Не бегством — но панацеей

Скользкая тень стекает с потолка, когда гаснет настольная лампа. «Может, тогда в камень-ножницы-бумагу?» — заискивающе предлагает зеркало. — Все равно ведь снова проиграю, — устало отмахивается Серафим, потянувшись к шторам. «А в крестики-нолики?» Подрагивающее в неверном свете сонных автомобилей отражение перепрыгивает на окно. Серафим рисует на услужливо запотевшем квадратике стекла кривой нолик, но стоит рядом появиться крестику, резко проводит по рисунку ладонью и смыкает шторы. Тени в комнате дергаются, как от пощечины, но, кажется, не в настроении обижаться. «Строишь из себя примерного безработного? Или не по нраву мои мирные предложения? Тебе лишь бы с ножичками да спичками баловаться, настольные игры уже наскучили?» Остывший с утра кофе — расцветая трупным ядом увядших лепестков — горчит, отнюдь не отрезвляя, но выходить из комнаты сейчас кажется по отношению к собственному измученному телу более тяжким преступлением, чем… «Что там дальше в развлекательной программе? Массовые терроры? Казни младенцев, а? Большие у тебя планы?» — Заткнись. Я спать. Остается надеяться, что они, по крайней мере, не настроены обижаться долго; в противном случае их жертва будет вынуждена поступиться тихим часом в пользу однообразного ритуала переворачивания подушки. — Спокойной ночи, — глухо отзывается с дивана Любовь. «Мог порадовать меня менее банальным мотивом», — заигрывающе заискрились бы сапфировые глаза напротив. Серые стены со вздохом отворачиваются и закрывают уши — последние свидетели регулярной музыкальной исповеди. — Сколько ни спорь, я всегда буду убежден… Родион в замешательстве замирает. — Что главное в песне — текст. Слепящая пелена перед глазами в мгновение развеивается и эхом неоконченной мелодии теряется по темным углам. Собственный голос после недели сознательной немоты становится неприятным открытием: глупо признавать, что он попросту отвык от него. От почти застывшей в зависимость привычки вызывать на диалог пустоту Родион избавился давно: тогда же, когда потерял надежду донести список своих грехов до наивысших инстанций и когда отчаялся добиться сурового приговора с незамедлительным исполнением хоть от бога, хоть от самого дьявола. С другой стороны, думается ему теперь, если именно это молчание и оказалось самым жестоким наказанием, едва ли его можно назвать несправедливым. Парень наугад подвешивает аккорд, неуверенно силится попасть в тон, откашливается и пробует еще раз. Горло щекотит туман скопившейся в четырех стенах пыли: с первого взгляда и в голову не придет, что комната еще является жилой. А если наткнуться на сделанные в ней чуть меньше года назад фото — то и при тщательном осмотре… Высокие стройные шкафы для посуды исчезли почти сразу после того, как семейка чашек с пузатым отцом — расписным чайником без ручки — перестала проглядывать сквозь их стеклянные створки; сначала из-за пыли, а потом — переезда в добрые руки. Вероятно, воспоминания о том, как фарфоровый папаша выдыхал ароматные клубы пара, а затем поил своих ребятишек сладким травяным чаем, тоже стерлись из памяти их прежнего хозяина. Массивный диван (вес которого соответствовал внешнему виду и доставил немало проблем при спуске с лестницы) пришлось продать, когда привычного средства заработка — периодических заказов из архитектурного агентства — банально не хватало на жизнь. Впрочем, как и сил на их выполнение, а потому такое стечение обстоятельств Родион закрепил в памяти как «удачное». Для надежности также не забыв (как забавно) воспользоваться скотчем, чтобы спрятанные воспоминания об уютных вечерах на этом диване точно не просочились наружу. Неумело, но любовно выписанные картины, некогда единогласно признанные главным элементом царившей раньше в этой квартире атмосферы, сгорели через пару месяцев после того, как список ее жителей сократился вдвое. «Сгорели» — именно такую формулировку предпочел Родион, бросая пеструю стопку в огонь. Последний, еще не обрамленный тонкими деревяшками листок он таскал с собой на кладбище, а после и на поминки. Рыдая в туалете, он не сразу заметил, что вытирает глаза краешком бумаги. Неявные силуэты поплыли цветными разводами, и яркие пятна отпечатавшейся на ладони краски послужили сигналом к действию. О котором он жалел до сих пор. Теперь от рядов прямоугольных пробелов на обоях веет смертью; если бы на нарушителя их личных границ они взирали осуждающе, последнему было бы не столь одиноко, как под тяжестью ничего не выражающих пустых проплешин, будто ложных окон, замурованных совестью. Может ли укутавшая комнату пыль оказаться крошкой цемента? Так или иначе, серый осадок в легких наводит на мысль о проветривании. Родион снова откашливается, «по такому поводу можно и спеть», выходит с гитарой на балкон. Вечер удавом обвивается вокруг шеи и выдыхает свежестью в губы, на секунду лишая способности дышать, и сердце заходится странным чувством единства с только что покинутой комнатой, когда свежий воздух вытесняет из легких затхлый туман мыслей, а из темных уголков души выметает клубки вины. Приятная иллюзия — верным приспешником весны — пропадает с первым выдохом. Лучи захлебывающегося в массиве крыш солнца разбиваются о сети ветвей и вгрызаются в сознание дождем сверкающих осколков. Родион морщится, уже жалея о своей идее, и сползает по рассеченной бликами стене на пол: он не помнит, продавал ли балконное кресло или же его постигла иная участь… Металлический блеск струн маскируется закатным золотом, робкому аккорду вторит живая аудитория — стайка птиц, облюбовавшая ближайшую березу. Дрожащая мелодия перетекает в перебор, разливается по пустому двору, пока одинокий маэстро бормочет затершийся в памяти куплет. В мыслях проскальзывает лишь то, что его текст иронично резонирует с освещением импровизированной сцены… «Закройте его, мои тучи, Наши войска одержат победу…» За последнее воспоминание цепляется следующее — как забавно она перевирала слова, позабыв авторскую формулировку или не расслышав ее. Как любила тоненьким голоском перебивать гитару, сбиваясь с ритма, но всей душой чувствуя песню, как шутливо поджимала губы, когда он поправлял ее, и как в ответ беззлобно шутила над тем, что судьба наградила его музыкальным слухом, обделив при этом голосом. «Апрель нас поранит, измучит…» Как совершенно беспочвенная перепалка, какие вырастали на их пути на каждом шагу, но всегда с легкостью оставлялись позади, распустилась алым бутоном первой серьезной ссоры. Как зубастыми шипами полоснула по ушам резко хлопнувшая дверь и как громко отзывались ей стрелки часов. Как успел вырвать добрую дюжину листков из календаря, прежде чем узнал, что ожидание было бессмысленно. «И мы погибнем с вами к лету…» Как прожгло сквозь ребра клеймом убийцы, не стынущим вот уже с несколько месяцев, и какими синими были вены утопленницы там, куда он любил целовать ее больше всего. — Но осень придет, мы дождемся и в бой, — низкие ноты растворяются в затопившем двор океане чувств, — мы спасем человеческое в человеке… — А сейчас наш последний герой… Внезапный звук чужого голоса стал еще большим потрясением, чем обретение своего собственного. Родион непроизвольно проигрывает предпоследний аккорд, чудом не промахиваясь мимо нужных ладов, и в тревожном предвкушении задерживает дыхание. — Вдоволь наполнит… Незнакомец смакует каждое мгновение непредвиденного дуэта, растягивает слоги, смазывая значение складывающихся из них слов и превращая последние в нежный поток нот, в соответствии с оригинальной подачей песни выдерживает драматическую паузу, прежде чем уронить в море чужих воспоминаний последнюю каплю припева. — Лейки… Отзвук гитары гаснет. Хлопает подъездная дверь, вызвав переполох у пернатой аудитории, и Родион наконец выныривает из омута чувств. И падает в следующий. Силуэт новоиспеченного бэк-вокалиста нежно обрамлен аурой огненно-рыжих лучей заката, врезающихся ему в спину; запутываясь в пышных светлых кудрях, что выглядывают из-под кепки, они создают вокруг потерявшегося в глубокой тени лица ослепительный нимб (набирающие высоту птицы, беспокойный шепот крыльев, проплывающее мимо белоснежное перышко — как в замедленной съемке), и кажется, словно не небесное светило заливает светом остывающую землю, а именно эта фигура. Каждая ее черта контрастирует с окружением, и когда парень, довольно усмехнувшись, разворачивается в противоположную сторону, все вокруг взметается сверкающими волнами. Пока Родион идет ко дну. «Лейки?..» Звонкий перелив дверного колокольчика — и вот Серафиму пихают в руки пластмассовый лоток с рассадой, спешно прошипев что-то назидательное и умчавшись обслуживать раннего покупателя. «Самоотверженное желание угодить каждому клиенту, безусловно, очень похвально, но не обязательно ведь проявлять его в ущерб остальным, верно?» — тихо возмущается про себя парень, нагло выдернутый из мира литературных фантазий. Вдобавок услужливая сестрица, делясь рекомендациями с нарушителем спокойствия, будто невзначай прикрывает дверь в подсобку, чем лишает брата достойного источника света. Будучи оставленным наедине с тусклой лампой и злополучными растениями, ему ничего не остается, кроме как распределять зеленых подопечных по местам… Однако нельзя упрекнуть Серафима в нечестности. Про себя он признает, что, разумеется, чрезмерная озабоченность Любови необходимостью показать себя перед покупателями в наилучшем свете полностью оправдана (как, впрочем, и желание насладиться кульминацией романа!..), ибо народные средства и свежие травы не пользуются большим спросом у среднестатистических жителей культурной столицы России. А ведь товары именно такого характера предлагает заведение, в котором брат с сестрой проводят долгие рабочие будни. Так однажды, по причине избытка у обоих свободного времени и пропорционально ему растущего недостатка денег, было принято решение совместить на арендуемой территории лавку лекарственных трав с цветочным магазином. Надежды оправдали себя, и дела потихоньку пошли в гору после того, как Серафим наловчился заворачивать в роскошные букеты не только сочные бутоны роз и хризантем, но и мяту с прополисом, и подорожник с шалфеем, и ромашку с чистотелом. Еще большую популярность удалось обрести благодаря новому способу привлечения клиентов: к вывеске над входом прибавилось словосочетание «травяные чаи», а к самой лавке — несколько дополнительных квадратных метров. Чудовищная смесь цветочных ароматов быстро стала для владельцев рутиной, а новым покупателям каждый раз дарила уникальные впечатления. Правды ради стоит упомянуть, что владельцем все-таки является не Серафим, а его сестра, да и родными они друг другу не приходятся — восьмилетнего мальчика приняли в семью, когда единственной дочери было шесть. Но эти факты нисколько не ущемляют его гордости (и едва ли что-то на это способно), ведь вся нудная бумажная волокита падает на плечи хозяйки, а что самое главное — он в любой момент может сбежать от ответственности, бросив сестру в одиночку разбираться с тонущим бизнесом. «Как же забавно осознавать, что хотя зависимым кажусь именно я, на деле все обстоит ровно наоборот», — мурлычет про себя Серафим, расправляя лепестки очередного зеленого сообщника. Взгляд, который дарит ему Любовь, проскальзывая в подсобку после прощального перезвона колокольчика, лишь укрепляет его уверенность: «Черта с два у нее когда-нибудь хватит духу меня вышвырнуть». — Прости, я тебя не… — Нет, ты же в перчатках, это не считается, — слащавым голоском повторяет Серафим оправдание, наспех брошенное сестрой на прошлой неделе. Она же, с одной стороны уязвленная, а с другой — удовлетворенная мирным исходом, оценивает проделанную ехидным сотрудником работу по пересаживанию трав. — Забудь, все нормально, — добавляет он после паузы. Ей хочется верить, что где-то в глубине души Серафим благодарен ей за искренние усилия по соблюдению его личного пространства. И все-таки вопрос физического контакта всегда стоял для него особенно остро — он был гаптопатом столько, сколько приемная семья его помнила. Только прикосновения чужих рук могли выбить его из колеи, разрушить выстроенный еще в юности образ самоуверенного очарования, поддерживаемого безупречной ангельской внешностью. Знай кто-либо причину этого расстройства — вероятно, нашлось бы и решение, но неприступный пациент никогда не распространялся о своем детстве, и потому графа «ранние годы» его страницы на Википедии, увы, навсегда останется пустой. Как, видимо, и сердце — безграничное уважение приемного сына к родителям казалось очевидным, в отличие от мотивов его немедленного переезда по достижению совершеннолетия. В школьные годы он никогда не был один — неплохой оратор, искушенный полемист и совершенствующийся манипулятор, Серафим не терял чужого внимания даже тогда, когда откровенно провоцировал конфликты, и доходящая порой до резкости необходимость избегать любого физического контакта не уменьшала его популярности. Он притягивал к себе взгляды, успешно подстраиваясь под окружение, но стоило кому-либо протянуть и руки, как парень тут же обрубал их. Метафорически, конечно. И за двадцать один год жизни Серафим никому не позволил подступиться к нему ближе сестры и школьного друга. Повзрослев, Любовь не переставала задаваться вопросами о природе его поведения. «Некоторым людям просто необходимо чужое внимание, — отвечала на некоторые из них мама. Казалось, будто этот факт, как и все прочие, она причисляла к достоинствам приемного сына — на контрасте с робкой дочерью. — А острая потребность приоткрывает больше путей получить желаемое». Серафим испробовал их все: от монополизации первых строчек рейтингов успеваемости до создания держащей в напряжении весь район группировки, от снискания репутации примера для подражания до коллекционирования поводов избить его за гаражами (что, пожалуй, удавалось ему лучше всего). Не важно, по какой причине — его имя всегда было на слуху, а сам он — в центре постоянно сменяющих свой состав компаний. Любовь с беспокойством наблюдала за метаморфозами Серафима, перестав донимать маму, но не решаясь спросить его самого: с какой целью брат искал чужого общества, так рискуя собственным душевным равновесием? Будь это примитивная жадность до внимания, выглядел бы он таким опустошенным перед каждой встречей и полным отчаяния — в одиночестве? «По ночам, надев потертый костюм, купленный за девять долларов, Винанд…» — Смеркается, — тревожно констатирует Любовь, подтягивая сползающие резиновые перчатки. Горшок с готовым взорваться фейерверком рыжих лепестков бутоном покачнулся и взорвался бы фейерверком осколков, если бы не был подхвачен в последний момент. «По ночам, надев потертый костюм, купленный за девять долларов, Винанд часто ездил в метро или бродил…» — Казалось бы, уже почти май… Серафим прикрывает на мгновение глаза и, убедившись, что продолжения фразы не последует, медленно выдыхает, вновь обратившись к книге. «…бродил по пивным в районе трущоб…» — То есть, май на дворе, а так поздно темнеет, что и не подумаешь, будто уже вечер… — И? И что? К чему ты мне это сообщаешь? — Серафим захлопывает книгу и с ядовитой улыбкой оборачивается к сестре. — Любавушка, если пора закрываться, то собирайся и гони меня домой, к чему эти театральные вздохи? Любовь несколько секунд не сводит с него глаз загнанной лани, но быстро берет себя в руки: — У нас постоянный посетитель есть, помнишь, с волосами длинными, и сам по себе он длинный, и пальцы такие музыкальные… В общем, он каждый вторник приходит за свежими подорожниками — астматик… — Ну, укашлялся твой астматик до смерти, что поделать. Вот и не стало причины для беспокойства! — Не будь таким! — Любовь сердито тянется дать ему подзатыльник, но тот лишь со смешком защищается книгой — знает, что она его не тронет. — Вот вечно ты… А! Не листай свои страницы, это он! Иди, у меня руки в земле. «…в районе трущоб, прислушиваясь к своим читателям». «Так ничего и не понял, — удрученно признает Серафим и закрывает книгу, позабыв натянуть перчатки и поднимаясь навстречу припозднившемуся клиенту. — Уж правда надеялся, что больше не придется с этими подорожниками возиться». — Вспомнишь солнце… Описание посетителя, что выдала хозяйка лавки, оказывается предельно точным: будучи едва ли на пять сантиметров выше Серафима, он выглядит более рослым в силу своего телосложения. Кажется, словно вся его фигура составлена из длинных прямых, ловкой рукой природы сложенных в неожиданно гармоничную композицию: острые скулы, острые плечи, острые локти расположены именно под такими углами, что в совокупности производят довольно приятное впечатление, не вызывающее мысли о резкости характера обладателя такого портрета. Даже прямая линия русых волос, разбиваясь складками толстовки, складывается на груди в мягкие завитки. «Не тебе ли лучше всего известно, сколь обманчива бывает внешность?» — мысленно комментирует вошедшего Серафим, пока тот собирает по карманам мелочь. И все же что-то в нем… — Мне как всегда, если можно. Эти мертвые глаза, поглощавшие даже ослепительное пламя заката, он узнал бы при любом освещении. Серафим заинтересованно выгибает светлую бровь и, убедившись, что вчерашний подпевала с первого взгляда его не припомнил, деликатно уточняет: — Не напомните по количеству? — Пучок. На литр. И на черный чай чего-нибудь, пожалуйста. Ни тени узнавания. Знакомый незнакомец оставляет на прилавке несколько банкнот с монетами и дрейфует вдоль полок с травами, пока от нечего делать не швартуется неподалеку от Серафима, без особого интереса наблюдая за составлением зеленого букета. Парень искоса разглядывает ночного маэстро, лениво размышляя, стоит ли в одиночку хранить их общую маленькую тайну и что будет, если о ней невзначай напомнит. Отразится ли что-то в поблекнувших темных глазах — смущение, страх, раздражение? Бесстрастная отстраненность гостя, не нарушаемая даже преувеличенной медлительностью хозяина, вот-вот вызовет отголосок досады у самого Серафима, а потому он непринужденно мурлычет под нос несколько нот. Мертвые глаза сдвигаются с мертвой точки, возбуждая в парне предвкушение теплого ликования, но так и не достигают источника звука, умирая на соседней полке. Пасть жертвой холодного любопытства? Развлечь себя чужими эмоциями? Подключить тяжелую артиллерию? Задавать вопросы — вот что по-настоящему будоражит сознание Серафима; а расшифровка ответов и поиск истины не ради высоких целей, а из интеллектуального голода — та пища для размышлений, которой он никогда не пресытится. (А также по некоторым другим причинам, напоминающим о себе из особо темных углов.) Напеть строку не прозвучавшего вчера куплета? — Закройте могучее неба светило… Всего мгновение — перед глазами букетом чувств вспыхивает зарождение целого мира, сверхновой, нет — жизни, взметаются в невесомость листья подорожника, шепчут прощальную молитву, стелются по земле, и нечто невыносимо-невыразимое отпечатывается горячим воском в захлебнувшейся пожарной сиреной секунде вечера. Одна строка и одно движение стали фундаментом вселенной на двоих; взвившимися же под облака бетонными сваями — прикосновение. Запястье обвито чужими длинными пальцами, сжимающими его так, будто изобретают в исполненном грубости и бесстыдства мире слово «бережность», так, будто разбивают стеклянную клетку сотканного из дыма и хрусталя произведения искусства, так, будто разрезают скрывающие нежную кожу оковы, и в стремлении не задеть ее полагаются на удачу — но именно поэтому — наждак по ребрам в костную муку и небо на голову. — Это вы… тогда… Другое мгновение — пальцы разгибаются рывком заключенного. Серафим в панике прижимает к груди руки, глаза круглые-круглые, колени дрожат и предвещают скорую встречу с ковром подорожника под ногами; на лице изумление, страх, но — не отвращение, и осознание этого вселяет в него не столько тревогу с извечной пытливостью, сколько долгожданную надежду. На то, чтобы снова взять эмоции, какими бы они ни были, под контроль, требуются пять глубоких вдохов-выдохов. Вместо привычных двадцати. Человек напротив, подходящего слова для характеристики которого он уже не в силах подобрать (клиент — вульгарно, музыкант — нелепо, а незнакомец — неактуально), медленно опускает руку, и Серафим спешит выпалить первым: — Простите, я от неожиданности… не привык держаться за ручки с покупателями, — быстро возвращается в родную колею парень. Он… подумает об этом позже. — А мы, кажется, уже встречались; у вас чудесное чувство ритма! — растерянно смеется, боязливо заглядывает в не успевшие пока потухнуть глаза, сам себя цепляет наручниками по запястьям, впиваясь металлом в костяшки, черт, да прекратили бы они уже дрожать... — Почему? — одними губами недоуменно произносит гость. Серафим с немым вопросом наклоняет голову, не успевая собрать в воцарившемся в голове хаосе подходящие слова. — Прошу меня извинить. Он еще формулирует ответ на предыдущую фразу, когда вчерашний знакомый исчезает в тенях укутанной весенними сумерками улицы. Глоток свежего воздуха, загнанного в помещение распахнутой дверью, становится для Серафима… поистине глотком свежего воздуха. Он задумчиво прищуривается. Любовь суетится вокруг него, собирая разлетевшиеся подорожники и, судя по тону, побуждая брата заняться тем же, но тот лишь перебивает ее полушепотом: — Слушай, а он всегда… такой? — Какой? Серафим отмахивается, записывая последний вопрос в риторические. — Зря я тебя из подсобки выгнала, вечно с тобой так. Теперь он без трав останется; а мы, может, без постоянного клиента… — Колокольчики над дверью наконец замолкают. — Уже и заплатил, неудобно-то как… Догнать его, что ли? — Не шебурши, я все ему отнесу. — Парень уже неспеша разрезает ленту для перевязывания букетов, и, предупреждая следующие вопросы, поясняет: — Есть у меня одно подозрение насчет его адреса. Вчера я ходил к Алене, и… «Ведь если судьба бросает тебе вызов, приправленный доброй порцией вопросов и сомнений, ты его примешь. Хотя бы из принципа». И пускай Серафим никогда не признает, что вело его отнюдь не любопытство.