Обещай мне

      Семь лет назад

      Йонас принимает благодарность Шазы, заключает с ним негласное соглашение о взаимовыгодной помощи. В Термитнике существует своя сеть передачи информации — совсем скоро все уже знают, в какую больницу и к кому обращаться, если не хочешь лишних проблем. Нагрузка растёт, вместо старой конуры — новая удобная квартира, клубы сменяются на те, что подороже, коктейли на те, что получше, количество шрамов на теле увеличивается.       Иногда Йонасу кажется, что его подхватил бурный поток и тащит за собой к обрыву. Он уже не сопротивляется, позволяет течению его нести. Заключает сделку с совестью, отчаянней цепляется за обломки принципов, ругает власть, Церковь и человечество, плюёт на необходимость создавать хотя бы видимость лояльности и демонстративно отказывается посещать проповеди. Живёт.       Провожает взглядом удаляющихся в сторону танцпола Тому и Ирму и тянется к рюмке. Третий танец за вечер, да? И в прошлую вылазку тоже. Он понимает, к чему всё идёт. А ещё видит, в каком настроении сестра возвращается из Партнёрского контроля. Знает о неудовольствии родителей и их попытках подсунуть дочери очередного жениха. Разумеется, нестабильного, ведь родители жаждут внуков.       Йонас мог бы рассказать им, что Ирма способна зачать от псионика. Мог бы поведать о детях, которые изредка, но рождались у тех, чья фертильность официально близка к нулю. Мог бы объяснить, как такие случаи скрываются от общественности, чтобы никто не усомнился в бракованности пси-гена. Мог бы… но ему нельзя. Поэтому Йонас пьёт.       Всем нужно во что-то верить. В воздаяние после смерти, религиозные доктрины, светские законы, научные данные, силу своего кулака, меткость руки, нажимающей на курок… Йонас ничем не отличается от других. Он надеется, что Мартен исполнит обещанное, однажды откроет людям правду.       Йонас верит в Мартена.       Телефон вибрирует в кармане. Он читает сообщение, скомканно прощается с друзьями, собирается домой, едва не забывая сигареты на столике. Выходит из «Утконоса», заглатывает свежий — относительно бара — воздух. Голова кружится, асфальт уходит из-под ног. Лучше бы ему успеть протрезветь до возвращения в квартиру. Визит Мартена и алкогольное опьянение Йонаса — так себе сочетание.       Он успевает только снять пропахшую дымом толстовку и умыться, когда слышит стук. Наспех натягивает первую попавшуюся футболку, открывает дверь, молча отходит в сторону, пропуская Мартена внутрь. Желания изображать вежливость и любезничать нет. Они садятся на диван, между ними полметра дистанции и стелящийся от тлеющей в пепельнице сигареты дым.       — Ну?       — Таблетки стали действовать хуже.       — Вы принимаете их в указанных дозировках?       — В двойной. Сегодня выпил тройную.       Оценить размер зрачков трудно — в таком освещении они сливаются с радужкой, а фонарика у Йонаса под рукой нет. С цветом кожи тоже разобраться непросто — бледная она всегда.       — Вы решили устроить себе передоз, Мартен? Будьте так любезны, не на моём, блядь, диване.       — Я хорошо себя чувствую, меня волнует…       — Разумеется, хорошо, — усмехается Йонас. Вытряхивает новую сигарету из пачки, забыв о недокуренной старой. — У вас развивается латентность к действующему веществу. Вместо того чтобы сменить препарат на другой, вы закидывайтесь всё большей дозой. Поздравляю, месье Приор, теперь у вас наркотическая зависимость. Круто, чё.       — Вы не в духе.       — Потрясающая наблюдательность. Прямо-таки инквизиторская. Даже не представляю, что могло меня выдать?       Йонаса несёт. Днём он увидел в новостях рожу типа, которого недавно вылечил. Ниже был список преступлений, заканчивающийся упоминанием двойного убийства. Потом Доган обрадовал его рассказом о вызове — трое спасателей почти надорвались, вытаскивая мелкого чистенького любителя приключений из глубокой задницы. Затем танцующие Тома и Ирма. Теперь Мартен. Йонас предупреждал о последствиях, настаивал на другом препарате, не требующем постоянного приёма, а следовательно, имеющем меньший риск привыкания. Но кто его будет слушать? Он же всего лишь стажёр. А прочитанные книги по фармакологии, ради которых он жертвовал сном и обедами, это так… не в счёт.       Мартен смотрит на него с абсолютным холодом во взгляде.       — Прекратите истерить, Бэр.       Йонас думает, что однажды точно не сдержится и прикончит его. Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Наширавает пачку, достаёт сигарету… в пепельнице лежат предыдущие две. Йонас думает, что однажды точно сдохнет сам, и это произойдёт куда раньше преклонного возраста.       Они могли бы умереть вместе в духе шекспировских Ромео и Джульетты. Возвышенно, по-доштормовому, в стиле ретро. Мартен бы оценил.       Ещё пять ни хера не помогающих вдохов. Кажется, ему пора сесть на те же таблетки. Спокойствие Мартена бесит сильнее всего. Оба бы вскипели, наорали друг на друга, спустили пар… А сейчас кипит только Йонас и всеми силами пытается не взорваться.       — Я скину в сообщении название. Это ампулы. Будете колоть только перед аудиенциями у Викария. Инъектор подойдёт стандартный, с ним разберётесь сами. Если опять решите проигнорировать мои рекомендации — обращайтесь в следующий раз за помощью к вашему любимому Единому. Личная встреча с ним вам будет обеспечена.       Йонас стряхивает упавший на штаны пепел. Мартен встаёт.       — Благодарю за уделённое мне время.       Тяжело понять по зрачкам и оттенку кожи. По опустившейся на спинку дивана руке легче. Йонас досадливо морщится, произносит резче, чем хотел:       — Сядьте, мать вашу! Я не пытался вас выпроводить. — Добавляет мягче: — У вас есть время? Отлежаться, дать организму возможность вывести излишки препарата.       — Вы сегодня необычайно добры.       Йонас неожиданно осознаёт, что улыбается, и в улыбке нет привкуса едкой горечи.       — Это был сарказм?       Мартен вновь садится на диван. Откидывается назад, расслабляет мышцы. Нечитаемое выражение лица, непроницаемые глаза. Одна выбившаяся прядь из всегда безупречного хвоста. Йонас хочет заправить её обратно.       Нет, пусть остаётся. Заодно можно расстегнуть верхние пуговицы рубашки, закатать рукава, снять с Мартена обувь… Чтобы он выглядел как все нормальные люди, не раздражал своей неприступной идеальностью.       Или стоило самому надеть что-то поприличнее застиранной футболки с дырой на плече. Это в Термитнике случайные дырки являются дополнительным элементом украшения одежды, Мартен вряд ли придерживается того же мнения.       Он вытряхивает пепельницу, проверяет телефон на предмет пропущенных, делает кофе. Молчаливое присутствие Мартена не напрягает, тишина не давит. Йонас пододвигает одну чашку к себе, вторую ставит перед ним, пробегается цепким взглядом — размер зрачков, цвет лица… Чёрт, ладно, он не будет притворяться, что по-прежнему ищет признаки передозировки.       — Сколько вам лет?       Мартен чуть поворачивает голову в сторону. Йонас уже давно сидит вполоборота, облокотившись на боковой валик. Теперь они смотрят друг на друга. Обе чашки стоят на столе, ни один из них так и не прикоснулся к кофе.       — Вы ни разу не посмотрели в сети мой год рождения?       Действительно. Чертыхаясь про себя, Йонас тянется к телефону. Его останавливает голос Мартена:       — Тридцать пять.       — Вы неплохо выглядите… для тридцати пяти.       — Вам стоило бы ограничиться первой частью фразы.       — А вам — сделать ответный комплимент.       Разумеется, они не флиртуют. Просто ведут светскую беседу и обмениваются вежливостями. Йонас вообще флиртовать не умеет — в Термитнике подобные навыки ни к чему. Здесь принято признаваться в симпатии сразу, задавать конкретный вопрос, едва подсев за столик, решать «да» или «нет» по одному вскользь брошенному взгляду. С Приором так нельзя.       Разумеется, они не флиртуют… Ха, кому он врёт? Именно этим Йонас и занимается.       — Я его не сделаю. Кто-то должен быть умнее и не начинать то, что ничем хорошим не закончится.       Он ещё не протрезвел. Всё дело в алкоголе, в ставшей его постоянным спутником усталости, в желании увидеть Мартена ещё разок без чёртовой приклеевшейся к нему маски. Только в этом. Ну, и ещё в природном упрямстве. Йонас предпринимает вторую попытку:       — Почему вы так уверены, что нам не будет хорошо?       Мартен не поддерживает его откровенно заигрывающий тон.       — Вы полезны в другом, Йонас. Желающих попасть в мою постель и без вас предостаточно. Я не стану осложнять наше сотрудничество ради сомнительной возможности получить кратковременное удовольствие.       Оу, так красиво его ещё не посылали. Пожалуй, стоило затеять этот разговор, только чтобы услышать стоящую за словом «сомнительной» изысканную издёвку.       — Переведите, пожалуйста, с инквизиторского на человеческий. «Вы слишком херово трахаетесь, чтобы тратить время на возню с вами», я правильно понял, да?       — Обиделись.       Нет, Йонасу не обидно. В чём-то Мартен прав. Опыта у него немного и особо удачным его не назовёшь. Приор привык получать лучшее и лучших, а он… У него дырявая футболка, и рот, в котором толще сигареты ничего не бывало.       Да, блядь, Йонасу обидно. Любой отказ бьёт по мужской гордости, а уж когда он произносится вызывающе спокойным тоном и сопровождается безмятежным взглядом…       Он отталкивается от подлокотника, подаётся ближе к Мартену, сокращая дистанцию. Отчётливое понимание, что все его прошлые шутки и попытки подколоть на самом деле являлись проявлением давно существующего, но тщательно задавливаемого желания, накатывает внезапно.       Йонасу обидно, ведь он и правда хочет.       Мартен не отодвигается. Застыл как каменное изваяние, и только трепетание ресниц выдаёт в нём живого человека. Но Йонас же знает — оно там, это живое, есть. И он очень старается до него добраться.       — А если бы я трахался охренеть как классно?       — Тогда мне могло бы понравиться. Вам — всё равно нет.       Ну, Мартен должен был понимать, как на него подействуют эти слова. Йонас гордо вскидывает подбородок, прищуривает глаза, выдаёт самую кривую из богатой коллекции ухмылок, смещается ещё на сантиметр. С такого расстояния можно уловить отголоски парфюма. Он их улавливает.       — Опять решаете за меня?       И Йонас наконец-то получает желаемое. Видит за секунду до столкновения, как трескается мрамор и проступает плоть — шире раскрываются глаза, раздуваются крылья носа, дёргается верхняя губа, обнажая зубы.       Что он там говорил? Неплохо выглядит? Чудовищное преуменьшение. Мартен возмутительно, непристойно красив в это мгновение. Для тридцати пяти и для любого другого возраста.       Пальцы сжимаются под его челюстью, ладонь надавливает на кадык. Без предупреждения, без единого заранее поданного знака. Йонас не успевает вдохнуть, среагировать, понять, что вообще происходит. Звенит посуда — или у него в ушах? Он падает на спину — или его толкают? Пытается вывернуться, скинуть с себя неожиданно тяжёлого Мартена — или только так думает?       Мартен давит на горло с такой силой, будто хочет его задушить. По краю сознания проходят ощущения от переплетённых ног, мазнувшей по щеке пряди волос, железной хватки на запястье. Чётким и ярким является только ужас от понимания — Мартен действительно может его задушить, если не прекратит. Лёгкие жжёт, голова кружится от недостатка кислорода, тьма затмевает свет.       Ладонь исчезает.       Йонас судорожно глотает воздух, давится им, снова вдыхает, кашляет… и чувствует бедром, что у Мартена стоит.       Ну, он же говорил, что все церковники наглухо отбитые?       Мартен возвращается в свой угол дивана, Йонас отползает к противоположному, потирая шею. Кофе разлито, капли стекают на пол, пепельница балансирует на краю стола. Он аккуратно сдвигает её к центру и просит:       — Огласите весь список ваших кинков, пожалуйста. Сейчас, а не когда я буду распят на кресте с кляпом во рту, бутылкой в жопе и петлёй на шее.       Может быть, появившаяся в голосе хрипотца придаст его звучанию соблазнительности.       — Никаких крестов.       Йонас вглядывается в обрётшего прежнюю невозмутимость Мартена. Ждёт дополнительных объяснений — конечно, напрасно. Нужно будет научить Приора добавлять «шутка» в конце, потому что понять, есть ли в его словах юмор или нет, иначе невозможно.       Что ж… он склоняется к тому, что сказанное шуткой не было.       — Значит, кляпы, предметы в непредназначенных для них отверстиях и петли? Тяжело вам, наверное, живётся. Встаёт на каждой блядской казни.       Йонас тоже наглухо отбитый, ведь его всё перечисленное не пугает. Ну, кроме обмотанных вокруг горла верёвок. И если набор мартеновских фетишей не помешает ему кончить.       — Вам лучше заткнуться.       О, месье Приор снова пытается изобразить неприступный айсберг? Хорошая попытка, жаль, что не сработала. Йонас давно перестал его бояться. Пусть сколько угодно цедит сквозь зубы угрозы и припечатывает к полу тьмой в глазах, пусть выделяет тоном полезность Йонаса, пусть смотрит на него с выражением превосходства на лице...       Полезным не вытирают кровавые слёзы осторожными прикосновениями. О полезных не трутся возбуждённым членом.       Возможно, Йонас не лучший. Но ему восемнадцать, он в хорошей форме, вполне вынослив, открыт ко всему новому, что не будет стоить ему жизни, и может таковым стать.       Он встаёт, наливает себе воды. Вытирает разлитый кофе. Кидает тряпку в раковину. Подходит к дивану и усаживается на мокрый столик напротив Мартена. Их колени соприкасаются. Йонас, секунду помедлив, разводит свои.       — Окей, теперь-то вы меня трахнете?       Мартен смотрит на него как на умалишённого. Йонас пожимает плечами. Крэп, он едва не сдох и заслуживает после такой прелюдии секс. Тройная доза успокоительного не особо им помешает — и зрачки уже в норме, и румянец на щеках появился, и с координацией полный порядок.       Мартен улыбается. Качает головой. В жгучих чёрных глазах тлеют угли недавнего пожара. Он аккуратно поднимается и обходит Йонаса, не задев. Идёт не к кровати — к двери.       Правильнее сказать, сбегает.       Йонас не поворачивается. Щёлкает зажигалкой, затягивается. Горло дерёт. Потом надо будет посмотреться в зеркало и проверить, не осталось ли синяков на шее. Но это неважно. Уход Мартена тоже ничего не значит. В этом раунде их борьбы победил Йонас.       Он выпускает клубы дыма в потолок. Ждёт прощальных слов.       — Кто-то должен быть умнее. Будьте вы.       Он качает головой. Уже поздно.       — Не могу. Я же пропил все свои хвалёные мозги, вы забыли?       Йонас знает миллион оттенков мартеновского льда, но с этого момента будет помнить только его пламя.