Золотые пески

- -

Рука дёргается даже непроизвольно, почти случайно, потому что сцена жуткая, противная и отвратная до омерзения. Мелкий шкет, возле которого Рыжему судьба теперь вертеться, как юла, носиться, как курица-наседка, не имея даже права бежать куда-либо, был отмороженным и повёрнутым. Потому что Рыжий всякое повидал, гадости в жизни встречал те ещё, но чтобы ребёнок трупами родителей себя окружил и играл ими, будто в куколки — жуть такая, которую дальше собственного покорёженного разума не встретишь. Рыжий смотрит на мальца, а тот в ответ. Глазёнками своими хлопает, но редко-редко, отчего хочется ударить его ещё разочек, так, чтобы глаза свои не открывал больше. Хочется домой, в его излюбленную светлую Америку, на которую он отпахал лучшие годы своей жизни и готов отпахать ещё столько же, если не больше, лишь бы опять оказаться там, на его настоящей родине. С каждым мгновением, проведённом в этом аду собственного разума, возрастает ощущение, что он либо в коме, либо на грани передозировки из-за снотворных, которыми его кто-то напичкал. А где-то в глубинах души копошится ощущение, что происходящее — новая реальность. Рыжий глядит внимательнее: ребёнок, смотря на него в упор, эмоций не выражает никаких. Только глазки подозрительно блестят, кажутся стеклянными, будто и не человеческими вовсе, но по щекам ничего не катится, на ресницах влага не блестит, поэтому от этого хочется лишь вздрогнуть, но не жалеть. Рыжий щурится, глазеет на краснеющую от удара щёку, опускает взгляд чуть ниже, на шею. И рука тянется. Рыжий думает, что это бред полный: он либо спит, либо надышался краски, либо сходит с ума. Ощущение, что вот, сейчас придёт конец этой низкокачественной симуляции, нарастает всё сильнее. А рука к маленькому тельцу движется. Он это закончит. И всё опять будет хорошо. Как и должно быть. Чужая шея кажется хрупкой-хрупкой, она ведь такая бледная, как фарфоровая статуэточка. И как же хочется услышать приятный хруст. Детишек он никогда особо не жаловал. Те, беззащитные и слабые, напоминают ему себя самого из жалкого прошлого. Этот малой, названный ему младшим братцем, его отвращает лишь до чёртиков, даже похлеще обычных реальных детей. — Извини, — шепчет Рыжий на резком выдохе, натягивая печальную улыбку и устремляя взгляд куда-то вниз, но будто сквозь всего, — Было лучше, когда они были живы. Счастливее. Опомнился. Выражение лица старается контролировать так, чтобы новоявленный братец не понял, что нет у него никаких глубоких чувств ни к этим трупам, ни к мелкому, ни к этому больному мирку. Руку поднимает плавно, будто так и собирался, к макушке ребёнка — тот же, без страха и испуга, просто молча наблюдал. Рыжему, по правде, на названных родителей глубоко плевать. Хотя с ними живыми и правда было проще — мороки меньше. Рука ерошит красные волосы. Те не прям приятные: давно не мылись и не расчёсывались хозяином. — Сасори, — нарочно сглатывает, глядит на ребёнка встревоженно-встревоженно, как только научился за всю свою ущербную жизнь, — Зачем? А тот своими карими глазками смотрит в упор, не моргая. Впрочем, не то, чтобы Рыжий был плох в гляделках. — Не знаю, — говорит мальчик, чуть склонив голову, но всё также прожигая брата взглядом, — Теперь не хватает чего-то. Пусто. — Ты скучаешь? — Наверное, — растерянно отвечает, — Теперь одиноко. — А как же бабуля Чиё? — вопрошает паренёк, зеркаля наклон головы собеседника. — С ней тоже одиноко. Рыжий хмыкает, смотрит на потрёпанную комнату, пытается разглядеть хоть что-то за маленькими округлыми окошками. Видно только серое и мрачное небо. — Тебе не хватает их любви? — мягко спрашивает он, кивая головой в сторону марионеток родителей. — Да. Хочу обратно. Рыжий считает, что скучать — нормально. Он и сам мог нередко приложиться тоской о былом. Это, конечно, держит тебя на месте, ты будто тонешь в вязком болоте воспоминаний, всё ближе спускаясь ко дну, но ведь люди сами себе всегда всё усложняли. Такова человеческая натура. Вот только проявлять это так, как проявляет это больной ребёнок перед ним — уже дикость. Мерзость. — Сасори, — проговаривает, стараясь так, чуть наполняя голос стальными нотками, но не убирая мягкость, затем аккуратно подхватывает маленькую ручку, — Любовь вся одна и неважно, чья. Я позабочусь о тебе. — С тобой тоже одиноко, — глядя прямо в чужие глаза, отвечает мальчик, — Сильнее, чем с бабулей Чиё. Не хочу. Рыжий дёргается, совсем слегка, но слишком заметно для чувствительного ко всему ребёнку. Однако названный братец не меняет ни позы, ни выражения лица, ничего, будто с рождения был куклой без эмоций. Рыжий, проведя в этой симуляции лет так пять, уже увидел предостаточно. Детской наивности в Сасори почти не было даже с живыми родителями. Рыжий, правда, не знает, точно не знает, что именно стало причиной столь долгой галлюцинации или сна, но винит в этом ту женщину, что стала предвестницей ужаса. Непонятные слова остались на подкорке мозга вызубренными, пролистывались перед глазами ещё с десяток раз, пока челюсть сжималась крепко-накрепко, а ладони непроизвольно складывались в крепкие кулаки. Она для него — ужас, страх, главный кошмар, что снится внутри сна каждый день. Комнатка, не сохранившая в себе ни любви, ни счастья, будто бы угрожает вот-вот схлопнуться, оставляя размазанные по стенам тела детей. Почти жутко. Атмосфера этого дома не отличалась от всего этого мира. Рыжий считает, что семьи у него никогда не было, но сейчас бы отдал всё, лишь бы встретить тех, кого звал друзьями там, в жизни. Он не скучает, нет, но по ночам слёзы неизменно текут по щекам, обжигая кожу, а от желания увидеть родные лица сердце будто вырывают из груди, кидая в раскалённые угольки. Рыжий не скучает ни по чему, но каждый раз едва удерживается от горьких слёз, когда что-то напоминает ему о любимых сладостях, которые он скупал в круглосуточном магазине рядом с домом, о мопсах, которых он всегда гладил на улицах, стоило их там встретить, о зелёном чае, который долго и со всем усердием заваривал, о прохладной воде, в которой он так любил купаться, будь это озеро, речка или море, о раскалённом золотистом песке на пляжах, где он первые дни, не отрываясь, ночами выстраивал замки. Все они смывались на следующий же день прибрежными волнами, как и его хорошая прежде жизнь, но он старательно строил кривые песочные сооружения под смех детишек с пляжа. Он на них даже не злился: оказавшись, на, как он думал, своём месте, вся агрессия пропала, сменившись покоем. И ни дети, ни кто-либо, больше не раздражали, не мешались, как лишняя деталь, мозолящая глаза. Всё казалось правильным, к месту. И Рыжий отстраивал замки, выхватывая ведёрки у детишек под их обиженные восклицания и сопения, а потом гонялся за ними со смехом, когда они выкрадывали его бордовое полотенце и бутылку минералки всегда одной марки. Рыжий не скучал. Точно нет. Рыжий плакал по своей жизни. Карие глазёнки прожигают его, серые, а Рыжий понимает, что этот ребёнок расплакался. Впервые, должно быть. Или же ему так просто жить легче, считая мальчишку не человеком, а кем-то искусственным, потому он все слёзы и улыбки из памяти резво вычеркнул. Рыжий не знает. Да и знать не хочет. Он треплет красные волосы, поглаживает, крепко сжимает братца в холодных руках. — Теперь всё будет хорошо, — доверительно шепчет, не испытывая ни любви, ни привязанности, ни даже жалости к ребёнку. — Ага, — односложно отвечает Сасори, прижимаясь к нему. Рыжий чувствует, как ткань одежды становится мокрой под прижатым лицом мальчика. Однако Рыжий об этом не думает, он мыслями не здесь, а где-то далеко, там, где его прежняя жизнь. Перед глазами силуэт ребёнка медленно да постепенно сменяется на внешность его давнего друга, что жил когда-то с ним по соседству. Ещё там, в его детстве, в той циничной стране, где он вырос. Рыжий по нему никогда не скучал. Точно никогда. Прошлое было спрятано в памяти, но не в сердце, точно не там, однако где-то под замком. Затем и вовсе беззастенчиво выкинуто. Рыжий совершенно точно не скучал. Но сжимает видение в объятиях горячо, крепко-крепно, сердечно. И слёзы теперь текут по его лицу тоже: наконец искренние, впервые без тайн и загвоздок. Рыжий наконец забывает слова той девушки, что снились ему каждую ночь. На одно лишь мгновение освобождается от странной тяготы, не дающей продыху. Однако всё его естество трепещет в надежде избавится от этого груза навсегда. Не вспоминать о странном напутствии. «Вы обязаны выйти из мира, то есть, умереть, в том же обличии, которым владеете сейчас,» — хранит болючее воспоминание разум, — «Сейчас будет подобрана подходящая по характеристикам семья». Рыжий тогда усмехался ядовито, неверяще. «Вы должны следовать предписанному вам пути, иначе искупления не случится,» — говорит роботизированная девушка из закоулков мозга, — «Ваша главная задача: находиться рядом с Сасори но Акасуной. Остальные указания будут выдаваться по мере отхождения от скрипта». Рыжий сжимает беззащитное тельце, всё ещё неверяще усмехаясь со всей ядовитостью, присущей разве что брату красного скорпиона. Он выберется. Вернётся в свою жизнь любым способом. Ухватывает маленькое личико ладонями, чуть приподнимает, глядя прямо в глаза-стекляшки с мокрыми ресничками. — Я рядом, Сасори. Свернёт при необходимости голову хоть этому Сасори, хоть той девушке, хоть себе. Вгрызётся в их головы, шеи, пройдёт через ад, но вернёт свою жизнь. Даже если мысли о том, что это — нелепый сон, ускользали с каждым днём всё сильнее да активнее. Рыжий вспоминает всё время, что был заперт здесь. Он братца сторонился как мог, но где-то рядом неизменно ошивался — как никак, чем бы не являлось то странное предупреждение, он привык, что любой, даже самый бредовый сон, нёс свой сокровенный смысл. Неизмеримая жажда реального тела, когда во сне ты отчаянно хлебаешь прохладную воду или же попытка организма разбудить тебя из-за его голода, являя во сне тебе кучу еды — всё это напоминания о том, в чём ты нуждаешься там, в жизни, за пределами грёз. Рыжий первое время не понимал происходящее, но предполагал, что это не было беспочвенным и беспричинным, потому почти послушно выполнял указание. Маленький Сасори, новообретённый братец, к старшему поначалу ластился, словно кот, пока тот не начал избегать его почти что открыто. Дети — существа нежные, уязвлённые, многое понимают и чувствуют. Мальчишка первое время смотрел на Рыжего обиженно, мог засопеть и дёрнуть голову в сторону, когда их взгляды пересекались. Рыжему это не мешало. Сасори вскоре от братца просто-напросто отгородился, хвостиком бегая за родителями. Рыжий же просто был где-то будто рядом, но стоило Сасори за него ухватиться — и тот всегда пропадал, будто рассыпался песком. Когда драгоценные родители погибли от рук Белого Клыка деревни Листа, Сасори, сфокусированный на них, как только мог, будто потерял весь мир, что внезапно ушёл из-под его ног навсегда. Рыжий же пропадал то на улице, то у бабули Чиё, обучаясь их семейным техникам. Сасори, когда родители только-только умерли, ещё пытался так, неумело, как мог лишь грубый ребёнок, сблизиться со старшим братом, вот только ему это нужно не было. Бегал за Рыжим, пытался быть, как он, напрашивался на обучение с бабулей Чиё в то же время, что и братец, да так навязчиво, как могли только малые детишки, не понимающие ещё рамок приличий. Рыжий размышлял о том, насколько труднее станет жизнь теперь, когда взрослые, испытывающие к нему и Сасори искреннюю и беззаветную любовь, погибли. Рыжий младшего братца упрямо не замечал, выбрав свой способ отгородиться от боли и тягостей. Сасори, как и подобает детям, как-то не выдержал, да выкрикнул в сердцах, что отныне брата у него нет. Убежал тогда. А Рыжий не догонял. — Я тебе не верю, — хлюпает он носом, так, тихо-тихо, едва слышно, наконец напоминая настоящего ребёнка, — Ты мне не нужен. Я сам справлюсь. Рыжему его не жаль. Он его и за человека-то не считает. Однако так проще справиться с кошмаром, что стал явью насущной. — Всё в порядке, — упрямо, почти искренне шепчет он в ответ, сжимая тельце в руках крепче, — Я докажу. Обещаю. Рыжий готов прямо здесь и сейчас свернуть шею младшему братцу. Песочная, по-грязному желтоватая стена напоминает его личную тюрьму, в которой он отныне заперт. Когда в маленьком окошке мелькает мелкая чёрточка — птичка, уверен Рыжий, — от желания стать таким же свободным подальше от этого ада, ему хочется навзрыд расплакаться, так, чтобы сопли размазались по всему лицу, а грязные руки растирали их ещё сильнее по кожа. Он привык, что не должен плакать: он мальчик, он взрослый. Его так научили. Но в этом мерзком проморзглом местечке слёзы текут подозрительно часто. Рыжий делает судорожный вдох, наклоняет голову пониже, будто пытаясь искупить вину, касаясь плеча Сасори. — Извини меня. Рыжему плевать на всех, кто не из его святого мира. Рыжий здесь не останется под дулом голивудского пистолета. Он принадлежит себе. Не этому миру. Не Сасори. Себе.