Обещай мне

Тринадцать лет назад

      Начищенная до ослепляющего блеска обувь. Идеально выглаженные, без единой непредусмотренной фасоном складки, брюки. Врезающийся в тонкую шею воротник. Собранные в короткий хвост волосы — ни одна прядь не выбивается, будто перед ним искусственно созданный робот, а не живой человек. Оказывается, под отливающими синевой веками скрываются чёрные хищные глаза. Оказывается, тонкие бескровные губы умеют растягиваться в подобии благожелательной улыбки, от которой пробирает дрожь. Оказывается, бледность — это нормальное состояние его лица, а не следствие кровопотери.       Йонас жаден до новых знаний, прочитывает учебники целиком ещё в начале учебного года, ищет в сети дополнительную литературу, но от обладания такой информацией с радостью бы отказался. Впрочем, выбора, как и всегда, не было. Спасённый два года назад инквизитор перед ним. У него есть имя — Иво Мартен. Шрам на теле Йонаса должен был принадлежать ему.       Хлипкий пластиковый стул напротив добротной подделки под натуральное дерево — необходимость лишний раз подчеркнуть, кто какое место в пищевой цепочки Нью-Пари занимает. Впивающийся в лопатки острый край спинки — Йонас пытается увеличить дистанцию. Пристальный, изучающий взгляд — он выдерживает, глаза не отводит.       Объявление о прибытии очередного «высокого» гостя, снизошедшего до юных псиоников, он не слушал. Скольких Йонас уже повидал? Начальник какого-то производства, интересующийся теле- и пирокинетиками. Руководитель церковной — других и не бывает — лаборатории, ищущий редких криокинетиков. В этот раз какой-то важный хер из Инквизиции, который пожелал лицезреть всех лучших воспитанников вне зависимости от вида пси. Йонас был уверен, что его это, как обычно, не касается. Слишком мал ещё, чтобы всерьёз вести с ним диалоги о карьере, слишком несдержан на язык, чтобы директриса позволила ему открыть рот, но…       Не очень-то длинная, быстро сокращающая очередь. На каждого выделялось десять минут драгоценного времени — месье инквизитор, видимо, спешил поскорее разделаться с ними и приступить к чему-то поинтереснее: казни, пытки, запугивание мирных жителей и что там ещё у них на повестке дня? Препарирование младенцев? А, нет, это к тем, из лабораторий. Йонас — последний.       Узнавания и благодарностей ждать не приходится. Он отслеживал сводки — нападавшего нашли, судили и казнили почти сразу, и двух дней не прошло. Спасителя-хилера не искали вовсе, не упоминали в новостях, забыли о его существовании. Лишнее подтверждение того, что Инквизиция умеет лишь карать.       Йонас ждёт пламенной речи, призванной донести до неиспорченной постулатами души и незапачканной бесконечной еблей и синтетической жратвой тела, важность Церкви. Перечисления положенного ему соцпакета, если он возжелает предоставить своё тело в качестве носителя всех болячек для какого-нибудь чистого ублюдка. Заглядывания в папку с личным делом и немедленного пинка под зад.       — Впечатляюще хорошие оценки, месье Бэр.       Похвала, произнесённая безразличным тоном, не кажется таковой. Скорее, издёвкой. Йонас отвечает тем же.       — А вы переверните лист, месье Мартен. Просмотрите страницу с выговорами.       — Уже. Их количество впечатляет даже сильнее табеля об успеваемости. Последний, от семнадцатого сентября — «ставил под сомнения основные доктрины Церкви Единства». Сможете повторить, что вы тогда сказали?       В лицо инквизитору? Да. Пока ещё — да. Однажды ему придётся заткнуться, но двенадцатилетних не вешают, в шахты не отправляют и штрафы им не выписывают, поэтому:              — Где мораль утверждается на теологии, а право — на божьих постановлениях, там можно оправдать и обосновать самые безнравственные, несправедливые и позорные вещи.       — Фейербах. Читали?       — Да.       — В двенадцать?       — А вы?       Мартен усмехается. Короткая вспышка искренности на бесстрастном лице подобна удару под дых — точно так же лишает на миг возможности дышать.       — Позже.       — Я впечатляю вас всё больше?       — Скорее, вызываете опасения.       — Я не будущий революционер, если речь об этом.       — Тогда кто же вы?       Йонас не задумывается. Его суть уже определена, предназначение выдано. Бороться с природой бессмысленно — люди уже пытались и теперь сидят в тесной клетке Периметра, а там, снаружи природа продолжает существовать без них.       — Хилер. Врач. Будущий, разумеется.       — Нет. Если не пересмотрите свои взгляды. Или если не научитесь держать их при себе.       — Не тратьте время на предостережения. Я в должной степени предупреждён и без вашего участия.       — Вот как. Кем?       Йонас отворачивается к окну. Не хочет отвечать, но — говорит.       — Мне было пять. Мятеж, вооружённые столкновения, жертвы с обоих сторон… этого я не помню. А затягивающиеся на шеях петли — очень хорошо. Скрип механизмов, предсмертные хрипы, закатившиеся зрачки и красные от полопавшихся капилляров белки устремлённых в небо глаз. После смерти они ещё продолжали раскачиваться в абсолютной тишине. Одному было шестнадцать. По закону казнь положено было заменить другим приговором, но его повесили. На площадь согнали всех, включая детей, — сомнительное решение с точки зрения морали. Но вам, инквизиторам, ничего не стоит игнорирование законов, и сочувствие не знакомо, верно?              — Значит, законы вы тоже читали.       И это всё, что вынес Мартен из его слов? Сраное знание законов? Форма что, вытравливает из них любые проявления человечности? Или на этапе принятия в ряды Инквизиции адекватных отсеивают сразу, оставляя лишь психопатов?       — Нужно знать то, что критикуешь, разве не так?       — Вас ждёт много сюрпризов.       Ножки стула скребут по полу. Противный звук — Йонаса передёргивает, Мартен по-прежнему неподвижен. Может быть, разница нестабильного и чистого генома не только в потенциальном возникновении опасных и полезных отклонениях у первых. Может быть, у вторых начисто отсутствует ген эмпатии. Обычной, не пси. Такой ген вообще существует? Йонас не сильно вдавался в область генетики, но теперь хочет наверстать.       — Вы ждали от меня другого?       Голос Мартена звучит мягче, тише. Йонас неосознанно тоже понижает свой.       — Нормальный человек сказал бы что-то вроде «мне жаль».       — Тот мятеж, о котором вы говорили, я помню лучше. Из-за него я потерял родителей. Вы меня пожалеете?       Йонас переводит взгляд с низкого хмурого неба за окном на электронные часы, потом на Мартена. Их разговор начался странно. Их разговор продолжается, несмотря на истёкшие десять минут. Ладонь расслабленно лежит на колене, не тянется к шраму. Йонас не произносит «я вас уже пожалел».       — Интересные у вас методы вербовки псиоников на службу церковникам, месье.       — Они сработали?       — Нет, чистых я лечить не буду.       — Мне жаль, Йонас. Как вы удачно выразились, во время подавления протестов и приведения приговоров в исполнение, действительно было допущено несколько сомнительных решений. К сожалению, ошибки неизбежны, но таких грубых я бы не совершил.       Сухому тону и лишённым какого-либо сочувствия чёрным глазам Йонас не верит. Сидящий напротив человек раздражает, стены кабинета давят, бессмысленный диалог начинает утомлять. Он поздно спохватывается, что спинка стула перестала давить.       — Думаете, вы справитесь лучше? Ну так станьте Приором, докажите, что можете.       — Стану. — В коротком ответе Мартена чётко слышится обещание. Мимолётная улыбка снова преображает лицо — кажется, вспышка злости Йонаса его забавляет. — А вы потренеруйтесь говорить, что не будете лечить чистых. Сейчас эта фраза звучит неубедительно.       Да неужели? Йонас цедит сквозь сжатые зубы:       — Потренируюсь.       Мартен поправляет безукоризненно сидящие брюки. Намёк предельно понятный — беседа окончена. Йонас встаёт, не дожидаясь позволения. Не склоняет голову в вежливом кивке. Не прощается. Уже на пороге его догоняет:       — Когда мы встретимся в следующий раз, я проверю ваши успехи.       Когда. Не «если». Йонас оборачивается, бросает последний взгляд на Мартена. Он надерзил уже на несколько наказаний, терять больше нечего. Вскидывает подбородок.       — А я смогу проверить ваши?       — Попробуйте, месье Бэр. Осмелитесь? Люди лишались жизни и за меньшее, а вам не вечно будет двенадцать.       Йонас проходит мимо ждущей у кабинета директрисы. Бежит по коридору, взлетает по лестнице, перемахивая через ступеньки, захлопывает дверь. Соседняя с его постель пуста, Тома отсутствует. Но вернуться может в любой момент, а замка нет — только учившимся сдерживать пси подросткам они не положены, вдруг аквакинетик устроит блядский потоп? Йонас навредить не способен, уж точно не пси, всё, что может — махать кулаками, но исключения не делаются ни для кого. Они, сука, как и заведено первым Викарием, все тут равны — одинаковые серые комбинезоны, ничем не отличающиеся друг от друга спальни, шкафы, в которых ни для чего не хватает места. Личная собственность — это тоже привилегия чистых, да?       Он хочет побыть один. Прокрутить в голове сказанное Мартеном, понять, что это, чёрт возьми, вообще было? Но сначала дёргает застёжки комбинезона, стаскивает его до пояса, проводит пальцами по шраму — единственному на своём теле. Пока что единственному. Грубый, неровный, уродливый — оперировать пси при полном незнании базовых основ трудно.       — Я не буду лечить чистых. Я не притронусь к инквизиторам и церковникам.       Йонас вглядывается в своё отражение, прислушивается к звучанию голоса. Да, неубедительно. Особенно когда ладонь лежит на явном свидетельстве лживости произносимых слов. Он бы прошёл мимо, он бы оставил ненавистного инквизитора подыхать… но чем бы он тогда от них отличался?       Йонас старается воссоздать такое же выражение холодной уверенности, как у Мартена. Повторяет:       — Я не буду лечить чистых.       По-прежнему плохо. Глаза сверкают, выражают всю гамму противоречивых чувств. Он научится. Однажды научится. Продемонстрирует. И осмелится.       — Я спасу больше людей, чем ты убьёшь.       Уже лучше.       Через две недели приедут родители. Мама покажет письмо с предложением покрыть расходы на обучение Йонаса Бэра в интернате номер три. Йонас его порвёт. Отец покачает головой и скажет, что снова им разочарован. Йонас пожмёт плечами. Почему-то у него не возникнет сомнений, что приславший письмо улыбнётся отказу. Будет впечатлён.