Обещай мне

      Семь лет назад

      Здание в самом распространённом архитектурном стиле Термитника — «прихреначили к обломкам старого обломки ещё более древнего и назвали это новым». Жилой блок размером с бывшую спальню в интернате. Если открыть окно — будет вонять канализацией с улицы, если закрыть — плесенью. Положенной выпускникам выплаты хватило бы и на что-то получше, но большую часть он решил приберечь.       Йонас смазывает волосы гелем и зачёсывает назад, чтобы было видно полоску на лбу, вторая красуется на щеке. Перебирает скудный гардероб в поисках одежды поинтереснее стандартных штанов и футболок. Доган показал ему «Уткнос», там он познакомился с Лолой. Лола привела его в «Жару», где он подцепил Тэсс. Сегодня он пойдёт с Тэсс в какой-то ещё незнакомый клуб и, возможно, проведёт остаток ночи в постели с ней. Или с другой, как пойдёт. Здесь с этим просто.       В карманы отправляются сигареты, зажигалка, ключи и карточка. Тусклый светильник на лестничной площадке мигает, лифт не работает. Обдолбанное тело привалилось к стене и провожает Йонаса мутным взглядом, за поворотом его хватает за локоть размалёванная мадемуазель и жарко шепчет на ухо, что отсос в два раза дешевле классики. В первый раз, когда подобное случилось, он шарахнулся в сторону и долго тёр лицо пропитанной антисептиком салфеткой. Спустя месяц жизни в Терминике лишь вежливо советует посещать гинеколога почаще.       В 21.00 он заходит в клуб, отыскивает в толпе Тэсс и дублирует её заказ. Разведённая в спирте смесь сомнительных ароматизаторов и красителей — от «блю кюрасао» у жидкости в бокале только название. Вокруг шеста извивается танцовщица в серебристом купальнике. Над поясом низко сидящих шорт Тэсс виднеется сиреневый лобок — под цвет волос на голове. Йонас делает комплимент её причёске. Всё это он помнит, а потом бит проникает под кожу, алкоголь устремляется по венам и картинка перед глазами смазывается в одно разноцветное пятно. В следующий раз, когда он с трудом фокусирует зрение на экране телефона, там высвечивается 22.42 и мигают два непрочитанных сообщения.       Йонас открывает второе: «через час». В первом указан адрес. Номер отправителя не вбит в контакты, но не нужно быть гением, чтобы догадаться о его личности. Судя по времени отправки, прибыть на встречу вовремя он уже не успевает. Да и нужно ли вообще? Йонас кидает телефон обратно на стол. У него на коленях сидит красивая девушка, трётся промежностью о ширинку, пьяно мурчит о мудаке-бывшем. Он отрешённо поглаживает обнажённую спину, высокий хвост бьёт по тыльной стороне ладони при каждом повороте головы, пухлые губы незнакомки накрашены ядовито-салатовой помадой. Йонас вяло размышляет, какого оттенка будет его член, когда она отсосёт. И что сделает Мартен, если он впервые к нему не придёт.              — Прости, у меня наметились неотложные дела, — криво улыбается Йонас, ссаживая девушку с колен. Она громко фыркает, показывает средний палец и переходит к другому столику.       Он опаздывает на пятнадцать минут. Высотка не в Термитнике, но рядом. Стандартная, ничем не примечательная, скорее всего просто удобное место, чтобы пересечься без лишних глаз. Определённо, Мартен не зовёт его в своё жильё. Йонас входит в квартиру и первым делом по привычке обводит взглядом стены.       — Никаких потайных комнат.       Он оборачивается на голос. Не толстовка, но… и не форма. Строгий костюм, центральный, скучный, блёклый.       — Чёрный вам идёт больше. А где же охрана?       — В машине внизу.       Мартен никак не комментирует его татуировки, прикид и провальные попытки удержать себя в вертикальном положении без опоры на косяк. По лицу невозможно ничего прочитать. Разочарован? Жалеет о зря потраченном на него времени? Йонас перестаёт вглядываться. Он в эти игры больше не играет. Ему плевать. Пьяно тянет:       — М-м… мы одни. Это свидание? Нужно было предупредить, я бы взял с собой смазку.       — Вы умудрились всего за месяц пропить ваши хвалёные мозги, Бэр?       Йонас привык к холоду со стороны Мартена. Теперь познакомился с блядским льдом. Что ж… он уже взрослый. Видимо, время улыбок и молчаливого позволения метелить языком без разбору прошло. Йонас присаживается на стул у кухонного блока, предоставив Мартену право единолично занимать диван. Шарит в карманах — сигарет нет, скорее всего оставил в клубе. Жаль, что и сам там не остался.       — Вы не понимаете шуток.       — Ваши не смешные.              — Я опрокинул симпатичную девчонку с перспективами на секс из-за вашего приглашения. Надеюсь, причина достаточно веская и того стоит.       — Почему вы подтвердили четвёртую ступень?       Угу, веская… Ну, он понимал, что по головке его Мартен не погладит. Незадолго до выпуска Йонас отказался от щедрого предложения. Наверное, к отказам месье Приор не привык, раз опять поднимает ту же тему. Он пожимает плечами, хочет заставить голос звучать честно, получается — издевательски:       — Потому что у меня четвёртая?       Мартен лишь слегка наклоняется вперёд, а Йонас уже вжимается в спинку стула, как очень давно при первом их разговоре.       — Мне попросить охрану притащить сюда любого прохожего с улицы и выстрелить ему в сердце, чтобы вы продемонстрировали свои реальные возможности и прекратили лгать?       Абсолютная тьма в глазах — ни единого проблеска света. Холод пробирает до костей и моментально отрезвляет. Йонас не сомневается — он это сделает. Притащит и выстрелит. Дознаватель Инквизиции, Приор… столько крови на руках, что уже никогда не отмыться. Какое значение имеет ещё одна отнятая жизнь? Отнятая, ведь при прицельном попадании в сердце хилерство не поможет.       Можно себя поздравить — наконец-то получилось вызвать у невозмутимого Мартена гнев. И Йонасу его проявление охренеть как не нравится.       — Я не знаю, какая у меня ступень! Третья… может быть… Довольны?!       Он срывается на крик. Дрянное пойло, которое он с упоением в себя вливал, подкатывается к горлу. Слюна имеет кислый привкус.       — Нет. Для вас открыты все двери, с вашими способностями и знаниями можно забраться очень высоко, помочь очень многим. И что вы выбрали? Рядовая больница с минимальной ставкой оплаты труда, растрачивание сил на низшие слои населения, дешёвые продукты, дешёвый алкоголь, дешёвые женщины… Это и есть предел ваших амбиций? Юношеский бунт пройдёт, а вы останетесь там же, где и сейчас — на дне.       — Ну куда мне до ваших амбиций…       Йонас старается держать себя в руках, успокоиться. Срываться нельзя, он уже совершеннолетний, следовательно, отвечать за сказанное будет по всей строгости закона, если Мартен того пожелает. Однако срывается.       — Псионик может многого добиться, ага… подлизывая чистым и церковникам. А низшие слои — они обойдутся, да? Не заслужили такого классного меня, пусть гниют заживо. Никогда не думали, где были бы вы без нас? Половина бойцов Корпуса имеет пси-способности. Эмпатики присутствуют почти на каждом допросе. Хилеры умываются кровью, обеспечивая вам здоровье. Блядь, да само существование Церкви стало возможным благодаря нашей поддержке! А святой Первый Викарий? Харизматичный лидер, убедивший людей в своей правоте, объединивший единицы и бла-бла-бла… Не эмпатик ли? С высшей ступенью.       Руки дрожат. В висках слабо пульсирует боль. Скоро она превратится в полноценную, сдавит обручем всю голову. Отдохнул, расслабился… Блядь. Он поднимается, роется в кухонных шкафчиках в поисках посуды, подставляет стакан под струю водопроводной воды, жадно выпивает, наливает ещё… Мартен молчит подозрительно долго. Йонаса нервирует тишина за спиной, но он упрямо гипнотизирует графитово-серые панели, нарочито громко опускает стакан на столешницу. Продолжает выплёскивать скопившееся.       — Если вы хотели выдрессировать себе послушного пёсика, то выбрали не того человека. Я не стану прыгать перед вами на задних лапах, преданно заглядывая в глаза в ожидании подачки. Вы ошиблись, Мартен.       — Не думаю.       Йонас не выдерживает — поворачивается. Мартен странно задумчив, намёк на складку между бровей выдаёт напряжённый умственный процесс. Во вскользь пробежавшемуся по нему взгляду таится незнакомый прежде оттенок. Какой? Йонас затрудняется с определением. Его злит, что несмотря на все усилия оставить Мартена в интернатовском прошлом, ему хочется разгадать промелькнувшую эмоцию.       — Ошиблись. Я не соглашусь. Стажировка в больнице под покровительством Церкви, перспективы уйти в так называемую частную практику… Ищите другого дурака. Стать одним из тех, кто поддерживает систему насилия, добровольно — не соглашусь. Вы, конечно, можете меня вынудить…              — Могу. Нравится принуждение? Я его обеспечу.       Щека дёргается как от удара. Во что он влип, на что подписался? Хилеров с третьей ступенью и отличными оценками не так много, но он искренне считал, что на уговорах всё и кончится. По закону псионики имеют право на самостоятельный выбор места работа и только в случае истечения срока обязаны пойти по направлению. По закону… Да, он пропил все мозги. Перед ним второй человек после Викария в иерархии Нью-Пари. С извращённым пониманием справедливости и полным осознанием собственной важности.       Мартен продолжает спокойно сидеть на диване, смотреть, почти не мигая. Может. Может сделать с Йонасом что угодно, не меняя позы.       Чёрт, ну почему именно он? Учись Йонас чуть хуже, открывай рот чуть реже — Мартен прошёл бы мимо, не обратив на него внимания. Кто-то другой стоял бы на его месте, опираясь на столешницу, и сглатывал вставший в глотке ком, а свободный и счастливый Йонас трахался бы с той девчонкой с салатовыми губами.       — Почему я?       Вопрос риторический, вырвавшийся сам собой. Но Мартен отвечает.       — Вы не в состоянии стоять на ногах, не шатаясь, от вас за километр несёт спиртом и женскими духами, выставленными на распродажу с самой большой скидкой, и вы отчаянно добиваетесь, чтобы я вышвырнул вас вон. И при этом умудряетесь быть полезнее десятков людей, работающих на меня со всем рвением. Поэтому, Йонас.       Восхищение? Уважение? Благодарность? В том взгляде и в этом — направленном на него сейчас. Нет, он дал себе обещание не гадать. Ему плевать. Точка.       Он не дожидается условного сигнала. Отталкивается от столешницы и уходит. Точнее, намеревается уйти — привитый годами рефлекс сковывает мышцы, Йонас застывает у двери. Мартен милостиво разрешает:       — Идите, развлекайтесь дальше, я не собираюсь ограничивать вашу свободу.       — Правда? И никаких больше попыток переманить меня на свою сторону?       — Зачем? Ваши благородные помыслы, достойные восхищения принципы… наивны и нежизнеспособны. Мне интересно узнать, как быстро вы сделаете первую уступку. Как скоро поймёте, что хотите жить лучше, и решите, на что готовы ради этого. Я не буду вмешиваться, понаблюдаю со стороны. Дождусь, пока все ваши ориентиры канут в бездну. Когда вам понадобятся новые — вы знаете, как меня найти, месье Бэр.       — Идите на хер.       Тошнота усиливается, диафрагма сокращается. Йонасу кажется, что за захлопнувшейся дверью раздаётся тихий смех.       Он не обманывается великодушными словами о «свободе». Мартен не снял с него ошейник, лишь ослабил натяжение поводка. Если потребуется — дёрнет снова. Ну, Йонас, понаслаждался ощущением своей исключительности, впечатлил неприступного инквизитора? Теперь плати. Будь полезным. Забавляй балансированием между стремлением спасти других и попытками не ёбнуться самому.       Он сгибается над урной — его рвёт водой, остатками коктейлей и желчью, ничего другого в желудке нет. Вытерев рот рукавом, выпрямляется. Припаркованные у подъезда машины пусты, окна в здании занавешены, пялящихся лиц не видно, но затылок продолжает колоть ощущением пристального внимания.       Оно не исчезает и в баре, куда он заваливается получасом позже. Преследует его в постели, пока он толкается между широко разведённых ног. Йонас зажмуривается, вколачиваясь последний раз. Не помогает — в темноте под веками таятся ещё более тёмные глаза. Он кончает, глядя в них, кожей ощущая чужое присутствие.       — Всё норм? Ты как будто не меня сейчас трахал.       Йонас выкидывает использованный презерватив, задерживает взгляд на изгибе бедра. Кивает на валяющуюся на тумбочке пачку.       — Извини. Возьму одну?       — Угу, бери. Тяжёлый выдался денёк, да?       — А бывают лёгкие? Меня преследует опасный мужик и, кажется, развивается паранойя.       Они друг друга не знают. Поебались — разбежались. Можно говорить что угодно, слова выветрятся из памяти с первыми же лучами солнца.       — Хреново, — она сочувственно вздыхает, прикуривая от зажатой в его губах сигареты. — Слезай с колёс и дай ему уже.       Ха, если бы всё было так просто.       Через неделю, оставшись на ночную смену, он увидит, как охранники за небольшой процент притворяются слепыми, деньги за недосенение в полицию об огнестреле перемещаются из кармана бандитской наружности мужика в карман дежурившего вместе с ним медика, а в отчётах не появляется запись об оказании помощи. Через два месяца Йонас перетянет на себя ножевое и возьмёт протянутые купюры, не внеся данные о пациенте в компьютер. Он будет убеждать себя, что просто делает свою работу. Что в каком-то смысле идёт против системы, помогая скрывающимся от неё же бедолагам, не пачкая руки. И ему удастся поверить.       Расплачиваясь этими деньгами за натуральные продукты в магазине, он снова услышит в голове тихий смех.