Золотые пески

Очаровательно. До чего ж очаровательно. Паренёк, готовый растечься в разгорячённую лужицу, довольно щурил глаза, ощущая тепло от солнечных лучей из окна, что согревали его макушку. Вот она — жизнь! Не гадское существование, где твои попытки выкарбкаться из всепоглощающей апатии самые близкие небрежно окрестят ленью; не утопание в мерзком болоте, мимо проходя которого твоя семья бросит тебе холодное: "Спасение утопающих — дело рук самих утопающих". О, боги, знал бы кто, насколько ему радостно просиживать свои свободные штанишки в уютной квартирке, находящейся в одном из штатов треклятого его бывшими согражданами США. Жалеть приходится разве что о тех близких некогда связях, что остались где-то там, далеко-далеко, на его родине. Тем людям тоже грустно, но паренёк вины в сердце особо не держит: да, он эгоист и эгоцентрист, насрать ему на всех, кроме себя. И пусть хоть что с этим делают все, кого эта позиция не устраивает — его жизненные убеждения и уверования не изменить. Грустно, но он границы очертил ещё будучи мелким шкетом, поэтому свыкнуться времени было полно. Он — это он, он у себя на первом месте, а о близких будет заботиться в меру своих возможностей, изо всех сил, но не в ущерб себе любимому. Он тут, кажется, чуть больше месяца. Ещё не обжился, больше напоминающий гадкую таракашку, что впопыхах пытается наладить со всеми новыми знакомыми связи. Но как же, чёрт его дери, хороша эта Америка! Не зря мечты о ней согревали его мрачной зимой, когда в доме и пожрать-то нечего было, и попить — вода из под крана, грязная, что неизменно схватывал инфекции да болячки от этой ржавчины, но кого оно ебало? Одиноко чуток. Но ему одиночество по душе. Крепкие связи обременяют. Да катитесь вы все кубарем. Он за свою мечту в глотки вгрызался, причем преимущественно — в свою. Бог хранит Америку. И плевать, знал бы кто, насколько ему плевать, какая же там степень лживости в этих лицемерных улыбочках! Да пусть хоть смерти в адском костре ему желают, при этом улыбаясь мило-мило, до мерзкого скрипа зубов, делая вид, что они друзья закадычные. Ему такое по душе. Да и, что душу кривить — сам лишний раз улыбнётся, так, уже на автомате, глянет в чужие глазки добро-добро, спросит нежно и беспокойно, всё ли у человека хорошо, а сам в мыслях чертыхнётся, да пожелает свалить побыстрее в уединение. Ну и, — подминает ноги удобнее, глядя через окошко на полные жизни улочки, — раз уж на то пошло, пока дальше стереотипов он с этим не сталкивался. Бывало, за спинкой слыхал противные шепотки с мразотными смешками, но не казалось ему, что здесь это прям повсеместно. Как и везде. Гнилые душоньки повстречать не такая уж и редкость на любом краю света. Потому жалоб у него не было. И до блаженного идеала оставалось лишь пара шагов: доучить по-настоящему родной его сердцу язык, чтобы от носителя не отличали, ну и свыкнуться с некоторыми бытовыми отличиями. Он помнит, как ещё месяц назад, выбегая из райского самолёта, уже спустя пару минут припал к поблёскивающему от капелек воды газону, радостно смеясь и выцеловывая землю Вот он. Дом. Его Родина. Паренёк тянется, будто желейка, такой, засахаренный, но кислый червячок, — единственное, что ему искренне нравилось там, в его скверном прошлом, — да лыбится сильно-сильно. И даже искренне. И пусть хоть какая падаль нарушит его покой. Друг или враг, незнакомец или наоборот — не глянет даже, с остатком проглотит, даже не разжёвывая. Глядит на пустой край мягкого диванчика. Щурится, моргает. Устало потирае переносицу и так, по-доброму, вслух шепчет: — Надо бы животинку завести, — задумывается, прицокивая, — Пса. А большего-то и не нужно. Никогда не было. — Прогуляться ли, — в пустоту добавляет паренёк, размышляя, при этом закидывая руки за голову. Ответ долго ждать не заставил. Кроссовки, купленные уже здесь, в новой стране, — ну, чтобы с прошлым все связи окончательно обрубить, — налазят на ноги без труда, как влитые. Входная дверь щёлкает, а в голове мысль, что там, в счастливом будущем, он себе прикупит уютный домик в два этажа. И с газоном. И со злобным соседом по правую сторону, чтобы без зазрений совести играть в "Как достать соседа", но уже по другую сторону от экрана. Вот чтобы прям так. Прям как в фильмах. Слезливо? Да. Наивно? До невозможности. Но он будет жить в своей хрупкой мечте, пока не помрёт. А после смерти вылезет из могилки, познавая мир уже в обличиях зомби, призрака, да хоть кого, но чтобы здесь. Парк встречает его высокими деревьями, окутывая в свой сказочный мирок. Там, где-то шагах в десяти, компания девушек в купальниках пересмеиваются, идя, по всей видимости, на пляж. Время, что уже близилось к вечеру, на солнце не так уж повлияло — оно светило ярко-ярко, красиво падая на смуглые тела девчушек. Милый вид. Растягивая рот в улыбке и делая в их сторону пару шагов, вежливо отвешивает комплимент самой близкой к нему американке и, заслышав ответный, заливается мягким смехом. Приятно. Голос девушки был таким нежным, а сказала она это так легко: сразу, не теряясь, не избегая взгляда, что в груди его ничего не ёркнуло от неловкости. Ему наконец спокойно. Но не так, как ледяным трупам на кладбище — ему было ещё и очень тепло. Оглядывается: по другую сторону видит сборище радостных подростков, делающих что-то непонятное ему под зажигательные песенки новоявленного бойсбенда. Садится на лавочку, запрокидывает голову и, смотря в небо, слушает этот подкупающий любого щебет птичек, который перемешивался с энергичными песнями. Жизнь кажется такой расслабленной. Такой... спокойной. И он, наверное, впервые за десятки лет чувствует такую всепоглощающую радость. Нет ни тревоги, ни приступов паники. Чуть дёргает ногами, так, на уровне рефлекса, затем медленно ими покачивает, будто дитя на качельках. Уютно. Листва деревьев шелестит, ветерок его мягко обволакивает и он, не смея противостоять, сползает по лавочке, будто бы случайно разлитый горячий напиток. И всё бы ничего: жизнь дальше текла размеренно, всё сильнее закрепляя его мечту, однако... Расслабляясь всё больше, чувствуя себя довольным откормленным котярой, из спокойствия его выдёргивает странная вспышка. Ещё сильнее напрягает, когда эта вспышка вырисовывается в странную комнату. Хочется, наверное, вскрикнуть — он, честно говоря, сам не понимает пока, чего именно ему хочется. Ещё хочется убежать. Чтобы не было пугающей комнатки перед глазами, такой пустой, будто подвал из ужастика. — Здравствуйте! — когда перед глазами появляется девушка, будто прогруженная в игре текстурка, становится спокойнее, — Мне очень жаль, сэр. Спокойнее, ведь это сон. — Отчего же? — склоняя голову, с усмешкой спрашивает, наслаждаясь реалистичным ощущениям странного сна. — Вы нарушили отведённую вам судьбу, сэр! — мгновенно чеканит девчушка, — Необходимо искупление. — Подробнее, очаровашка. — Прописанный вам скрипт не соответствует вашей жизни. Вы не должны были перемещаться куда-либо дальше страны, сэр. — Хм-м, неужели? — широко улыбаясь, но без этих искренних возле глаз морщинок, из-за чего радость отдавала фальшью — И какая же меня тогда ждала судьба там? — Ваш конец, согласно скрипту: смерть в возрасте 26 от отравления алкоголем. — Ну-ну, — на душе становится легче. Слава богу или кто там есть, что реальность не такова. — Сэр, пройдёмте, — склоняясь, вытягивает руку девушка, — Пора на искупление. — Искупление? — склоняя голову, недоумённо уточняет паренёк. — Это название, принятое старейшинами, сэр. Когда человек не соответствует отведённому скрипту, мы его замечаем, затем отправляем душу в измерение другой грани. Когда вы, — тыкает в его грудь будто механическим, таким, точным-точным движением, — Пройдёте обряд искупления, высок шанс исправления души. Так не нарушится мироздание. — А если не пройду? — насмешливо спрашивает. Оглядывается. Местечко, конечно, жалкое. Не слишком катит на картинки из фэнтезийных фильмов. — В утиль.