мимо. Кадзуки тихонько забрался на старый дуб, вытащил из рукава ужа, которого поймал еще на утренней тренировке, и запустил его Янису под широкую кольчугу. Змеёныш скользнул по спине, заставив парня дернуться с места. Пытаясь вытащить ползучее существо, он сбросил меч, начал бороться с одеянием и, споткнувшись, повалил стоявших рядом дружинников, которые, разомлевшие на солнцепеке, попадали один за другим, подняв ворох пыли. — Плясать вздумал, Янис?! — взревел Олег, поднимая племянника за шиворот. Уж тем временем ловко выскользнул и уполз в тень старого дуба, в ветвях которого прятался довольный Кадзуки. — У меня что-то под рубахой! — попытался оправдаться парень, но остальные горденольцы грозно глядели на него, не желая ничего слышать. — Скажи спасибо, что князь сейчас отдыхает! Только попробуй выкинуть такое во время переговоров! — Дядь, не я это! — Не ты! Как же! Ну-ка пшел отседова да набрал три бочонка воды! — Но ведь не моя очередь сегодня! — Любишь плясать — люби и коромысло носить. Живо за работу! Отправленный подзатыльником к водоему Янис отчетливо чувствовал спиной ехидный взгляд ониксовых глаз. А к вечеру, с заходом солнца, он прошмыгнул ближе к лагерю шимейцев. Когда его днем отправили к водоему, он собрал несколько икотников, скрутил их в шарики и отдал подгрибовничкам, которые удачно столпились у шатра Кадзуки. — Вам же понравился тот чужеземец? Сегодня он не сможет выйти поиграть с вами, но вы можете навестить его, — Янис указал рукой на шатер Кадзуки. — Угостите его этими травами. Ему понравится. Подгрибовнички были существами глупыми, пугливыми, но очень дружелюбными. Они схватили своими маленькими ручками шарики из икотника и побежали к шатру, незаметно пробравшись внутрь. Янис очень надеялся, что любопытство Кадзуки окажется выше его чувства самосохранения, потому что только глупец будет есть что-то с рук неизвестной ему нежити. Като-но Кадзуки оказался либо большим глупцом, либо слишком доверчивым мальчишкой, так как на следующий день с самого утра он, не переставая, икал. Даже на переговорах его икота заглушала и прерывала слова отца, за что тот бросал на сына грозные, недовольные взгляды. К счастью, это не обидело князя. Напротив, тот громко рассмеялся, стуча по столу. — Ты, случаем, не пил чай из темно-зеленых листьев с синими цветками? — предположил князь Святослав. Кадзуки робко кивнул, а служанки, услышав это, засуетились. Ведь именно эту траву прошлой ночью молодой господин попросил их заварить. Они и подумать не могли, что он сам собрал её где-то, считая, что это очередной чай из его коллекции. — Ха-ха-ха-ха! Так это вы икотник выпили, уважаемый. Ничего страшного. Есть у меня в услужении знахарка. Она сварит вам отвар и изгонит икоту. Но доселе вам придется потерпеть. — Это очень любезно с вашей стороны, — ответил за Кадзуки отец, потому что того разрывало от нарастающей икоты. — Что вы, что вы, всякое бывает, — замахал рукой князь, блеснул золотыми перстнями и продолжил переговоры. А Кадзуки отправили в лагерь, чтобы не мешал своими приступами. Вернувшись в шатер, он наткнулся на подгрибовничков, перекатывающихся по земле. Они сразу же подкатили ближе к нему и на вопрос, где они взяли ту траву, сначала понурили головушки, а затем схватили ветку и нарисовали на земле некое подобие человека. — Янис, — прошипел Кадзуки. — Так знач…ик…Я не отступ…ик..лю…— из-за икоты хотелось за волосы себя тянуть, лишь бы хоть как-то ее прекратить. — Могу я…ик…попросить вас…ик…об одолжении? — спросил он у подгрибовничков, и те живенько закачали головушками, радуясь очередной игре с чужеземцем. Получив от него указания, они выкатились из шатра как раз в тот момент, когда за Кадзуки пришли самураи и провели его к разгневанному отцу. — Опозорить меня решил?! — кричал тот так, что даже птицы в лесу взлетели ввысь. — Что ты устроил?! Не понимаешь, что ли, насколько это важно?! И как ты вообще умудрился заварить чай из неизвестных тебе листьев?! Ты — сын даймё! Твоя жизнь ценнее жизни других людей, так не относись к ней так беспечно. А если бы они были ядовитыми?! «Ваш гнев за то, что я опозорил вас, куда выше вашей грусти от моей возможной смерти» — подумал Кадзуки и молча продолжил выслушивать тираду из оскорблений и нотаций. Он еле сдерживался, чтобы не закатить глаза от всех этих высокопарных слов о важности жизни старшего сына даймё. Будь это так, отец взял бы с собой в поход среднего сына — Като-но Минору, а Кадзуки оставил бы в поместье. Обычно именно так поступают на случай, если в походе погибнет даймё и все его сопровождающие. Тогда останется наследник, способный позаботиться о землях. Но, видимо, отец не возлагал на Кадзуки таких больших надежд, раз не побоялся взять его с собой. Кадзуки прекрасно это понимал. Он и сам не стремился к власти, но покорно выполнял роль старшего сына: слушал учителей, занимался игрой на биве, изучал поэзию вперемешку с военным делом и дипломатией, тренировался на мечах и посещал все необходимые мероприятия, даже пару раз сопровождал отца в столицу. В этом он несильно отличался от мальчишек его возраста. Но если же другие дети даймё бесприкословно выполняли все поручения из-за уважения к отцу или пылкому желанию стать следующим даймё, то Кадзуки же делал это все от скуки. Лишь потому, что больше ему заняться было нечем. Однако, когда появлялось что-то интересное, любопытство брало верх, и он сбегал с уроков, шел наперекор отцу, за что его всегда наказывали. Вот как во время этого похода. Случись он на территории Хинодешимы, Кадзуки бы не выходил из своего шатра, но разве он может сдержаться, когда совсем рядом неизведанные леса, полные животных, растений и нечисти, о которой Кадзуки никогда не слышал? Любопытство было его пороком и его же талантом. Именно оно помогало терпеть боль от наказаний. В тот вечер, выдержав порку прутьями по ногам, Кадзуки, продолжая молчать, вернулся в шатер. Служанки, причитая, прося прощения, бережно обмазывали ссадины господина, а тот не винил их, сам же сглупил, доверившись нежити. Пусть его снова наказали, засыпал он с легкой улыбкой на губах, представляя раздраженное лицо Яниса. На следующий день горденольцы проснулись из-за ужасающей вони, тянущейся от Яниса. Никто даже подойти к нему не мог, еле сдерживая рвотные позывы. Дядя Олег отправил его отмываться, но сколько бы парень не плескался в озере, запах никуда не уходил, а, казалось, становился только сильнее. Даже рыбы отплывали от него на несколько метров и цветы закрывали свои бутоны. Только воронам было интересно, почему этот живой человек пахнет падалью. Пришлось Янису весь день держаться подальше от лагеря. Он был бы и рад побездельничать, вот только от собственной вони слезились глаза, и даже душистая лаванда не спасала положение. Кадзуки, который избавился от икоты благодаря отвару знахарки, довольный, сидел под навесом, не видя перед собой Яниса. Мазь, которую он дал подгрибовничкам и попросил обмазать ею рыжего парня, была лечебной, сделанной из печени быков и журавлей. Дорогая вещица, зато очень действенная и невероятно вонючая. Несколько дней шли переговоры и несколько дней длилась вражда между Янисом и Кадзуки. Оба пакостили друг другу, а затем получали нагоняй: один от дяди Олега, второй от своего отца. Их выходки были безобидными, никак не ставили под угрозу переговоры, но знатно портили жизнь остальным: дружинникам, служанкам и самураям, которые сталкивались с последствиями. За все это время они не обменялись даже словом, но зато многозначительно пялились друг на друга, не желая отступать. Малахит и оникс нагревались от раздражения и детской гордости, что полностью овладело их сознаниями.