Не бегством — но панацеей

— Давай-давай-давай, коли уже, хватит спирт переводить! Ему можно найти применение поинтереснее. Родион наконец отвлекся от дезинфицирования иголок и поднял на Аню лукаво поблескивавшие глаза. — Наслаждайся моментом. — Я им уже пресытилась, поехали дальше! — настаивала она, пока Родион не вручил ей длинную толстую иглу. — Нет, ты первый, — снова возразила девушка. — Мне нужно учиться на твоих ошибках, поэтому сначала ты будешь колоть мне, — пояснил тот и мягко отвел требовательно протянутый ему инструмент. — Я ведь не хочу сделать тебе больно, правда? Аня пару мгновений нетерпеливо хмурилась, словно вовсе позабыв, что должна сказать в ответ. — А, ну, я тоже… не хочу тебе навредить, — в итоге выдала она со вздохом. Но в конце концов решила, что спор занял бы куда больше времени, чем выполнение чужих условий. — Ладно, давай сюда иголку. Она подползла ближе, оказавшись практически на коленях Родиона, и, оттянув одной рукой мочку его уха, другой нацелилась бить на поражение. Губы Родиона плотно сжаты — не то от напряжения, не то от усилия сдержать смех, не то от навязчиво щекочущей мурашками по коже мысли накинуться на косметолога-импровизатора с поцелуями; его щеки чуть розовеют, на них — россыпь едва-едва заметных веснушек, и он такой юный, искренний и трепетный, с нескладными тонкими ногами и короткими волосами, с резвыми мыслями и крыльями за спиной. — Ой, — как будто за компанию скривилась Аня, когда Родион резко дернулся и зашипел от болезненного укола. — Ой-ой, — повторила она, когда из ранки выступила капелька крови, а за ней еще одна, на что девушка машинально сунула иглу в рот. — О-ой, — и виновато хмыкнула, когда осознала, что ей следовало сделать вместо этого. Жуя новопровозглашенный косметический инструмент, она быстро протерла ухо смоченной спиртом ваткой и, дождавшись, пока кровь остановится, продела в дырку гвоздик с голубым камнем. — На, поглядись, — довольно провозгласила она, передавая телефон со включенной фронтальной камерой. — Я ожидал худшего, — честно признался Родион, с кривой улыбкой — нежность и нетронутая алой рябью гладь на сердце — наблюдая за тем, как та шутливо изображает обиду. — Но выглядит здорово. Моя очередь! Аня в предвкушении закусила губу и откинула светлые волосы за плечи, подставляя ухо. Парень тщательно протер кожу и нарочито сурово предупредил: — Только без всех этих твоих фокусов. Будешь дергаться — сделаю криво. — Боюсь-боюсь! Он аккуратно повторил процедуру, проделанную ранее с ним, и на негромкое «Ай!» легонько поцеловал девушку в лоб. Под ребрами, там, где в клубок сыто сворачивалась ласка, красная толстая нить — лишь пара узелков — укладывалась в пышные бутоны второй-третьей-четвертой — из них двоих расчеты занимали примерно никого — поделенной на два весны. Весны, что длится круглый год. «Красота!» — позже согласились оба, разглядывая общую работу на свежих фотографиях. — Теперь у каждого из нас как будто есть по глазу друг друга, — заметила Аня. — Именно! Поэтому я и выбрал такие цвета, — подтвердил Родион. — Правда, звучит жутковато: настоящий глаз-алмаз получился… И все же, пожалуйста, не снимай эту сережку. Если так настойчиво отказываешься от парных колец, то прими хотя бы ее. — Я поняла. Конечно, — обняла его за шею девушка. — Но это и к тебе относится. Кстати, уже успел вмонтировать туда камеру? — засмеялась она — кристальным ручьем по весне. — Ага, и прослушку, не сомневайся! — хмыкнули в ответ. — За тобой… глаз да глаз. — Ты, видно, уже решил, из-за чего мы завтра поссоримся? — Из-за чего только тебе захочется, — миролюбиво отозвался он. — Очень любезно с твоей стороны, и как это понимать? Значит, я вся из себя такая главная зачинщица всех ссор, а ты якобы не у дел? — Я лишь добросовестно удовлетворяю твою острую потребность в мелких конфликтах… — Чувствую, я нашла повод с тобой как следует разругаться. — Она назидательно погрозила ему пальцем, но тут же вновь приникла обратно и принялась прокручивать сережку с камушком цвета сочной осоки. — Минутки так на полторы. — Хватит… Хватит! Серафим хрипит, остервенело царапая сомкнутые на шее пальцы, дышит уже еле-еле, но из последних сил сопротивляется, не просто вырываясь, а пытаясь вцепиться в противника, обжигая пальцы и практически ни на что и не надеясь. Боли нет. Горло скручивает злоба, глухая и — безнадежно отчаянная. Искристые разводы на потолке злостно улыбаются. — Хва… Прищуренные глаза Родиона вдруг расширяются. Ослепленный и оглушенный призраками непрожитого, он, отдернув руки, отскакивает в сторону, дыша так, будто только что затягивал петлю на собственной шее. Серафим хочет уже броситься на него в ответ, но замечает, как тот нерешительно отступает, неловко расставив руки в поисках равновесия, а потому откидывается обратно — потолок постепенно приобретает привычный оттенок — и переводит дух. Мутным взглядом скользнуть по стене — в мечущихся глазах напротив он видит совсем не свое отражение. Тонны и тонны проглоченных слов застревают где-то между сердцем и легкими. Он не знает, что Родион не остановился бы по своей воле. Если бы в тот момент в сбившихся до судорожно дрожащих мушек зрачках золотистым отблеском не мелькнул другой человек. Человек, которого он, кажется ему, чуть не убил второй раз. Алена тупо пересчитывает налившиеся кровью отпечатки на бледной шее. Раз-два-три-четыре — пять и еще пять. — Даже не знаю, как выразиться помягче, — хмуря брови, она задерживает взгляд на сточенных ногтях Серафима; он раздраженно кривится и одергивает воротник, мысленно самолично удушая себя по третьему кругу за столь нелепую оплошность, — но, знаешь, думается мне теперь, что этот твой страдалец по-настоящему плохо на тебя влияет… — Он не страдалец, — тут же огрызается парень. В длинных пальцах — оторванная пуговица. Он впивается в нее тяжелым взглядом, как секунду назад сверлила его синяки подруга. — И не мой, — добавляет зачем-то. — Он потерял человека. — А сколько месяцев он уже затворничает? Не понимаю, как ему самому от себя еще противно не стало. Страдает и страдает, а жизнь мимо проходит. Ему настолько плохо лишь от того, что он намеренно направляет все свои ресурсы на возвышенные душевные терзания… — ломая руки, цыкает Алена — тараторит так, будто если замолчит, то тишина окажется ответственностью слишком непосильной, пугающей, слишком откровенной и честной, — но осекается, подняв глаза чуть выше — свинцовым дождем по зеленому полю. — Если я умру, ты между похоронами и поминками успеешь по магазинам прогуляться? Слова вырываются прочь еще до того, как он успевает досчитать до пяти, если он вообще пытался начать хотя бы с четырех. Она видит, как Серафим закусывает щеку изнутри, ловит в светлых глазах демонстративную искорку веселья, дружеской насмешки, но до скрипящей на зубах тревоги боится переворачивать страницу — заглядывать дальше. — Не говори так. Беду накликаешь. «Тебе почти тридцатник, а ты, как первоклассница, боишься встать с утра не стой ноги, хотя на этих самых ногах едва стоишь», — не раз говорил ей Серафим. И, признаться честно, она рассчитывала именно на такой ответ — насмешливый и снисходительный, привычный и согревающий. Однако изморозь в дежурной улыбке напротив серебристой вязью крохотных льдинок наводит на мысль, что чего-то ждут именно от нее. Неуютно. — Ты утрируешь. Не выставляй меня законченным циником, — примирительно склоняет голову к плечу, — знаешь ведь, я ничего такого не имела в виду. — Знаю, — отмахивается. — А ты прекрати смотреть на меня так, будто я и правда прямо сейчас помру. Слова застревают в горле незапитой таблеткой. Натопить бы только немного льда.