Обещай мне

      Сейчас

      Адрес был новым. Улица незнакомой. Но, кажется, куда более приличной, чем предыдущая — не слышно ругани, доносящейся из баров музыки и звона бутылок, ноги не спотыкаются о разбросанный по асфальту мусор, никто не толкает в плечо, не желая уступать дорогу, в подъезде не пахнет разлитым пивом и мочой. Уже не Термитник, ещё не Центр — затерявшийся где-то между ними район. Очень символично.       Он поднимается на десятый этаж, сориентировавшись в пространстве, стучится в предполагаемо нужную дверь. Щелчок нескольких замков, дуновение сквозняка по ногам, удивлённый возглас:       — Йонас?       — Привет, Лу.       Несколько долгих секунд тишины — она, наконец, протягивает руку, крепко хватает за запястье и втягивает в комнату.       — И не предупредил… — сердитые нотки мешаются с чем-то, отдалённо напоминающим радость, но отчётливей проступает недоумение. — Садись, сюда.       Лу подталкивает его вперёд и вправо. Мягкая кожаная обивка, высокий подлокотник… В новой квартире и аромат другой — наверное, сказывается отсутствие в помещении байка. Йонас садится на диван, достаёт сигареты и зажигалку, пытается найти пепельницу, но быстро бросает бесплотные попытки. Бормотание Лу доносится будто бы из-за стены, приглушённое, едва улавливаемое чутким слухом. Что-то про чай, кофе или «покрепче»… Шаги, звякает посуда, горячий пар касается коленей.       — Закурить можно?       — Пф-ф… с каких пор ты спрашиваешь моё… А, точно, вот, — в протянутую ладонь опускается тяжёлая керамическая пепельница. Сиденье рядом с ним проминается. — Я налила тебе чай. Травяной, хороший, Ребекка передала. Она у себя в теплицах выращивает много съедобных и лекарственных растений, экспериментрирует с гибридами…       Единый, они будут говорить о Ребекке и чае? Йонас безразлично кивает, глубоко затягивается, стараясь не стряхнуть пепел на пол. Протянувшееся между ними напряжение задевает нервы, отзывается сосущей пустотой в груди. Он перебивает:       — Как ты?       Лу молчит, словно ей требуется время для обдумывания ответа на такой простой вопрос. Они никогда не подбирали слова, не боялись ранить неосторожной фразой… раньше.       — Лу?       — Больше не работаю в сопровождении Мартена. Я говорила, да?       Нет, не говорила. И он спрашивал не об этом. Йонас не удивляется, что Лу не сообщила новость — когда они общались последний раз? Полгода назад, больше? Да и все их встречи проходили скомканно, разговоры не клеились, оставляли после себя чувство безвозвратной потери. Члены одной социальной группы, всегда готовые прийти на помощь, лучшие друзья, не раз вытаскивающие друг друга из передряг, верные союзники по развлечениям и отходнякам после… в прошлом. Кто они сейчас?       — То есть я рассказала Тине, думала, что она и с тобой поделится… — поправляется Лу.       Йонас качает головой.       — Малая редко мне пишет. Думаю, ей неловко. Она повзрослела, вот-вот выйдет замуж, а я… первая неудачная любовь.       — Кхм… уже вышла. В прошлом месяце. Красивая была свадьба.       Снова повисает молчание. Не то, знакомое им прежде, уютное, не требующее его поскорее нарушить. Новое — гнетущее, пугающее тишиной, разбавляемое лишь гудением электрических приборов.       Ему отчаянно не хватает вереницы бутылок на столике, заглушающей разговоры и вынуждающей прижаться ближе музыки. Мелькания тел на танцполе, угрюмого бармена за стойкой, отражённого от стекла стакана неона. Утконоса, Термитника, плещущегося в желудке алкоголя и насмешек друзей после очередной неудачной попытки подцепить на ночь симпатичную девчонку.       Больницы, бесконечных отчётов, череды пациентов, откатов от применения пси. Жгущих сетчатку солнечных лучей, разливающейся по телу боли от очередного перетянутого ранения, ночных звонков с вопросами «как ты?». Долгих споров с Доганом, такие ли все чистые суки или за деньги можно их потерпеть. Вещичек Малой, разбросанных по всей квартире после очередной ночёвки у него. Фермы, где работают Ирма и Тома, куда можно вырваться в редкие выходные и насладиться видом чужого личного счастья. И Лу.       Единый, ему так этого не хватает.       — И на какой ты теперь должности? Или совсем ушла из Корпуса?       Он спрашивает, потому что должен. Потому что именно так поступают друзья — интересуются жизнью друг друга. Лу отвечает тоже скорее из необходимости поддерживать разговор, а не из-за искреннего желания поделиться с ним.       — Кто меня отпустит? — невесёлый смешок резко обрывается. — Я была бы не прочь просиживать задницу в кабинете, перебирая бумажки, но мои пси…       Да, пси. В конце концов, всё всегда упирается в них. Йонас отлично знает, как власть — что та, что эта — цепляется зубами за самых лучших и одарённых. Какими бы красивыми фразами не прикрывалась Церковь, для псиоников выбора никогда не существовало — они обязаны работать на благо общества. Ёбаное благо.       — Я всегда тебя поддержу, ты же знаешь?       Он тянется в сторону Лу, желая нащупать руку, неловко опускает ладонь на плотную кожу байкерских шатнов. Ладно, нога тоже подойдёт — несильно сжимает пальцы в одобряющем жесте.       — Правда?       Мышцы бедра напрягаются от нехитрой ласки. Сомнение в голосе ранит сильнее всего остального. Плевать на неотвеченные сообщения и редкие звонки. Не важно, что вялые оправдания в духе «у меня так много работы, заскочу через неделю, ок?» со временем сменились сухими «в другой раз». Обоюдно же. Но Йонас продолжал упрямо верить, что они с Лу — это навсегда, наперекор любым трудностям, вопреки всем противоречиям. Осознавать свою ошибку больно. Он убирает руку, обводит край пепельницы, отмечает шероховатости и мелкие сколы.       Пять лет назад Йонас считал, что им живётся непросто. Вернутся бы туда, встряхнуть себя за плечи, проорать в лицо, что это его лучшие годы, идиот он эдакий! Возможно, найти способ всё исправить, не допустить случившегося, подобрать правильные слова вместо бесконечных пустых огрызаний…       Необдуманные решения, щедро раздаваемые обещания, кажущаяся вечной юность, несмотря на поджидающую за каждым углом смерть. Клубы дыма в «Реакторе». Голографические вывески сомнительных заведений. Старенький шлем Лу и рёв байка. Ночная смена после дневной, быстрый перекус синтетическим батончиком… Длинные чёрные волосы на соседней подушке.       Блядь, ему всего двадцать пять. И ему не хватило. Молодости, с боем вырванного у жизни счастья — не хватило.       — Так зачем ты приехал? — Лу переходит на деловой тон. — Не для того, чтобы расспрашивать меня о работе, верно?       Йонас тушит окурок. Тут же поджигает вторую сигарету. Горло саднит от выкуренных за неполный день двух пачек, организм переполнен никотином до тошноты, но он не готов ответить вот так сразу.       — Ага. Я записался на личную встречу к месье Приору. Завтра, в восемь утра. Мне нужно где-то переночевать. Не прогонишь?       Он впервые интересуется у Лу, не уверенный, что ему и правда разрешат остаться. У Лу, той самой Лу, с которой они не раз заваливались на одну постель после попойки и чья кровать воспринималась практически собственной. Йонас шумно, рвано выдыхает, пепельница скатывается с колен, громко ударяется о пол. От внешней уравновешенности не остаётся и следа — сколов на Йонасе куда больше, чем на чёртовой керамике, и ничто их уже не склеит.       — Крэп! — Лу подрывается с места, но не чтобы убраться. Руки обвивают спину, лицо утыкается в блузку с едва уловимым ароматом духов. — Опять херню несёшь, Йонас… «Не прогонишь?» — она передразнивает его нарочно противным голосом, гладит по волосам, и какая-то часть разбитого вдребезги мира встаёт на своё законное место. Может быть, самая важная.       Йонас быстро отстраняется, находит предназначенную ему чашку, жадно глотает успевший остыть чай, не замечая вкуса. Лу принимается за уборку. Где-то между шуршанием и тихим позвякиванием слышится грубая ругань.       — Лу?       — Ерунда. Руку порезала, чёрт… Сиди, я сейчас вернусь, перевяжу только.       Йонас терпеливо ждёт, осторожно вернув на столик пустую чашку. Хотя бы нормально обрабатывать ссадины и мелкие раны и затягивать как следует бинты он успел Лу научить.       — Значит, аудиенция у Мартена? Удивлена, что он согласился. Столько желающих с ним поговорить, он отказывает почти всем. Впрочем, ты спас ему жизнь…       Диван снова скрипит, сиденье прогибается. Тень улыбки мелькает на лице Йонаса.       — Угу, дважды.       — Дважды? — переспрашивает Лу. Он почти может представить складку между бровей и сжатые губы. — Каждый раз, когда я думаю, что отлично тебя знаю, ты преподносишь сюрпризы. Не вмешивающийся ни в какие разборки Йонас… — она щёлкает пальцами, — имеет нехилые такие связи в криминальных кругах. Работающий в задрипанной больничке Термитника Йонас… — опять щелчок, — оказывается с пограничной второй. И теперь это. Что ещё ты от нас скрывал?       Справедливый упрёк. Это на первый взгляд Йонас — душа нараспашку, а копнёшь чуть глубже…       Он вспоминает себя — десятилетнего, напуганного, неумело зажимающего распоротый бок стремительно бледнеющего инквизитора. Кровь просачивается сквозь пальцы, лужицей собирается у коленей, вокруг — никого, даром, что Центр. Йонас надавливает сильнее, не зная, что предпринять. Отчаянно просит — то ли у неведомого Единого, то ли у единственного свидетеля разворачивающейся драмы — одинокого фонаря над головой — помощи. И она приходит. Зарождается распирающим теплом в груди, перетекает в пальцы, выплёскивается чем-то ещё неизведанным… Дыхание перехватывает от вспышки боли под рёбрами. Йонас одёргивает руки, не понимая, что происходит, не замечая, что в разрезе формы больше нет раны и кровь перестала течь.       Пробуждение пси. Первая спасённая жизнь. Первый полученный шрам — самый ненавистный в богатой коллекции. И самый ценный. Тот, про который он не рассказал никому — ни родителям, ни друзьям, ни самому спасённому инквизитору.       — Но это неважно. Он бы не отказал в любом случае. Правда, мне ещё никогда не приходилось записываться к нему на встречу официально.       Теперь уже Лу инициирует физический контакт, переплетает пальцы со своими. Йонас благодарно улыбается. Прошлое врывается яркими вспышками в непроглядную тьму настоящего. Болезненные видения мешаются с приятными, и уже невозможно отделить одни от других.       — Расскажи мне, — просит Лу.              Непроницаемые чёрные глаза. Долгие беседы, начиная с интерната. Умелое парирование каждого его довода. Думаете, вы справитесь лучше? Ну так станьте Приором, докажите, что можете.       Вытащенная сигарета ломается, табак сыпется на колени. Лу выдирает из его рук измученную пачку, сама прикуривает и суёт зажжённую сигарету ему в губы. Йонас давится дымом.       Мимолётное прикосновение холодных длинных пальцев. Золотая эмблема — уже не на уровне глаз, он стал выше. Дерзкая усмешка, тяжесть в паху, которую он и не пытается скрыть — нарочно подаётся ближе, позволяя прочувствовать возбуждение. Мне давно не двенадцать.       Нет больше горького аромата травяного чая, ноздри заполняет запах дорого шампуня. Щека помнит фантомное ощущение спадающих на его лицо длинных волос. Нет дивана Лу — вместо него другой, шире и вместительней. Нет пустоты на месте пси и чёрной пелены перед глазами — там ему восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Все близкие люди живы, он видит, он играючи лечит, он отдаётся со всем пылом и шутит, что для тридцати пяти у Мартена неплохо стоит.       — Йонас?       Что Лу увидела на его лице? Отчего её голос дрожит? Он по-прежнему молчит. Сигаретный фильтр обжигает пальцы.       Сменяющиеся неоновые вывески, заменяющиеся тела в постели, переключающиеся в клубах треки, чередующиеся смены, перетекающие в разговорах темы… и Иво. Скрывающийся за каждым несказанным словом и тщательно выверенным жестом, неотступно следующий за ним по пятам, заставляющий раз за разом оборачиваться, тянуться, возвращаться. Околдовывающий речами, завораживающий пронзительным взглядом, умеющий довести до бешенства одним решением и до оргазма — двумя небрежными движениями. Незыблемая константа последних пятнадцати лет его жизни.       Иво. Ещё одно, чего Йонасу так мучительно не хватает. Разве можно облечь связывающее их прошлое в слова, уместить противоречивые чувства в связные предложения, объяснить так, чтобы Лу поняла?              — Однажды я ему врезал. До хруста носа и брызнувших капель крови… — это не начало, не особенно важный эпизод, но почему-то Йонас начинает с него. Потирает шею, на которой не осталось следов — Иво был предельно аккуратен, что не помешало Йонасу охренеть как испугаться. — У твоего бывшего начальника интересные фетиши, Лу.                    — Ты же не… Единый…              — Что бы ты ни подставила после своего «не» — я это делал, — уверенно заявляет Йонас. — Лечил. Посылал на хер. Выслушивал детали его плана. Снова посылал на хер. Давал советы. Спорил. Орал. Трахался с ним, а потом демонстративно с другими, так, чтобы он об этом знал. Валялся в обуви на его постели в здании Инквизиции и тащил ночью на самые злачные улочки Термитника. Подставлял рот, задницу и шею, ставил на колени в обконченном сортире…       Он слышит частое прерывистое дыхание Лу. Слишком изумлена, чтобы перебить и заставить замолчать, или хочет услышать больше? Ну, даже если и нет, он всё равно скажет. Заткнуться Йонас уже не способен — спешит выговориться, облегчить груз вины, камнем давивший на плечи все эти годы.       — В конечном счёте я ему поверил. И, может быть, даже любил… Не знаю, у нас обоих было плохо с пониманием своих чувств, а с адекватным их выражением — ещё хуже. — голос стихает до шёпота, гул работающего холодильника и тот громче. — Я сдал ему сестру. Я стал причиной того, что тебя взяли в его охрану. Я дал ему обещание проследить, чтобы на пути к цели он не превратился в монстра ещё страшнее того, которого он уничтожил.       Массовые казни, жёсткая зачистка Термитника, обвинение в измене десяти советников и роспуск общественного собрания… Обещание Йонас не сдержал. И Иво своё — тоже.       — Зачем тебе эта встреча, Йонас?       Он откидывается на спинку дивана, слепые глаза широко открыты, пялятся в потолок, а видят иное. Опасная усмешка искривляет губы — Лу она должна быть знакома ещё по тем временам, когда он не прятал свою истинную натуру, прикрывая бездействие пацифизмом.       — У меня пять лет не было хорошего секса. Чтобы поебаться, конечно, зачем же ещё?       А то, что он притащит на встречу нож… Ну, у Йонаса тоже могут быть интересные фетиши.