at the end of everything

Под ногами простираются огни мёртвого города. Горит всё: крыши соседних домов, деревья, брошенные машины. Пламя лижет асфальт, показывает языки из окон, горит ярко-рыжим, горячим и душным. Грязно-сизый дым закрывает звёзды, полную луну и темноту ночных небес. Кроссовка* Тэхёна съезжает, скользя по влажной арматуре, зависая в воздухе. Где-то там осталась прежняя жизнь. Когда-то она казалась незначительной, серой, неинтересной и пресной. Сейчас же Ким всё бы отдал за тёплые материнские объятия, чашку риса и парочку роликов на Ютубе. Он берётся руками за скошенный поручень. Один его конец укреплён, исчезая в бетонный блок здания, второй же свободно елозит, поскрипывая заунывно и вяло. Громче стонет бродячий мертвец, насаженный на него. Тэхён и не хотел бы смотреть, но смотрит. На облезшие, некогда выбеленные волосы. На кожу, которой у рта почти нет. На белеющую кость челюсти, на тёмно-багровую вязкую кровь. На руку, что тянется вперёд. На отсутствие двух пальцев: указательного и среднего. На чудом уцелевшие наручные часы. На изорванную футболку, на бледную грудь, на бёдра, когда-то прикрытые юбкой, а сейчас же выставленные на обозрение. Тэхён смотрит и его тянет проблеваться. А ещё лучше просто всё это прекратить, ведь что он изменит, если освободит свой желудок от той скудной пищи, которую удалось найти? Ничего, абсолютно. Мир всё так же будет в полной заднице, мёртвые будут пожирать живых, потерянных не вернёшь, а себя не переделаешь. Да, Тэхён уже не тот. Разве мог он раньше сделать такое с человеком? С мёртвым, да, но всё же с человеком. Разве мог он насадить его на металлический прут, проткнув аккурат в межреберье, прямо по центру всего? — К чёрту, — выдыхает он, пуская в прохладный предрассветный воздух облачко пара. Правая нога следует за левой, Ким сглатывает, заглядывая вниз. Если он упадёт с высоты седьмого этажа и чудом останется жив, то бродячие трупы тут же позавтракают им. — Ну хоть у кого-то будет праздник. Смешок выходит грустным. Губы искривляют лицо, перечеркнув его горизонтальной чертой. Щёки впалые и обескровлены. Волосы давно болтаются на темечке, связанные в неопрятный колтун, перетянутые когда-то найденной яркой, явно детской, резинкой. На подбородке и над верхней губой видна щетина. Привести себя в порядок не удаётся вот как уже больше недели, и щетина грозилась превратиться в полноценную бороду. Конец света не бывает красивым. Он может быть страшным, грязным, кровавым, иногда теплиться надеждой или же быть полностью бесповоротным. Но точно не киношным, когда главные герои даже не потеют. Тэхён вот вспотел. Ким заглядывает вниз, тяжело дышит, собирая всю свою силу воли в кулак. Да, он выжил. А толку? Лучше бы остался тогда дома и был растерзан вместе со своей семьёй. — Тэ… Тэхён вздрагивает, ощущая на своих предплечьях чужие прохладные руки. Ещё одна болезненная проблема на его голову. Он оборачивается, тут же утопая в чужих чёрных омутах. Глаза Чонгука полны тьмы, багровых рек и совершенно лишены зрачков. — Куда?.. Тэхёну хочется реветь. Хочется завыть белугой, отхлестать себя по щекам и разбить голову о ближайшую стену. Они с Чонгуком вместе встретили Армагеддон, вместе выживали и вместе же были загнаны в тупик, из которого один вышел целым и невредимым, а второй был награждён чередой укусов. Чон должен был стать одним из них. Из этих, из бродячих, из тех, кто ест и охотится на себе подобных, на живых. А он замер на чём-то среднем. Остыл, стал ледяным, выгорел, словно яркое льняное полотенце, оставленное на летнем солнце. Способный дышать, кое-как говорить, остался с сердцебиением, со всеми основными потребностями, но перестал быть человеком. Он пытается Тэхёна к себе притянуть, но тот дёргается, отшатываясь и едва не загремев-таки вниз. — Ты… Боишься?.. На Чона страшно смотреть. Все вены у него приобрели цвет переспевшей сливы. Он вроде бы всё тот же, вроде бы ничем не предавший свой род, но тогда почему мертвецы не ведутся и обходят его стороной? Ох, Тэхён терпеть не может слёзы. Он раньше их переносил с огромным трудом, а теперь вообще не знает, что делать. Особенно тогда, когда у Чонгука те чертят кровавые дорожки по щекам. — Боишься?.. — Господи, нет! Нет, Чонгук-и! — жарко выкрикивает Ким, цепляясь за его плечи. Чон же выше немножко. Чуть-чуть, на парочку сантиметров. А ещё немного шире в плечах, да и вообще не такой угловатый. — Докажи. Одно слово, но и оно способно подстрелить не хуже шальной пули. Тэхёну хочется схватиться за свой бок, будто там и правда появляется сквозное ранение. Но вместо этого он шагает вперёд, дрожащими руками хватаясь за что придётся, утыкаясь носом в чужое плечо. — Это… Всё… Я... Всё… Ещё… Я…Ве-ришь?.. — Да, Чонгук-и, я верю, — шепчет Тэхён, на самом деле не веря уже ничему. — Прав-да?.. — Конечно, Чонгук-и. — Хо-рошо. Спать… — Я не хочу, — качает головой Тэхён, всё так же оставаясь будто бы приклеенным к чужому телу. — Не смогу. — Спать… Надо. Зав-тра… Идти… Нужно отдо-хнуть. Киму хочется встряхнуть его хорошенько, сказав, что никуда им уже не нужно. Да и куда? Где можно спастись? И можно ли спастись от самого себя? Но он слушается. Едва тянет ноги, шагает медленно, позволяет вести себя в угол, заваленный коробками. В угол, который устелен грязноватым одеялом, у которого остались их рюкзаки. Угол, где Тэхён попробует заснуть, а Чонгук будет оберегать его сон, усевшись так, чтобы все, кому взбредёт в голову подобраться поближе, сначала увидят его и только потом, может быть, Кима. Чону же спать, с недавних пор, не дано. — С-пи, — выдыхает он, загребая чужую сальную чёлку в свою пятерню, чтобы отвести от лица и пригладить к голове. — Отдыхай… Я…Буду… З-десь. — Я знаю, Чонгук-и, — в полудрёме бормочет Тэхён. — Я тоже тебя люблю.