Двадцать второе

В детстве бабки-колдуньи пророчили мне великое будущее, ведь я «одарённая» и родилась со знамением: двумя симметричными родинками на теле. В реальности будущее оказалось прекрасным для всех, кроме меня. Способность поглощать людское горе проявилась ещё в детстве. Взгляд в глаза, и я ныряю в человека, словно в омут. Рыщу, откапываю и выгрызаю самое гнилое и нарывающее, оставляя взамен частицу себя. Но вот загвоздка: с двенадцати лет дар, что спасает чужие дух и тело, убивает собственные, не единые. Каждое Зимнее Солнцестояние сила, что обычно льётся тихим ручьём, обращается рекой с бурлящим потоком и губит меня, разбивая душу о камни. А насладившись зрелищем затихает, оставляя один на один с болью и ранами. У нас игры такие: она меня убивает, потом воскрешает, жить заставляет. И год за годом, в конце декабря, я в муках и новых шрамах с катушкой ниток привычно себя зашиваю. С ноющими костями, мигренями и слезами, заново учусь контролировать «дар», избегать людных мест и в глаза не заглядывать. И вот, следующий год провожу как и прошлый: измучено и устало. И нет этому объяснений ни у бабок-колдуний, ни у родственников всезнающих, а у меня и подавно. «Слабое тело» – отдали в спортивную секцию. «Слабый дух» – заставили силу использовать чаще, чем дышать успевала. «Слабое здоровье» – в больницу как по часам и мерзотного вкуса дрянь «для иммунитета» на десерт. Всегда разная. «Слабых характер» – о-о, а это моё любимое: когда ничего из вышеперечисленного не сработает, скинуть всю вину на меня. Цирк с конями, выбешивающий до белого каления. Интересно, сколько бы я протянула после первой «вспышки»? Корчась от болей, судорог и параличей, пребывая в зацикленных кошмарах. Сколько? Слыша чужие мольбы о помощи и нескончаемый плач, но продолжая ходить в школу и даже смеяться. День, неделя, месяц? Мне двадцать два. Считаю это неплохим результатом для слабого характера. Конечно, со временем энтузиазм в семье поутих: меня просто начали жалеть, а всё внимание перешло к старшим брату и сестре. И спасибо, я не жалуюсь. Лишь родственники на застольях продолжают строить догадки о том, «почему же наша Тая не может людям помогать?», как её бабка, прабабка, дедка и репка до кучи. А родители воды в рот наберут – старшие же сидят, разговаривают. И все под стать колдуны да лекари, и остальные детишки на славу хороши. Только Тая одарённая плоха – бракованной вышла. Какая утрата. Семья утешает, мол, нужно потерпеть ещё пару лет, пока не стукнет двадцать четыре. Во времена Древнего Славянского Календаря считалось, что совершеннолетие наступает в двенадцать, а в двадцать четыре человек познаёт «Истину Рода». Кроха, песчинка надежды на светлое будущее, а держит на этой земле покрепче любой цепи. Ну и ещё кое-что. Естественно, за последние десять лет пыток «вспышками» и не только я успела перебрать «бесчисленное количество вариаций смертей». Начиная от невинного: наглотаться таблеток где-нибудь в лесу, заканчивая желанием спрыгнуть с колокольни для услады глаз местных прихожан. Но страх, что родственнички успеют собрать и запечатать душу, чтобы вместе с ней «передать дар» следующему поколению, был слишком велик. Насильное использование души умершего оборачивается для неё нескончаемым адом. Для неё «равно» для меня, а я не горю желанием продолжать гореть и после смерти. Забавная тавтология. Со временем нет-нет да и свыклась с таким образом жизни. Есть в нём и яркие моменты. С декабря по май я откровенно плоха и прохожу свой персональный лагерь выживания, но после становится легче. С работой, можно сказать, повезло: помогаю знакомой на складе. О, ещё есть парочка друзей со школьных времён. Иногда мы собираемся в каком-нибудь тихом местечке и проводим время за разговорами, что тоже неплохо. Помимо злости за несправедливость – главного топлива моего движка, – я всеми силами цепляюсь за что-то доброе и тёплое. По крайней мере, пытаюсь. В последние два года «вспышки» стали мощнее и приобрели более агрессивный характер. И всё сложнее отследить первые опасные звоночки, после которых следует собраться и свалить на дачу. Месяца на два-три – пока не научусь контролировать новый поток. За городом меньше людей, а значит и разрывающих голову криков. Там, в изоляции, избавленная от вечных причитаний и ненужных советов, даже боль ощущается иначе. Обычно, в начале декабря родители закупаются продуктами и отвозят всё в дом. Такая вот забота о младшенькой. В январе мама может пару раз позвонить или написать, но на этом всё. Меня стараются не беспокоить, пока сама не буду в состоянии выйти на связь. К концу февраля телу становится лучше, и я начинаю потихоньку бродить вокруг дома, иногда выползая за забор. Пару недель, и за мной приезжает отец. При виде меня на его лице всегда читается эта скорбь и вина за то, что я такой родилась. Я по привычке его утешаю, и он отвозит меня домой. Ко мне домой – повезло, живу отдельно. А дальше всё обычно: стараюсь избегать толп людей, тренируюсь контролировать силу, хожу на работу и страдаю от кошмаров. Но жизнь в этом году меня вообще не щадит. Уже в ноябре я начала замечать характерные боли в грудной клетке и чаще просыпаться в холодном поту с судорогами в ногах. Внутри стало очень неспокойно. Потому, после первой волны паники, обсудив всё с родителями, было решено пораньше затарить дом и отправить меня в «спячку» в начале декабря. При всей плачевности ситуации меня устраивал такой исход: как раз в десятых числах у какой-то важной знакомой день рождения, и у родителей планировалось застолье. Конечно, меня бы тоже потащили. Зачем старым, умным взрослым больная девчушка? «Донь, она знахарка. Среди своих считается одной из лучших. Может, давай она тебя посмотрит?» – потому что мама всё ещё надеется на существование какого-то лечения. А во мне уже ничего не надеется, честное слово. Я этих бабок, лекарей, шаманов, знакомых знакомых с детства на дух не переношу. До нервной сыпи иногда доходит. Мне проще лишний раз в больницу сходить, нежели опять эти заунывные беседы вести. Ближе к сроку договорилась на работе об отсутствии на ближайшие месяцы, а сегодня решила напоследок перед отъездом проехаться на автобусе. В особо тоскливые дни я люблю кататься по городу. Этакая студенческая романтика, особенно ближе к ночи. Сидишь в почти пустом салоне, фонари за окном считаешь, людей рассматриваешь. Так бы всю жизнь и провела на одиночном сидении, и чтобы вокруг ни души. Я стараюсь не думать об этом, но порой хочется побыть местной сумасшедшей. Хотя бы на недельку. Такой, на которую обычно тыкают пальцем и обходят стороной. Чтобы бабки всякие у подъездов при виде меня сразу крестились и чертыхались. А соседи предпочитали по лестнице подниматься, нежели со мной в лифте. Такой хотела бы побыть… оправданно одинокой и никому не нужной. И чтобы мне тоже… никто был не нужен. Но правда в том, что нужен. Всегда был нужен. Я будто пустая без тех хороших, светлых моментов в памяти. Будто своей тоской сама взгляды людей к себе притягиваю и тону в их боли и грязи. Отдаю всё своё согревающее, такое редкое и драгоценное. И остаюсь ни с чем. И так по кругу. Из года в год, одно и тоже. Как же я устала. Внезапно нахлынувшая мигрень и звон в ушах решили напомнить о самом важном правиле, которое я только что нарушила: не думать о плохом, начиная с октября. Злись, психуй, ругайся, смейся – что угодно, но не делай того, что может спровоцировать приступ, дура! Сгибаясь от боли, хватаюсь за поручень. Перед глазами всё мутнеет, а голове настолько погано, что накатывает тошнота. Дышу тяжело, через раз, прикрывая рот рукой. Терпимо, терпимо, я выдержу. Я справлюсь! Кто-то что-то спрашивает, пытается помочь встать. Отмахиваюсь, мямлю про острый отит и хромаю к дверям. Пытаюсь отдышаться, но левая сторона тела резко слабеет, и я падаю. Меня подхватывают чьи-то руки спереди, пытаясь удержать равновесие в тормозящем транспорте. Силюсь поднять голову, что по ощущениям точно мешок с камнями – того гляди и отвалится. Явно мужской голос спрашивает, чем помочь, кто-то кричит открыть двери и вызвать скорую. И именно в этот момент у меня получается сконцентрироваться, и я вижу чужие глаза перед собой. Отвести взгляд не успеваю и беспомощно тону в человеке напротив. Вдруг накрывает скорбь такой силы, что хочется сдохнуть «забери!» прямо здесь и сейчас. Аж выворачивает, «забери» сжимая лёгкие. Плач, совсем детский, «ЗАБЕРИ!» где-то в глубине. Поначалу тихий, «забери» но стремительно нарастающий по мере того, как тону, становится «забери…» похож на скулёж: «ЗАБЕРИ» надрывный, «забери» кровоточащий, царапающий перепонки в ушах. «забери» Касаясь дна ногами, замечаю тень и пугаюсь до сердца в горле, «забери» рвущего плоть, «забери!» лишь бы прочь из ненавистного тела. «ЗАБЕРИ» Ребёнок, «забери» захлёбываясь слезами, срывается с места и несётся стремглав ко мне, лишь завидев. «забери…» Ребёнок, чьё лицо изуродовано шрамами, «забери!» а на голове ни единого живого места. Ребёнок, «ЗАБЕРИ» чьи руки в ожогах, а ноги в язвах и гематомах. «ЗАБЕРИ!» Несётся, «забери!» словно ураган, готовый затянуть ещё глубже – в самые недра измученной души. Хватаясь пальцами, «забери!» царапая душу, срывается на пронзительный вопль в самую грудь:

УМОЛЯЮ! ЗАБЕРИ МОЮ БОЛЬ!

– А-А! – врезаюсь во что-то. Не сразу доходит, что кричу вживую: всё ещё в автобусе, зажав уши руками, со слезами на глазах и отвратным железным привкусом во рту. «забери…» Люди, обступившие меня, молчат в ступоре. Лишь парень, что подхватил раньше, продолжает держать под руку. Глаза у него серые: пронзительные, до мурашек холодные. С ним-то взглядом и столкнулась. Одёргиваю руку и выскакиваю из транспорта под косые взгляды вокруг. «Приступ, это всего лишь приступ. Он закончился, всё хорошо, соберись!» – успокаиваю саму себя. Не знаю, самовнушение ли или отпустившая тело боль, но откуда-то взялись силы, которых хватило на добежать до дома. Понимаю, что медлить больше нельзя, и в срочном порядке звоню отцу. Объясняя ситуацию, в спешке собираю вещи, предупреждаю друзей об отъезде, и ближе к ночи меня увозят в загородный дом. Беспокойно и страшно сильнее, чем обычно. Такого раньше не случалось. Мне это не нравится. Родители всячески пытаются сгладить углы и разрядить обстановку разговорами о доме. Тётушки-ведуньи обновили обереги на участке, бабушки подвезли травы и мази от болей в теле, сестра напекла моего любимого печенья, а брат обновил крыльцо. Благодарю за дом и гостинцы, обнимаю обоих. У мамы глаза на мокром месте. Целует меня в лоб, как в детстве. Папа предупреждает, чтобы сразу звонила, если что не так. Уезжают, а я поднимаюсь по новому крыльцу и захожу в дом. Приятно пахнет, в этот раз бергамотом и персиком. Время позднее, утомившееся. Меня хватает лишь на то, чтобы дотащить вещи до комнаты и переодеться. Свежезаправленная постель встречает с распростёртыми обьятиями, обещая крепкий сон на одеяльных волнах.

***

С каждым новым оторванным листком в календаре будто отрываю по кусочку от себя. Пятнадцатое число – прошло почти две недели с момента, как приехала. В целом, всё хорошо, только температура упорно держится на отметке 37,5; параличи по ночам всё чаще, и слабая головная боль мешает думать. И приступы пару раз повторялись, но не такие сильные, как тогда в автобусе. Терпимо. Ночью стараюсь поменьше спать и заниматься контролем тела и силы, а днём отсыпаюсь в прохладной комнате и делаю дыхательные упражнения. Со временем привыкаешь к такой бытовухе – нет выбора. Только календарь и нарастающие симптомы напоминают о приближении «заветной» даты. В этом году Зимнее Солнцестояние пройдёт двадцать второго декабря – «жду не дождусь». Ещё пару дней и стало хуже. Теперь температура не опускается ниже 38,0. Появились мигрени по утрам и разрывающиеся виски по ночам. Тремор рук, заложенные уши, сердце мечется от внезапной тахикардии до предобморочной тишины, иногда вынуждая сидеть на полу часами, с ваткой нашатыря наготове. Хоть внутри всё горит, знобит и чешется, исправно проветриваю дом. Как будто от свежего воздуха, гуляющего по комнатам, становится легче терпеть своё состояние. На следующий день вставать сил уже нет. Мне бы коляску: до туалета и кухни гонять. Пожалуйста? Эх. В итоге всё, что я смогла сделать – поспать, уныло что-то пожевать и снова поспать. И поплакать от бессилия. А, и проснуться вечером от мерзкого звонка: кто-то со всей дури выжимал кнопку у ворот. Все свои дома сидят. У всех своих ключи есть, если что. Но пришлось вставать и ползти вырубать орущий динамик у двери. Отличное начало недели. Проснулась посреди ночи от резкой тошноты. Сижу на кровати в обнимку с тазиком химозного, жёлтого цвета. В перерывах между тупой болью в затылке и рвотными позывами смотрю на экран телефона.

00:13

вт, 20 декабря

Ну, понятно. «Пока-пока» на ближайшие недели три. Как же душно. Всё тело мокрое, дышать трудно. – Да что ж так жарко?! – ругаюсь, сползаю с кровати и направляюсь к окну. Нахожу его приоткрытым и чуть ли не плачу: значит, начался новый приступ. По телу разливается тупая, ноющая боль. Начинает ломить кости и лихорадить. Мне бы только приступ перетерпеть. Совсем чуть-чуть, я смогу. Открываю окно нараспашку и валюсь на холодный паркет. Что толку от кровати с мокрым постельным – хоть выжимай? Разве что подушку стащить… Не доползаю и корчусь на полу от новой волны жара по телу. Пытаюсь не задерживать дыхание и реву: – Да убейте меня! Ладно, два года. Всего лишь два года. Я с двенадцати в этом котле варюсь. Десять лет – не хухры-мухры, да? Выдыхаю – понемногу отпускает. Кожей ощущаю холодное дуновение и пробегающие по телу мурашки. Или это не от ветра? Стаскиваю подушку на пол и переворачиваюсь на живот, утыкаясь лицом в наволочку. Прислушиваюсь к тишине в комнате, гуляющему ветру на улице и резко замираю: там, у окна, прогибаясь под чьим-то весом, тихо поскрипывает пластиковый подоконник. – Фух, нашёл. Всё внутри сжимается. Поворачиваю голову, но в свете уличных фонарей вижу лишь тёмный силуэт. Спрыгивает с окна, отряхивается: – Хорошо они тебя запрятали, постарались, – подходит ближе и трясёт связкой. – Я задолбался их выкапывать. – Это обереги, нечисть ты сраная… Ай! Руки! Руки убрал! – И руки, и ноги, и-и-и сраки, всё уберу, не переживай, – смеётся. Что-то холодное сыпется прямо в ухо. И… КОЛЕТ! АЙ! И ЩИПЛЕТ! И… И ЧЕШЕТСЯ! Кричу, кривясь от плясок в ушной раковине, не забывая проклинать силуэт на чём свет стоит. Ну как же чешется! Как будто мозг внутри переворачивается! – Ах, ты, ёбань сраная! – отрываюсь от подушки и хватаю нечисть за ногу, – что это? Что ты насыпал в ухо, мразь?! Да я! Да я сейчас его убью, тварь такую! Мне два года осталось, дрянь! Я так просто не сдамся! – Ничего не смущает? – стоит, спокойный до чёртиков. – Что?! – подрываюсь с места и начинаю пинать ногами. Хватает за руки. В приступе злости. Продолжаю. Пинать! – Точно ничего не смущает? Ну там, например, что БОЛИ НЕТ, А? – гаркает, и я замираю. Глоток воздуха, опасливо – полной грудью. Ещё один. Ничего… Ни спазмов, ни тошноты, ни лихорадки. Я в замешательстве: – Как это? – Ура-а-а, – очень вяло, явно с издёвкой выдает незванец, выпуская из рук. Ощупываю голову, тело. Поворачиваюсь в сторону двери, и та тотчас захлопывается от резкого порыва ветра. – Даже не думай, не советую. Цокаю: – Да я свет включить, – подхожу к двери и щёлкаю клавишу выключателя. Дав глазам привыкнуть, оборачиваюсь: посреди комнаты стоит человек в плюшевой куртке и потёртых кедах. Со светло-каштановыми волосами и странно поблескивающей кожей; присматриваюсь – иней. И с до жути знакомыми серыми глазами. Сверкают, словно стекляшки. – Ты тот парень из автобуса… Всё-таки нечисть, да? – Очень приятно, что ты меня запомнила, но давай по порядку, – потирая лицо ладонями, устало выдыхает. – Во-первых, не нечисть, а дух во плоти – разница огромная. Во-вторых, сейчас у тебя в ухе снежные иголки, создающие канал для выхода излишка силы внутри тела. В-третьих, скажи спасибо, что в ухо: в носу ощущения были бы ещё хуже. Оглядев комнату, «не нечисть» усаживается на рабочее кресло и приглашающим жестом указывает на кровать. Послушно сажусь, но словесно брыкаюсь: – Я дура что ли – себе в ногу стрелять? Зачем мне убегать от своего же спасения? Бред какой. – О-о-о, ну это какой-то иной уровень осознанности, обычно пытаются удрать. Моё почтение. – Так и? Ты дух – усвоили, а дальше что? Зачем ты здесь? Рассщедрился на «иголки»… – делаю кавычки в воздухе, – для чего? И чем обереги не угодили? Ах да, имя у «не нечисти» есть? Мою настороженность и недоверие разве что из космоса не видно. Но это никак не мешает удобно устроиться на кровати и всё ещё наслаждаться ощущением расслабленности и некоторой эйфории внутри. – Почти правильный порядок. Я Иван. Эти твои «обереги» – ничто иное, как сигналка, и пока они заморожены, – переводит взгляд на деревянные фигурки у кровати, – никто ничего не поймёт. Я не «рассщедрился» на иголки – это временное решение и к тому же у живых со временем вызывает привыкание. И-и последнее: я здесь из-за тебя. Видишь ли, есть нюанс: ты явно проклята, и мне жуть как любопытно, почему твои дражайшие родственники до сих пор тебе не помогли. Понятней не стало, но подозрительнее – да. – Говоришь так, будто следил за мной… Сероглазый хрустит шеей, чуть раскачивается на кресле из стороны в сторону и продолжает: – Ну-у, так и есть – следил. Мне дали наводку на ваше семейство примерно шесть месяцев назад. И каждый раз, когда я подбирался к тебе поближе, что-то да мешало. Подозреваю, что тот, кто сделал эти побрякушки, меня и отваживал. И не только меня – никогда не замечала, что вокруг тебя как будто не существует магии? Будто только в твоей семье она и присутствует? Мотаю головой и почёсываю зудящее ухо. Я даже не задумывалась на этот счёт, а ведь и правда… – А по факту – наш мир напитан магией, только ты в этом мире – невидимка, самый обычный человек. – А проклятие…? – А ты считаешь нормальным лежать вот так на полу и корчиться от боли? До последнего сомневался, пока сам не увидел – это точно проклятие. Напрягаюсь всем телом от очень мерзких догадок: – Не-не-не, погоди. Да я родилась такой. Ещё два года потерпеть и всё пройдёт, – нервно посмеиваюсь, – наверно… – Потерпеть? – наклоняется в мою сторону. – А сколько… ты уже терпишь? – Ну, с двенадцати, сейчас мне двадцать два… – Обожди-ка, – зависает на пару секунд. – Десять лет?! Ты живёшь с этим десять лет?! Ты в себе вообще, нет? В голове там всё нормально?! От резких выкриков и бурной реакции сильно теряюсь и начинаю тараторить, будто оправдываясь: – Ну, это дар такой! А я телом не вышла, здоровьем там, вот и мучаюсь с ним, вот и всё! Мне только после Зимнего Солнцестояния плохо, потом полегче, правда. Не похоже это на проклятие, я просто умею «нырять» в души людей – сила большая, вот и сложно контролировать… Вот как тогда в автобусе! Я же одарённая, твою душу тогда разглядела! Поднимается со стула: – В автобусе… Стоп, кто тебе сказал, что ты одарённая? Спрашивает, но голос такой, будто я не имею права не ответить – серьёзный и пугающий. – Как же это… – паникую, ещё ухо как назло пульсирует и начинает болеть. Заметив моё состояние и взглянув на ухо, громко вздыхает и подходит ближе: – Успокойся; чем больше ты волнуешься, тем быстрее иголки растают и эффект обезбола сойдёт на нет. Извини, что сразу не сказал, – садится рядом на край кровати. – Давай ещё разок. Почему ты думаешь, что ты одарённая? Унимаю панику, дышу глубже, пытаясь проглотить шершавое волнение где-то в горле: – … Мне с детства так говорили: родители, бабушки, дедушки и так далее. Потом, в двенадцать, после первой «вспышки» стали всячески закалять, тренировать, отварами поить, но ничего не помогало. В больницах чуть ли не жила, у знахарей – тоже. Устала очень, но тётки поддерживали, говоря, что есть шанс на спокойную жизнь после двадцати четырёх. Мол, раскроется Истина Рода, узнаю своё предназначение и станет легче… Задумчиво кивает, разглядывая окно: – Какие шансы на успех? – Небольшие – это лишь теория, но даже так она даёт мне стимул жить… А, и у меня знамения на теле – так и поняли, что я одарённая. На этой фразе парень нахмурился и повернулся ко мне: – Какие знамения? – Ну, – потираю ухо, – у меня за ушами симметричные родинки… Это же знамения, так? Что? Что ты так смотришь… Ну могу показать! Молча кивает, и я пересаживаюсь на кровати таким образом, чтобы он мог разглядеть уши, собирая волосы в хвост. – Ё-ё-банные куличики, хуяс-се дела. Мне уже кажется, что своими вздохами он как бы подчёркивает всю паршивость ситуации. Потому как снова очень многозначительно выдыхает, аккуратно поднимается с кровати и двигает рабочий стул ближе ко мне: «Итак, несколько новостей: плохая, хуже и ещё хуже. Начну со второй. Одарённые – это всегда однояйцевые близнецы. В истории колдовских переписей не было зафиксировано ни одного случая рождения единственного ребёнка с намёком на одарённость. Ни разу. Потому что суть дара в двух идентичных людях: один является сосудом, а другой – силой, за счёт чего увеличивается общий объём способностей. Всё, никак иначе. Вывод: ты не одарённая. А теперь к новости ещё хуже, связанной с твоими «знамениями». Да, это не проклятие, к сожалению. Это наказание твоего Рода, а ты в таком случае – дитя Раздора. Погоди с вопросами, дай мне закончить. Дитя Раздора – это искупающий вину за весь Род. В нём содержится грех или причина, по которой Нечто, поддерживающее силу в его семействе, более не желает выходить на контакт. Оно отрекается от Рода и в знак прекращения взаимоотношений отмечает следующего рождённого симметрией на теле. Смекаешь, да? По сути, твои родинки означают начало и конец Рода – законченный цикл. Жизнь «раздорников» мучительна и недолговечна. Со смертью ребёнка прекращается и поток силы на все последующие поколения, а у старших она иссыхает сама собой за год-два. Обычно, чтобы избежать такого исхода, в семье принимают решение о принесении дитя Раздора в жертву. Вернув душу невинного, можно попытаться задобрить Нечто…» – Прости, я просто… продолжай, – всхлипываю, не в силах сдержать мерзкий ком в горле. Я держалась, правда, но в моменте накатила такая злость, что слёзы покатились сами самой. Горько от осознания, что его слова звучат слишком убедительно по сравнению с разводящими руками «великими» колдунами из моей семьи. – … Плачь, лапушка, плачь сколько влезет. Лучше сейчас, не держи всё в себе, потому что дальше – хуже. Хихикнув со слова «лапушка» и пытаясь утереть слёзы, киваю: – Что может быть ещё хуже всю жизнь вравшей тебе семьи? – Причина, по которой ты всё ещё жива. Продолжаю? – Да давай уже, добивай. Хмыкает и снова серьёзный: – Меня напрягает несколько моментов в этой ситуации: первое – что ты ещё жива, это вообще заумь какая-то, – замечает, что хмурюсь. – Бред, это бред какой-то. Второе – то, как усиленно тебя убеждают в том, что ты одарённая и что нужно потерпеть до двадцати четырёх. Это пиздецки плохие звоночки, наводящие на мысль, что возможно, – задумывается, мнёт пальцы. – В общем, я думаю, что вас реально было двое, но в какой-то момент, ещё в утробе, что-то пошло не так, и кто-то этому поспособствовал… Если проще: один плод поглотил другой с помощью силы извне. – Ч-что? – Просто, это объясняет и то, что тебя с детства прячут от мира магии, и то, что ты, дитя Раздора, смогла дожить до своих лет. Поглотив сестру в утробе, ты стала и сосудом, и силой – от этого и твоя выносливость. Но и от этого же твои страдания: ты должна была умереть ещё во младенчестве… – Тогда, почему всё началось не с рождения, как это возможно? – Хм… думаю, ты родилась с близнецом-паразитом внутри, сила которого как раз помогала твоему телу балансировать. А потом… допустим… Он молчал с минуту, что-то бурча себе под нос, пугая до нервного сглатывания и желания убежать. Но потом, его будто осенило: – О-о, кажется, я понял. Пока был жив близнец-паразит, тело было за ним – так ты дожила до двенадцати лет. Далее, для увеличения объёма сосуда понадобилось, чтобы ты полностью поглотила близнеца и прожила ещё один круг до «совершеннолетия». Естественно, став единственной и полноценной, ты лишилась связующего звена с сестрой и приняла на себя наказание Рода. Безумно? – Ещё как… – Сейчас будет пизже: я думаю, что тебя растят как «болванку» для чего-то, ладно – для кого-то посильнее вашего семейного Покровителя. Внутри твоего тела огромный потенциал для принятия чужой силы и души. Только представь: ты не только смогла выжить вопреки закону магии. Ты сумела адаптировать своё тело к этим страданиям. Понимаешь, насколько оно уникально?! – Не сходится. Не будет меня в теле – пусть, но как же наказание? Разве тело перестанет страдать? Поворачивает голову и ужасает своей ухмылкой. До меня начинает доходить: – Страдает не тело, а душа? – Именно. Ты же видела себя тогда, в автобусе. – Но это ведь была твоя-! Ай! Голова-а-а, – резкая стреляющая боль, отдающая в висок, вынуждает согнуться в три погибели и взвыть. Сероглазый, кажется, совсем не удивлён, шуршит чем-то в кармане и приказывает наклонить голову влево: – Иголки растаяли, потерпи, сейчас пройдёт. Вопреки первому опыту, теперь от «иголок» внутри ничего не щиплет, а лишь слегка покалывает. Боль постепенно стихает, а тревога нарастает: – Это нормально? – Да и обычно с каждым разом хуже и хуже. Говорю же – вызывают привыкание. Я была так рада отсутствию боли в теле, что не обратила внимание на это неудобное уточнение в начале разговора… – Тогда зачем ты мне их дал, мне что, боли в жизни мало? – Кстати об этом. Не успевает договорить, как отвлекаемся на шум у кровати – один из оберегов вывалился из общей связки. На нём больше нет льда, только мокрые подтёки. – Да что ж такое-то, срань какая, – встаёт с кровати и поворачивается ко мне. – У нас минут тридцать в запасе, так что пробежимся по-быстрому: изначально я думал лишить тебя жизни и подчинить душу, поэтому использовал иголки. Извини. – Ну, в моих мыслях что-то такое и было. Правда, я ожидала предложения о продаже своей души ради «дара», который и не дар вовсе, получается… – Ты как-то не особо-то и расстроена, я посмотрю. Киваю: – В свете последних событий – это лучший исход. Я ведь правильно понимаю, что меня убьют через два года? – Это не точно, но что-то мне подсказывает, что у кого-то из твоих предков рыльце в пушку. Душу поместят в какой-нибудь сосуд и будут использовать как источник энергии, пока ты полностью не иссякнешь. Морщусь и сползаю с кровати: – Что произойдёт через тридцать минут? – «Обереги» растают и сигналка оповестит её обладателя о моём нахождении здесь. Подозреваю, что ещё минут двадцать, и тут соберётся всё твоё семейство. К сожалению, после этого я вряд ли смогу ещё раз к тебе подобраться. Осматриваю комнату: – Знаешь, я с двенадцати лет одновременно любила и ненавидела этот дом. Он был мне крепостью от злого, внешнего мира. Но вместе с тем – тюрьмой. В итоге, блевать в тазик и пить воду с ложечки под конец года стало привычным бытовым. Я даже не помню, каково это – ёлку наряжать и тырить еду с праздничного стола в Новый год… Лет с пятнадцати родные перестали поздравлять с праздником и всё больше присылали пожелания крепкого здоровья. А оно вон как выходит. – У тебя нет никаких гарантий, что я не вру ради корыстных целей. Расхаживаю в родных стенах, наполненных моими криками и отчаянием, рассматриваю улицу за окном: – «Иголки» работают на мёртвых? – Да, но… – Тогда всё равно, лишь бы избавиться от этого всего. Мне всегда казалось странным, что в семье выдающихся колдунов нет ни одного, кто мог бы объяснить мне, что происходит. По знахарям да больницам таскали, лечили от чего-то и вечно всякой дрянью поили. Злость на «дар» и обстоятельства, что всё это время поддерживала во мне желание жить, внезапно охватила всё тело жаром, и теперь я откровенно в ярости: – А оказывается, я животное на убой! Представляешь? Элитная мраморная говядина, гусь на фуа-гра, понимаете ли! А что я теряю, кроме прожитых десяти лет в аду?! Да как же всё это заебало! Сероглазый стоит в молчании, даже бровью не повёл, даёт вволю выругаться, и только когда подхожу ближе, кладёт руки мне на плечи, немого приводя в чувство: – Ты пропустила, но я сказал «изначально». Сейчас у меня к тебе другое предложение, выслушай. Рук не убирает, так и стоим: у меня глаза на мокром месте, сопли – хоть на кулак наматывай, – и он, будто старший брат, успокаивает: – Сложно поверить в такое совпадение, но у нас с тобой почти одинаковые способности: я тоже умею «нырять» в людей. С той лишь разницей, что я намного опытней и научился «отзеркаливать» подобные нападки. Шум на полу: ещё пару оберегов отвалились от общей связки. – Не важно, не обращай внимание. Дальше. В автобусе я «отзеркалил» твою способность, и ты увидела свою «изнанку», то есть – душу. Так вот, таких колдунов называют ищейками. Мы способны найти всех, у кого есть душа, даже если это давно потерянные в себе люди. – Допустим. – Мы с тобой не одарённые, конечно, но тоже довольно редки в мире магии и просто подчинить твою душу теперь кажется каким-то расточительством. Я предлагаю пойти со мной без подчинения. Откажешься – воля твоя. Захочешь смерти – я убью тебя и сделаю так, что твою душу не смогут привязать обратно. Выбор за тобой, но сделать его нужно в ближайшие пару минут. – Что для этого нужно? Ну, чтобы пойти с тобой? Улыбается: – Умереть! – Да ты издеваешься или что?! – не выдерживаю накала и пинаю в голень. – Прости, это от облегчения… Но умереть и правда придётся, – подмигивает. От него исходит слабая, но прохлада, потому чуть ёжусь, и Сероглазый убирает руки. – Ладно! Умереть так умереть, будет очень больно? – Ты даже не почувствуешь, обещаю. Я ведь совсем больная, если согласилась на такую авантюру с человеком, которого вижу второй раз в жизни? Авантюра… С каких пор смерть – это, блин, авантюра? Реально крыша поехала, ха-ха…

***

– Знаю, что поздно, но меня «чуток» напрягает твоя весёлость, – выговариваю, наблюдая, как «не нечисть» оживлённо посыпает комнату снегом и что-то бормочет. – И кстати, что значит «я намного опытней»? Тебе на вид лет двадцать пять, не больше. Выключает свет и подходит ближе: – Ты мне льстишь, я намного старше, – посмеивается. – Просто рад, что теперь не один с такой силой. Со временем ты поймёшь, почему остальные не шибко жалуют ищеек и насколько они уникальны. Давай сюда руки. Закрыв глаза, Иван шепчет что-то неразборчивое. Вся комната наливается слабым свечением от рассыпанного на полу колючего снега. Становится ощутимо холодней, чем с минуту назад. Немеющие пальцы, стучащие зубы, да даже текущие сопли – я уже не передумаю. Не знаю: из-за чудодейственных «иголок» мозг такой податливый, или же так ощущается предательски осыпающаяся под ногами земля, но я лучше буду работать по указке без страданий, нежели существовать на привязи у собственной семьи, как собачонка. Треск и стук знакомых деревяшек-оберегов, спокойный, сверкающий взгляд в сторону и тихое: – Пора, посмотри мне в глаза, не бойся. Теперь, когда я знаю о его силе, уже не так страшно «нырять». Но, ощутив волну печали, всё равно сжимаю ладони сильнее. Иван делает то же самое: – Не забывай: меньше всего зла ты желаешь самой себе. Ступни касаются дна, и я снова здесь, напротив ребёнка. Не жду, когда он побежит ко мне, а иду сама. Ведь теперь понимаю, что там, окутанная вязкой, липкой болью, стою двенадцатилетняя я. Та самая, пережившая свою первую «вспышку»: уставшая плакать, испуганная и не понимающая, что происходит. Загнанная в угол. Мне никогда так не хотелось обнять кого-то вот как сейчас. Прижимаю к себе, поглаживаю по голове и утешаю, что всё будет хорошо. «Умирать не больнее, чем жить» – шепчет. Плачу, естественно, а она берёт моё лицо в свои покалеченные ладошки, улыбается и целует в лоб, прям как мама когда-то… Делаю глубокий вдох, жду пару секунд и медленно выдыхаю. Открываю глаза и… – … Не получилось? – еле вслух произношу, боясь услышать ответ. Мы всё ещё держимся за руки, вокруг ничего не поменялось. Накатывает паника и страх, но Сероглазый довольно кивает мне за спину, вынуждая отпустить его прохладные пальцы и обернуться. За мной на полу сидит… некто? Совершенно иная я: тело в чёрных пятнах, растяжках и глубоких шрамах. Выглядит намного старше. Судорожно вздыхаю. Присаживаюсь рядом и продолжаю разглядывать неизвестную мне «меня». Сидит ещё так, умиротворённо и спокойно, будто просто задремала: руки сложены на коленях, голова чуть опущена. Даже дотронуться страшно – вдруг рассыпется. – Оно приняло на себя твои внутренние раны. Будто желало дать тебе освобождение от этого бремени, показать, через что ты прошла, и отпустить. – И так состарилось? – прокашливаюсь. – А что у меня с голосом? Звук, будто пискля-малолетка где-то пробежала. Оглядываю себя насколько возможно. О-о-о… – А, об этом. Сложно объяснить, я тоже не совсем понимаю, – отводит глаза. – Скорее всего, вместе с ранами, оно впитало последние лет десять и вернуло тебя в состояние «до». Так что, теперь ты дитё. Занятно. Начинаю шипеть: – Занятно?! Я мелкая сопля! Это навсегда?! – тычу маленькими ручонками с детскими пальчиками. – Если бы это была обычная смерть – возможно. Но теперь ты дух, бесплотный, правда, но и это временно. Думаю, позже всё восстановится. Поднимаюсь на ноги и разглядываю свои полупрозрачные руки – «сомнительно, но окэй». Возможно, я даже привыкну… Стаскиваю с кровати одеяло и укрываю сидящую на полу фигуру, поправляю волосы. Поднимаю голову на Сероглазого: – Через сколько тело полностью умирает? – Минут через десять: сначала сердце, потом мозг. – Понятно, – аккуратно поглаживаю высохшие руки в сплошных язвах и наростах. – Спасибо, что было со мной. За всё спасибо… Знаешь, я обязательно обрасту новой кожей и стану сильнее и крепче прежнего. Спасибо, что так долго держалось… – всхлипываю, – спасибо тебе, сестрёнка, что защищала меня, сколько могла. Извини, что мы так и не встретились… Иван кладёт руку на плечо: – Тая, нам пора – скоро прибудут гости. – Да, конечно, пойдём. Прощаясь, возвращаю поцелуй старой мне и подхожу к окну: – Мы же с ебанцой, да? Через парадные двери – не наш варик, угадала? – Точно сработаемся, – сверкает ухмылкой, подхватывает меня на руки и, щёлкнув пальцами у самого окна, взмывает вверх. Вопреки моим ожиданиям, Сероглазый не летит, а неспешно шагает прямо в воздухе, постепенно поднимаясь всё выше и выше. И держит меня так легко, словно и вовсе ничего не вешу… что вполне логично, если задуматься. – А зачем ты пальцами щёлкнул у окна? – Оставил твоей семье подарочек, хочешь глянуть? – Конечно! Энергично киваю и разворачивается лицом к дому. Ловлю себя на мысли, что радуюсь и веселюсь, будто и правда в детство вернулась, а всё, что было до этого, – страшный сон, не более. Внутри тишина, внутри спокойно и легко. Какое прекрасное чувство. Заглядываю в окно: на подоконнике, словно высеченный изо льда, распустился и сверкает красивый цветок. – Это лилия, символ свободы. – Красиво… И всё-таки, кое-чего я так и не пойму. Как ты смог подобраться ко мне, если до этого всегда что-то мешало? Удача? Возвращается к нашему пути и продолжает идти: – Не знаю. Может, это кто-то из твоей семьи помог… Они же не все поганцы-засранцы. Порой ты просто заложник обстоятельств. А противостояние – это не всегда про игру в открытую, иногда следует действовать тайно, не вызывая подозрений. Пока рассуждает, рассматриваю. В отличии от того, каким «не нечисть» предстал передо мной в комнате, сейчас он выглядит иначе. Кожа порозовела и больше не покрыта инеем; не видно и синюшных паутинок на руках, выглядит вполне здоровым… Как будто в тепле ему плохо… – Погоди-ка, а ты не Дед Мороз?! Секундное замешательство, удивлённый взгляд и громкий смех: – Ну, не настолько же старый! – смеётся и всё не может остановиться, – мне всего лишь чуть больше сотки! – Подходило же!… Да харе ржать! – бешусь и брыкаюсь. – И кто ты тогда? Отдышавшись, выдыхает: – Я просто Мороз. Дух Мороза, если быть точнее. – Велика разница, ну… – цокаю. – А я тогда кто? – Не скажу, рано ещё. Пока ты просто нечто злобное, маленькое и острое на язык, – широко лыбится. – Я даже отпустить тебя не могу: разлетишься снегом – потом не соберу. Цепляюсь крепче за плюшевую куртку, а он веселится: – Да не поэтому, дурная, не боись. Просто когда снегом летаешь сразу после обращения, велик соблазн так и остаться – настолько приятное чувство лёгкости. Пока не дойдём, посидишь на руках, а там разберёмся, не впервой. Угукаю. Пожалуй, мне потребуется время, чтобы привыкнуть ко всем этим выражениям и понятиям. Как забавно: привыкнуть не к боли, жару или голосам в голове, а к обычным словам, не имеющих никакого отпечатка на теле. Наверстать упущенное время. Возможно, даже отметить Новый год, впервые за очень долгое время. Улыбаюсь внутреннему монологу и поворачиваюсь к Сероглазому: – А куда мы идём, кстати? – Показать тебя знакомому врачу. Про иголки помнишь? Надо проверить, не повлияли ли они на тебя. – Что?! Какой нахуй врач?! Зачем духу врач?! Будто предчувствуя плохое, сжимает крепче: – Таисия, тебе двадцать два или двенадцать? Просто посмотрят, конфеткой угостят и отпустят. Сиди смирно! – А ну! Отпусти меня! Я хочу стать снегом! Я не для этого умирала, чтобы после смерти по врачам ходить!… – жалобно вою. – Ну, пожалуйста, давай хотя бы завтра…? – Нет. Эй, хватит вырываться! – … Я СТАНУ СНЕГОМ! – Нет! – Ну, В-а-а-нь… –Нет. – …