Обещай мне

Сейчас

      Он просыпается. Не от звонка будильника — из-за приснившегося ему кошмара. Подскакивает, судорожно пытается пропихнуть воздух в сузившиеся дыхательные пути. Снимает влажную футболку, вытирает ею испарину со лба. Откидывается обратно на подушку, нажимает кнопку на наручных часах — механический голос озвучивает время. Слишком рано. Он облизывает пересохшие губы. Налил бы воды, но не хочет шариться в незнакомой квартире, боится разбудить Лу, что-нибудь уронив или разбив.       Он лежит с открытыми глазами. Или закрытыми, разницы никакой. Прислушивается к окружающим звукам. Ночная тишина в Нью-Пари другая, не похожая на тишину за Периметром. Та громче.       Он лежит и ждёт утра. Мысли бьются в черепной коробке, сложные, противоречивые. Столько раз обдуманные, что от них уже тошно. Вопросом, ждёт ли его Иво, он не задаётся. Это единственная истина, в которой он ни разу не усомнился за прошедшие годы.       Он лежит. Псионик, лишившийся пси. Хилер, не способный спасать. Врач, который больше никого не лечит. Атеист, молящийся Единому. Материалист, уверовавший в судьбу и предназначение. Брат, погубивший сестру. Сын, разочаровавший родителей. Друг, у которого не осталось друзей. Человек, давно потерявший все ориентиры и так и не нашедший новые. Тот, в кого превратился Йонас Бэр благодаря Иво Мартену.       Поднимается после трели будильника. Принимает душ, вытирается — надеется, что чистым — полотенцем, одевается. Выйдя из ванной, чувствует аромат кофе. Ему было бы легче ориентироваться, если бы Лу говорила, направляла голосом. Но она молчит, и он отыскивает стул и чашку на ощупь. Лу не винит — сам бы не знал, что говорить. Пьёт обжигающий кофе, курит, отсчитывает время. Сорок пять тысяч шестьсот семнадцать часов после. Тридцать пять минут до.       Ну, вот и всё, пора. Йонас не просит подвезти, Лу не предлагает. Но неловко сжимает руку на прощание, спрашивает с надеждой:       — Может, не пойдёшь?       Йонас усмехается. Лу так ничего и не поняла из его рассказа, если думает, что он способен не пойти. Он должен. Он обещал. Ему это необходимо. Лезвие ножа нагревается в кармане от тепла тела.       Водитель вяло ругается на подорожание топлива и бесконечные блокпосты. Йонас поддакивает, оставляет щедрые чаевые — ведущим специалистам церковных исследовательских центров хорошо платят.       Самостоятельно бродить по зданию Инквизиции не приходится. Кей встречает его на ступеньках, поддерживает за локоть, проводит мимо охраны без досмотра — как он и думал, видящий угрозу во всех окружающих Приор делает для него исключение. Они останавливаются у двери. Йонас тратит драгоценные мгновения на то, чтобы обратиться к Стоуну:       — Что бы ты ни услышал и ни почувствовал, не входи, хорошо?       — Ты же понимаешь, что я охраняю месье Мартену жизнь?       — Да. Поэтому и прошу.       Кей сжимает пальцы чуть сильнее. Отпускает. Открывает перед ним дверь. Закрывает у него за спиной.       Конечно, Иво мог сделать перепланировку и переставить мебель… Но Йонас уверен, что не стал бы. Путь до стола заучен наизусть, он запрыгивает, чувствует, как под задницей сминаются бумаги. Наверняка, очень важные отчёты, законопроекты и приказы о казнях. Плевать, секретарь распечатает ещё. Йонас усаживается удобнее. Заготовленной речи у него нет, он импровизирует:       — Ты охуел, Иво.       — Поясни.       Тот же голос, та же интонация ледяной вежливости, запах кабинета не изменился. И Йонас сидящий на этой столешнице в окружении этих стен напротив этого человека тоже прежний. Будто вышел отсюда всего несколько часов назад.       — Роспуск общественного собрания плохо сочетается с обещанной свободой. Ужесточившийся режим не выглядит как постройка новой системы управления обществом. Сосредоточение власти в одних руках и отсутствие какой-либо опозиции пагубно влияет на твою способность принимать здравые решения. Мне продолжать?       — Нет, достаточно. То, что я пытаюсь выстроить, пока слишком хрупкое. Мне приходится пользоваться непопулярными в народе методами. Лучше тирания, чем хаос.       Лучше ли? Он уже никогда этого не узнает. Не отмотает время назад, не сделает другой выбор, не увидит, каким будет мир без Иво. Мир, в котором его сестра жива.       — Ты всё ещё хранишь верёвки в кабинете?       — Достать?       — Ага. Потоньше, если есть.       Иво не спрашивает, зачем они ему понадобились. Встаёт, хлопает дверцами, чем-то шуршит. Моток опускается на колени Йонаса. Он ощупывает скрученные нити, удовлетворённо кивает и приказывает:       — Сядь в кресло, руки заведи за спину.       Иво подчиняется беспрекословно. Йонас спрыгивает, обходит, долго возится, стягивая изящные запястья верёвкой. Задерживает непреднамеренные касания, высчитывает пульс — ровный, Иво абсолютно спокоен. Полностью ему доверяет. Йонас улыбается, завязывая узел туже.       Принимается расстёгивать пуговицы формы. Дотрагивается до обнажённой кожи, слушая, как меняется дыхание Иво с каждым новым прикосновением, тяжелеет, учащается. Утыкается носом в шею, наслаждаясь знакомым ароматом. Отстраняется, пока не передумал и тупо не трахнул. Достаёт нож, проводит лезвием по рёбрам, подбирает правильный угол проникновения — это не сложно даже без зрения, он прекрасно знает расположение первого шрама на своём теле. Чуть надавливает, крепче обхватывая рукоятку.       — Йонас, — предупреждает Иво.       Ага, он чувствует, как поддаётся, расходясь в стороны, кожа, и проникает внутрь лезвие.       — Что ты делаешь? — тон Иво понижается.       Йонас хмыкает. Своевременный вопрос. Лишь бы Кей не вмешался. Хер его знает, что он вычленил из мешанины эмоций Йонаса.       Он ошибся, когда решил, что обязан сохранять Мартену жизнь. На самом деле Иво следовало умереть, судьба не раз толкала его на остриё ножа и под пули, а глупый Йонас наперекор ей спасал. И теперь он должен свою ошибку исправить.       Прорезать мышцы тяжело, приходится навалиться всем весом, вжать Иво в спинку кресла своим телом. Ощутить, как пропитывается футболка чужой кровью. Зажать рот ладонью, не дать вырваться крику. Приникнуть к уху, прошептать:       — Пообещай мне кое-что. И на этот раз выполни.       Первый шаг — к распростёртому на тротуаре инквизитору. Йонас падает на колени и зажимает рану, не зная, что своим поступком обрекает себя на петлю, приговаривает тысяч к смерти, становится причастным ко всем принятым Мартеном решениям, убивает сестру… Второй — к пластиковому стулу, стоящему напротив такого же пластикового, но выкрашенного в дерево. Третий — к перерезанному запястью. Четвёртый — к двери, прочь от Иво. Пятый — к его кровати. Шестой — к ничего не значащим объятиям незнакомцев. Седьмой — к обхватывающей его шею ладони. Восьмой — к проникающему в горло и задницу члену. Девятый — к раненому и взбешенному Мартену. Десятый — к очередному громкому хлопку дверью. Одиннадцатый — к смотровой и первым пролитым слезам. Двенадцатый — к осознанию, каким чудовищем является сам. Тринадцатый — к последнему вечеру вдвоём. Четырнадцатый — к самому сложному в жизни выбору. Пятнадцатый Йонас делает сейчас, вгоняя нож глубже.       А между этими шагами тысячи пройденных других, миллионы принятых решений. Болезненных и излечивающих, мудрых и глупых, трудных и невыносимо трудных… Ступив на этот путь пятнадцать лет назад, Йонас в итоге потерял всё.              Жалеет ли он о чём-то? Да, об одном. Что не может увидеть страх, плещущийся в глазах Иво. Но чувствует, как тот бьётся под ним, пытаясь освободиться, слышит мычание. Один-один. Теперь они квиты.       Йонас вытаскивает нож, бросает на пол. Накрывает ладонью рану — кровь течёт сквозь пальцы. Он знает, что должен сделать. Знает. Но когда Йонас поступал так, как должно?       Если Единый желал Иво смерти, то ему не стоило позволять им сталкиваться друг с другом. Впрочем, Йонас всё равно никогда не верил в существование Единого. Молить богов бесполезно. Поэтому он просит человека, в которого не переставал верить ни на минуту, единственного, кто способен вернуть ему хотя бы часть того, что забрал.              — Обещай мне, что мы всё повторим.       Испачканная кровью ладонь теплеет.