at the end of everything

Нож ловко входит в жестяную банку, Тэхён высовывает язык от усердия, деловито приноравливаясь к варварским методам вскрытия внезапной находки. Эта квартира находится на четвёртом этаже. Первые три оказались пустыми до безобразия. Здесь же нашёлся холодильник, битком набитый протухшей едой. Но среди безвозвратно утраченного всё-таки удалось отыскать кое-что полезное. Например, две банки консервированных ананасов, одну банку с грибами цао гу, ещё одну с маринованными ломтями манго и совершенно бесполезный соус из тамаринда. Впрочем, бесполезным он оставался до тех пор, пока Чонгук не наткнулся на шкафчик, забитый мешочками с рисом и нутом. — Бинг… Бинг-о! — вскидывает руки вверх Чон, тем самым вызвав у Тэхёна широкую улыбку на лице. И та становится ещё шире, почти до безобразия, когда Чонгук находит банку Pringles, прижав ту к себе со страстью дорвавшегося до животворящего источника. — Хрюшка, — фырчит Ким, наблюдая за тем, как Чон зарывается в неё носом, втягивая в себя воздух, будто паровоз. — Рай. — Ха? Вот как? Они некоторое время колеблятся, но всё же решают прикончить кое-что незамедлительно. Поэтому, вооружившись ложками, усаживаются за стол, как воспитанные люди принимаясь за еду. Переглядки получаются весёлыми, еда исчезает во ртах. Настроение не пропадает даже тогда, когда за закрытой дверью слышится шум. Они лишь на мгновение замирают, превращаясь в соляные столбы. А потом вновь начинают набивать щёки, становясь невыносимо похожими на хомяков. — Дай попробовать, — канючит Тэхён, нацелившись на чужое добро. — Ну дай, не жадничай! Чонгук кривит рожицу, шутливо пиная его под столом своей ногой. Но всё же делится, наблюдая за тем, как довольный до невозможно Ким едва ли не давится сладким кольцом ананаса. — У-у, — тянет тот уже через каких-то полчаса, схватившись за живот. Чонгук осуждающе качает головой, принимая решение переместиться на диван. Здесь вокруг полно фотографий. Полно кусочков чужой жизни, вроде забытого на полке шарфа или не заправленной кровати. Тэхён чувствует себя странно в окружении всего этого. Но он старается не задумываться о чужой судьбе. Толку от таких дум не будет никакого, только душу наизнанку вывернет, чего ж тогда изводить себя? Потому, Ким валится на диван рядом с Чонгуком, заставив того недовольно закряхтеть. За окном ещё даже не сумерки, так, своего рода послеполуденный час. А спать, отчего-то, хочется просто неимоверно. Тэхён вытягивает свои конечности, шумно выдыхая. — Я спать, — говорит он, едва успев опустить голову на плечо Чона. Ресницы склеиваются, веки тяжелеют, и он проваливается в сон без сновидений — самый благодатный из всех возможных на Земле. Он просыпается, неспешно потянувшись. Ким вообще любит растягивать удовольствие, любит понежиться, долго ещё не позволяя липкой дремоте покинуть его. — Чонгук-и, мне так хочется клубники, — спросонья мямлит он. — Знаешь, чтобы не слишком переспелую, а твердоватую, кисло-сладкую. Ав, всё бы отдал хоть за одну ягодку. В ответ не звучит ничего кроме тишины. Тэхён подскакивает, похолодев нутром. На него будто ушат ледяной воды выливают, тело пробивает мелкой противной дрожью, глаза маниакально распахиваются, а рот начинает судорожно глотать воздух. — Чонгук. У Чона лицо спокойное, всё такое же бледное, на висках и ближе к шее, испещрённое синими венками. Его губы обескровлены, стиснуты в одну линию, щёки впали, натянулись вдоль черепа, выделяя скулы острыми углами. Тэхён прыгает на него пантерой, вцепившись в плечи и затряся изо всех сил. — Чонгук, ты меня слышишь?! Чонгук! Ким хлещет по чужому лицу не щадя и прикладывая все свои довольно скудные силы. Поджилки трясутся, а внутри поднимается истеричная волна, грозящаяся вырваться наружу громкими рыданиями. — Чонгук! Тэхён не может. Он усаживается, подмяв под себя ноги. Прячется в ладонях, искривив губы, когда из горла звучит громкий всхлип. Что он будет делать? Что будет делать? — Чонгу-у-ук, — на одной ноте тянет он, завывая. — Что? Что… То… Слу-чи… Лось? Ким встряхивает головой, роняя руки на колени и во все глаза уставившись на Чона. Тот непонимающе хмурится, берясь почёсывать шею, будто её успели искусать комары. — Ты не отзывался, — утробным, осевшим голосом, говорит Тэхён. — Я тебя звал, а ты никак не реагировал. Ты был похож на труп, — переходит на шёпот. — И я… Я даже ударил тебя. А ты всё равно даже не двинулся. Чонгук тянется к нему, укладывая ладонь на плечо. — Всё… Норма… Нормаль-но. Я прост…прос-то зас-с-снул?.. — Заснул? Ты же не спишь. Ты не спал всё это время! — Ну… Я… Теп… Теперь сп-плю? Тэхён впивается в него взглядом. Исследует вдоль и поперёк. Отмечает про себя и длинноватые запутанные волосы, и мелкий шрам на щеке, и чернющие глаза, без намёка на зрачки. Чонгук пялится на него в ответ, смотрит не шевелясь. Такая обездвиженность стала нормой, тот может часами стоять и не двинуть ни одним мускулом. — Засранец, — выдыхает Ким. — Ты напугал меня! Чонгук издаёт смешок, ловя чужие руки, так и норовящие отлупить. Он стискивает запястья и тянет на себя. Тэхён с удовольствием устраивается на его груди, всё ещё не в силах успокоиться. — Больше никогда так не делай. — Прос… Прос-с-сти.