Обещай мне

Пять лет назад

      Инъектор падает на пол. Сегодня у него всё валится из рук, разливается и разбивается. Бессонная ночь ни при чём — просто Йонас ещё никогда так сильно не боялся грядущего.       Он то и дело смотрит на часы. Не зная каких цифр ждать, отсчитывает прошедшее с ухода из здания Инквизиции время. Шесть часов. Восемь. Десять. Перерыв на обед. Он курит на крыльце вместо того, чтобы пойти в столовую.       Смена заканчивается — обычная рутина, никаких сложных случаев, требующих использования пси. Это хорошо, предчувствие, что скоро они ему понадобятся, с каждой минутой лишь усиливается. Йонаса отпускают, он говорит, что останется на ночную. Семнадцать.       Значок связи на экране телефона мигает и гаснет. Только сейчас он понимает, что надо было отправить сообщения. Родителям, друзьям, сестре. Иво. Теперь уже поздно. Можно написать письма ручкой на обратно стороне вырванных из медицинских карт листах, но у него нет уверенности, что они будут прочитаны. Двадцать один час двадцать восемь минут.       Больничный холл наполняется людьми — стекаются врачи, потревоженные прокатившимся по Термитнику восстанием, поступают первые раненые. Ожог руки из-за неумелого обращения с самодельной гранатой, черепно-мозговая травма от прилетевшей в голову бутылки, два сломанных ребра и множественные гематомы — поскользнулся, упал, позади идущие прошлись по валяющемуся под их ногами телу. Отложив бинты и вытерев пот со лба, Йонас снова бросает взгляд на часы. Двадцать три часа пятнадцать минут. Ему страшно. Все дорогие ему люди сейчас там, он — здесь. Помогает, как может, но не им.       Машина скорой помощи. Заторы на дорогах, перекрытые улицы, но они проезжают. Пулемётные очереди, одиночные выстрелы, крики, стоны, проносящиеся над головами лозунги… Кто-то хватает его за плечо, тянет назад, Йонас стряхивает руку и всё равно идёт.       Самое важное происходит на ступенях. Он наблюдает издалека, оттаскивая раненых к краю, переступая через мёртвых. Подбирается ближе, видит, как падает Викарий, отступают растерянные бойцы. Не знает, что с Ирмой, Томой, Доганом и Тиной, но Лу и Иво невредимы. Дышать становится легче.       Под подошвами некогда белых кед хлюпает кровь. Ещё несколько тел, несколько шагов — он поднимается по ступеням. Смотрит на Иво, отрывисто и невозмутимо раздающего приказы. На секунду их взгляды пересекаются. Всего на секунду — Йонас не успевает разглядеть все эмоции, раскрыть все спрятавшиеся в чёрной бездне тайны, улыбнуться, кивнуть, показать, как он им гордится. Подсчёты убитых, оценка причинённого городу ущерба, недовольство Йонаса — это всё будет потом, сейчас он просто им гордится. У Иво получилось.       Он переводит взгляд на Лу, дальше, замечает рану на шее Кея. Подходит, чтобы перетянуть, оборачивается на звук шагов и с облегчением выдыхает. Ирма. Жива. Рассветные лучи подсвечивают её фигуру, золотят волосы… и пистолет.       — Ирма, не!..       Поздно. Его вскрик заглушается звуком выстрела. Пуля летит мимо, Йонас прослеживает направление, с ужасом рассматривает проявляющееся на груди пятно.       Нет! Всё же получилось, всё закончилось, этого не должно было произойти. Но произошло — Иво падает. Ревёт толпа, кидаются в новый бой люди, Йонаса оттесняют, толкают в сторону, не дают подойти к Иво, не позволяют его спасти. Скула вспыхивает болью, картинка перед глазами двоится, смазывается, удар в живот выбивает воздух из лёгких, кого-то он отпихивает сам, впечатывает кулак в челюсть.       Понять, где свои, где чужие невозможно. Кто нападает, кто защищается? Ему без разницы, он просто продолжает попытки прорваться к телу. Спотыкается. Знакомый цилиндр подкатывается к ногам, отражая свет металлическими деталями. Йонас наклоняется, чтобы его поднять.       — Не выйдет, она… — слышится рядом голос не справляющегося с натиском восставших Кея.       Включается только при прикосновении заранее сохранённых отпечатков пальцев? Да, он догадывался. А теперь знает и как эта хрень работает, видел в руках у Иво. Он нажимает кнопку, взмахивает — взвившаяся в воздух состоящая из металлических звеньев плеть разрезает пространство, расчищает путь. Кто-то шарахается в сторону сам, других отбрасывает силовое поле.       — Йонас, уходи. Тебе здесь не место.       Ирма оказывается рядом. Бесстрашно подходит, пытаясь вызволить его из эпицентра бойни, увести от распростёртого на плитках Иво. Конец плети проносится в сантиметре от лица, она отшатывается… Шальная пуля пронзает грудную клетку.       Нет… Потухшая рукоять выскальзывает из ладони. Он мотает головой, отрицая происходящее, теряет равновесие, падает на колени. Отчаянно хочет проснуться, прекратить этот кошмар. Штаны пропитываются ещё тёплой кровью, вопли на фоне не смолкают. Он тоже кричит, не размыкая губ, и глохнет от собственного крика.       Он хочет проснуться, но это не сон. Два тела рядом — блядская реальность. Два тела рядом, а Йонас один. Хилер со второй ступенью, и то с натяжкой. Он пробует спасти обоих.       Ощущает биения сердец. Слабые, ускользающие, прерывающиеся, всё ещё существующие только благодаря его пси. Обречённые скоро исчезнуть, потому что он знает по всем прочитанным учебникам и прослушанным лекциям, что справиться с таким объёмом повреждений никто в одиночку не сможет. Йонас упорно старается доказать обратное.       Рассвет теряет свою чистоту, становится красным, в груди нестерпимо жжёт, силы заканчиваются. Две жизни утекают вместе с кровью, струятся между пальцев. Он не всемогущий, он тоже не справляется. Сознание меркнет, пси растрачены полностью и впустую, холодеют руки.       Нет. Йонас делает выбор. Невозможный. Необходимый. Убирает ладонь с одной раны, кладёт обе на другую. Кажется, ничего в нём уже не осталось, но он находит последние крупицы, выдирает из себя с корнем. Наверное, плачет — стекающая по лицу кровь солонее обычного.       Красный рассвет оборачивается вечной тьмой, солнце для Йонаса уже никогда не взойдёт. Сердце Иво бьётся. Его — разбивается на осколки.

***

      Он открывает глаза. Кровать узкая, постельное бельё наощупь ощущается незнакомым. Тишину нарушает лишь писк мониторов слежения за жизненными показателями. Значит, он в реанимационном отделении больницы, в роли пациента, а не врача.       Чёрт, почему так темно? Сначала он предполагает, что сейчас ночь, или ему замотали голову, забыв оставить просвет для глаз. Но нет, по ночам в Нью-Пари так темно не бывает и бинты он не чувствует. Потом Йонас вспоминает. Дёргает рукой в попытке избавиться от вставленного в вену катетера. Ему нужно встать, убраться отсюда, сбежать… Прохладные пальцы касаются раскрытой ладони.       — Лежи. Заденешь капельницу.       Он замирает. Пальцы перемещаются на запястье, поглаживают заклеймённую кожу. Боли нет, только ласковые прикосновения и пустота — огромная, всепоглощающая, намного больше него самого, однако умещающаяся внутри. Йонас хочет раствориться в ней, но сначала:       — Лу?       — В порядке.       — Тома?       Ответ приходится ждать. Пальцы исчезают, он слышит шорохи.       — Задержан. Не ранен.       — Доган?       Снова пауза. Он комкает простыни.       — Погиб в результате нападения протестантов на машину службы спасения.       — Тина?       — У меня нет информации. Я распоряжусь, чтобы выяснили.       Родители, Кей, коллеги, соседи, знакомые, тот мальчик, которого он осматривал на прошлой неделе, девчонка из «Реактора», восхищавшаяся его татуировкой и шрамами… Он перебирает всех, о ком должен спросить. Пальцы возвращаются, Йонас отдёргивает руку, прячет под одеялом.       — Уходи. Я не могу сейчас тебя видеть.       Не может видеть буквально, в прямом смысле этих слов, он же ослеп. Йонас не сразу осознаёт, что каркающий жуткий смех принадлежит ему. Замолкает, отворачивается, всхлипывает. Повторяет:       — Уходи. Я не могу, я просто не могу… Уходи и сделай, что обещал. Докажи, что всё было не напрасно.       Что сделанный Йонасом выбор был правильным.       Возражений не следует. Шорохи, шаги, щелчок. Голос — спокойный, тихий:       — Потом ты придёшь?       Потрескавшиеся губы не растягиваются в улыбке, но вопрос смешит.       — Всегда приходил.       — Я буду тебя ждать.       Разумеется, Йонас же ему необходим. Как казни, как пролившаяся кровь, как участие Ирмы в мятеже, как отпечатки пальцев на рукояти плети… Он молчит.       Голос — уставший, надламывающийся, искренний:       — Пожалуйста, не заставляй меня ждать слишком долго.       Пройдёт пять лет, прежде чем он к Иво вернётся.