Обещай мне

      Пять лет назад

      Йонас заходит в смотровую и хочет уже разразиться долгой речью, сводящейся к «какого хрена меня вызвали сюда, если я ясно объяснил, что буду работать исключительно с детьми», но вовремя замечает хорошо знакомые чёрные глаза. Вертящиеся на языке ругательства складываются в усталое:       — Только заикнись о медфетише, и я залью в тебя трёхлитровую клизму.       — Не заикнусь. Больничные стены негативно влияют на мою эрекцию.       Что ж, в услугах мальчика по вызову Иво не нуждается. Значит, требуются навыки врача? Йонас привычно повторяет про себя порядок действий при осмотре, натягивая перчатки. Голова кружится, тошнота подступает к горлу — последствия сотрясения мозга. Он задвигает их на периферию сознания, сосредотачиваясь на состоянии Мартена.       — Что с тобой?       Иво берёт его за руку — прикосновение почти не чувствуется через латекс, усаживает на кушетку, убирает выбившуюся из-под шапочки прядь. Голос звучит непривычно мягко, без намёка на сталь:       — Я в порядке. Чего не скажешь о тебе.       — Бывало и хуже.       Йонас передёргивает плечами, всем видом демонстрируя цветущее здоровье и полную готовность к работе. Иво он этим не обманет, конечно, но от вросших в характер шаблонов поведения отказаться сложно. Когда вокруг творится ёбаный пиздец, кто-то же должен оставаться на ногах. А, ладно, можно раз в жизни и показать окружающим, насколько ему херово. Он прислоняется к стене, не пытаясь вырвать руку, признаёт с кривой усмешкой:       — Но редко.       Иво снимает с него шапочку и ощупывает края вчерашней раны с такой тщательностью, будто разбирается в медицине.       — Ты сделал рентген?       Аккуратные касания не приносят неприятных ощущений — да, обезболивающим он обожрался знатно. Или дело в том, кто его обследует? Когда Иво хочет быть нежным, у него очень хорошо получается.       — Кто из нас двоих врач? Всё я проверил. Кости целы, остальное… пройдёт.       Йонас позволяет себе ещё несколько секунд понаслаждаться неожиданно свалившимся на него теплом, затем с неохотой отстраняется.       — Около «Нитро» перехватили машину Инквизиции, прикончили бойцов Корпуса, похитили улики. Шаза валит всё на Элоя, Элой на Шазу… Это ведь был ты, Иво?       Он задерживает дыхание. Надеется на отрицательный ответ, но и без того зыбкая надежда стремительно тает под непроницаемым взглядом Иво.       — Я был вынужден так поступить. Гильзы, образцы крови Стоуна, Лу… Твои.       Ага, необходимость, он уже понял. Поверить в неё труднее, принять — невозможно. А самое паршивое, что придумать достойную альтернативу Йонас не в состоянии, только критиковать методы Мартена. Сил на ругань нет, права на крик тоже — звукоизоляция в больнице так себе. Но когда его останавливали такие мелочи?       — Это же сотрудники Корпуса Содействия! Твои люди. Не преступники, не мятежники. Они всего лишь выполняли свою работу, неужели нельзя по-другому?              — Давай ты проорёшься в следующий раз?       Иво не приказывает заткнуться — предлагает отложить ссору, устало прикрывает глаза. Безжалостный электрический свет чётче прорисовывает морщинки, холод и твердость металла не спешат возвращаться в голос. Ну вот и зачем Иво пиздел тут про «в порядке»? Йонасу очевидно, что ничего с ними обоими не в порядке. Опять мешает чёртов латекс — он стягивает перчатки, переплетает пальцы. Хорошо, Йонас заткнётся, промолчит, в который раз смирится с необходимостью, добавит в свой список дел ещё несколько жизней, которые он обязан будет вырвать у лап смерти. Спасёт больше, чем убил Мартен. И обязательно проорётся. Потом.       В любой момент может зайти кто-нибудь из персонала, поступить неотложный пациент, припереться санитарка, чтобы вымыть пол… Йонас лишь крепче сжимает руку. Раз Иво не переживает по этому поводу, то и он не будет. Тихо просит:       — Рассказывай.       — Я собираюсь сказать Жану-Франсуа, что в курсе его попыток от меня избавиться.       Вдох-выдох, не нервничать, не орать… Ни хера не помогающая мантра. Пальцы дрожат, ему отчаянно требуется сигарета, но тогда сработает пожарная сигнализация.       — Блядь, твой внезапный визит — это такое прощание, да?       — Нет. Я тщательно продумал стратегию, Жан-Франсуа согласится с моими доводами.       Слова звучат ровно, интонации по обыкновению скупы, тремор Приора не беспокоит, но…       — Я слышу иное, Иво.       Бархатистый смех не рассеивает навалившееся отчаяние. Наверное, в далёком доштормовом прошлом люди, понимающие, что их ждёт, тоже сидели вот так на кушетках — кроватях, стульях, полу, траве, бордюрах… — и смеялись, неуверенные, доживут ли до нового дня.       — Любая встреча может стать прощанием, Йонас.       — Не знал, что ты пессимист.       — Значит, ты до сих пор открываешь новые стороны меня?       — Каждый чёртов раз.       Он слышит торопливые шаги и разговоры в коридоре за тонкой дверью и плюёт на них — пульс Иво громче. Размеренный, идеальный для состояния покоя, будто поводов для волнения нет. Йонас поглаживает большим пальцем тонкое запястье, стараясь унять собственное участившееся сердцебиение. Разве можно ненавидеть человека за его поступки и обожать за то, с каким непоколебимым спокойствием он их совершает? Оказывается, можно.       Разумеется, Мартен не попрётся к Викарию один. Но что сделает охрана, вздумай тот убить Иво? Что бы ни сделала, будет уже поздно. И он ничем не сможет помочь, даже если пойдёт с ним. Для мёртвых пси бесполезно. Единый, ждать, оставаясь в стороне, сложнее всего.       — Ха, я уже начал поминать Единого. Ты всё-таки дурно на меня влияешь, Иво.       — Ещё пара лет, и начнёшь ходить на проповеди?       — Только если ты затащить меня в храм связанным и с кляпом во рту.       — Меня устраивает.       Йонас представляет масштаб скандала, который непременно разразится в случае такого эффектного появления.       — А священников?       — Я прикажу казнить всех, кто посмеет нас туда не пустить.       Улыбка Йонаса вянет. Иво опять пытается шутить или серьёзен? Сколько бы он ни изучал эмоции Мартена, в юморе не разобрался до сих пор. Палец соскальзывает с запястья.       — Шутка, Йонас.       Поздно, ему не смешно. Слишком похоже сказанное на скорую действительность. Он разворачивает Иво к себе, напряжённо всматривается в безмятежную обсидиановую бездну.       — Пообещай мне, что ты не превратишься в монстра, страшнее того, которого собираешься уничтожить.       — Для этого мне нужен рядом кто-то, кто проследит за моими решениями. И остановит в случае, если я… увлекусь.       — Кто-то?       — Ты. Ты мне необходим.       Будь Йонас чуточку романтичнее, решил бы, что сейчас услышал признание в любви, не меньше. Нет, нечто важнее, значимее — любовь в пирамиде Маслоу находится отнюдь не в основании, без неё обойтись можно.       Находиться рядом с Иво, разделить ответственность за все казни, указы, сокрытие правды, испачкать и свои руки в крови — убиенных, не спасённых? Быть чьей-то необходимостью. Соглашаться Йонас не хочет, отказаться уже не может — влип он давно и капитально, чё ещё скажешь.       Яркий свет жжёт сетчатку — перенапрягся, леча сначала Лу, а потом того мужика по просьбе Шазы, поэтому глаза слезятся. Только поэтому, невесомый поцелуй в краешек губ ни при чём, желание Иво самоубиться об Викария своим признанием тоже. Йонас спрыгивает с кушетки, принимается перекладывать правильно разложенные медицинские инструменты, нарочито беспечно отвечает:       — Буду я рядом, буду. Ты же меня хрен отпустишь.       — Разве? Я тебя больше не контролирую, как ты и хотел. Полная свобода. И две работы.       — О, я оценил.       — Но если ты попросишь, я вмешаюсь.       Йонас качает головой. Больница в Центре оказалась не такой уж и страшной, а дети — они везде дети, не важно, чистые или нестабильные. Ну и потом, пора бы самому нести ответственность за свои поступки, не скидывая решение его проблем на плечи Мартена, Лу или бабушки Кея. Пиздит сверх меры — попадает в отделение полиции, выкладывается на полную, забывая соответствовать заявленной в личном деле ступени, — дважды в неделю катается в Центр. Справедливо.       Спасает в десять лет будущего Приора Инквизиции от смерти — продолжает переживать за его жизнь в двадцать.       Свет жжёт сетчатку, глаза слезятся, и вот этой слабости Йонас точно никому не покажет. Даже Иво. Особенно Иво. Грубо спроваживает, не решаясь повернуться:       — Иди уже. Я тут работаю, знаешь ли, за болтовню с тобой мне никто не заплатит.       Иво хмыкает, но никак не комментирует хаотичное перемещение инструментов. Йонас прислушивается к звуку шагов за спиной в ожидании последних слов.       Последних на сегодня. Не вообще.       — Обещаю, что не превращусь в монстра.       — Выживи для начала, ок?       А вот этого Иво уже не обещает. Ну и хер с ним, за него поклянётся Йонас — свободных от шрамов мест на его теле всё ещё предостаточно, вторая ступень что-то да значит и, если потребуется, он научится воскрешать мёртвых и превращать воду в вино, ведь каждому богу нужен свой пророк, а амбициям Иво соответствует только звание божества.       В храм великого и неповторимого Мартена он, пожалуй, готов зайти добровольно. Хотя его связанному телу Иво обрадуется больше.       Когда дверь снова откроется и Йонаса позовут к пациенту, инструменты в лотке будут снова разложены в идеальном порядке, а покрасневшие глаза насухо вытерты. С клятвой сложнее — они оба имеют дурацкую привычку не сдерживать свои обещания.