Не бегством — но панацеей

Не наступать на асфальтные трещины, переходить строго по белым полосам пешеходной зебры, не покидать золотистой дорожки, выстеленной на земле светом уличных фонарей, что раздробленными пальцами-лучами гладят перебегающих дорогу черных бродячих кошек, — когда разум слишком занят исследованием заоблачных просторов, контроль над человеком берут инстинкты. В Серафиме же с наступлением темноты просыпаются сущности иного рода, страстно любящие вклиниваться в диалог с самим собой и насмешливо жмуриться из каждого угла. Из каждого бокала — если решить скрыться от давящего не-одиночества в компании новообретенных товарищей; из каждого отражения — если спасением покажется шумный торговый центр; из каждого динамика — если любимый исполнитель в очередной раз протянет руку помощи; из каждого языка пламени. Если он еще когда-либо опустится до подобного. «О, взял ли я на всякий случай нож, хочешь ты спросить? — Серафим обрушивает следующий шаг на дрожащую поверхность лужи. Витражи радужных разводов рассыпаются алмазной крошкой. — Безусловно. Всегда с собой. На случай непредвиденной встречи с призраками эгоистичных родителей или самовлюбленной пропойцей». Он не боится гнетущей угрозы, исходящей от окутывающих его образов. Не боится угрозы, исходящей от него самого — сейчас. Сейчас, пока на компасе маячит конкретная цель, пока он знает, что должен держать в голове, и пока уверен в своем следующем шаге. «А спички?» Серафим выдыхает облако сигаретного дыма в лицо преградившему путь привидению. «И спички». Знакомый лабиринт дворов приводит его к подъезду, в недавнем прошлом выступившему в качестве концертного зала. Парень оборачивается и тут же прикрывает глаза ладонью: неудивительно, что в противостоянии с таким агрессивным светилом вечерний маэстро не разглядел лица своего бэк-вокалиста. Переводит взгляд на памятный балкон второго этажа, где замечает купающуюся в золотых искрах гитару и открытую дверь, из чего незамедлительно делает вывод о том, что обитатель скрывающейся за ее порогом квартиры уже дома. Или чудовищно безрассуден, раз оставил ее незапертой… Серафим избавляется от окурка, перекладывает букетик подорожников в другую руку и набирает код на дверном звонке. Короткие пиликанья, сопровождающие нажатие каждой кнопки, непроизвольно складываются в ритм так и недопетой песни; звонкая мелодия возвещает о правильно введенном пароле. Холодная ручка двери приятно ложится в ладонь, однако новоиспеченный курьер не торопится тянуть ее на себя. Сжимает и разжимает пальцы, вцепляется крепче, затем наоборот ослабляет хватку. Разглядывает свой кулак, будто увидел впервые, и силится вспомнить, когда в последний раз в своей жизни держал чужую руку. Сигнальная лампочка успевает снова загореться красным, пока Серафим прислушивается к отзвукам прошлого: испытывал ли он что-либо помимо отвращения при касании другого человека без перчаток? Проявилось ли хоть одно из этих чувств при прикосновении того покупателя? И могли ли эти сомнения возникнуть только от того, что он попросту забыл ощущение тепла чужого тела? Дыхание выбивает из груди резко распахнувшаяся дверь. Выскочившая из подъезда женщина порывисто извиняется и уточняет, не сильно ли его задело. Серафим проглатывает неуместную просьбу потрогать ее, быстро кивает и исчезает за дверью. На самом деле он почти благодарен ей за столь своевременное освобождение от морока. Бесконечные потоки вопросов (вкупе с бытовыми разговорами с самим собой), бесспорно, помогают заглушить прочих нежелательных собеседников, только если к ним не примешиваются более личные темы. От них бесстрастность Серафима может дать трещину. И это его не радует. Ступенька за ступенькой, за ней еще одна, и вот, после несложных расчетов, он оказывается у своей цели. Расправить плечи, откинуть со лба волосы, прожать кнопку звонка. Прожать еще раз… Серафим со вздохом прислушивается к многозначительной тишине по ту сторону двери, понимая, что эта кнопка, в отличие от подъездных сородичей, отказывается так же исправно исполнять свои обязанности. И достаточно лишь поднять глаза к потолку, чтобы определить причину наглого неповиновения со стороны электроники: ведущий к ней провод оказывается перерезан. — Интересно, — фыркает Серафим. — Эй, прошу прощения? — произносит он громче, деликатно стуча по наличнику. — Уважаемый Это-Вы-Вчера, вы забыли свои… И во второй раз за день благополучию полуночного гонца угрожает внезапно открывшаяся дверь. — Подорожники, — заканчивает за него хозяин квартиры. Серафим восстанавливает равновесие и поджимает губы. — Именно! Вот и они. И гематоген — как постоянному покупателю. — Он протягивает ароматный пучок с батончиком, в качестве символической расплаты за недружелюбие местных дверей мысленно хмыкая над необычным сочетанием затертых джинс и милых домашних тапочек. А затем ловит на себе внимательный взгляд парня: тот будто силится что-то спросить, но никак не может сформулировать, при этом и не намереваясь закрыть перед внезапным гостем дверь. Необходимость вырезать неловкую паузу из сценария становится для Серафима шансом развеять одолевавшие его последний час сомнения. Сердце заходится тревожным нетерпением, весь он на мгновение обращается в сжавшуюся пружину, потенциальная энергия которой до последнего джоуля выплескивается одним движением — протянутой ладонью. — Я Серафим. Будем знакомы. Любопытство быстро сменяется разгорающимся сожалением, поскольку незнакомец, явно не планируя пожимать руку, все так же задумчиво разглядывает пришельца. Последнего, конечно, нельзя назвать экспертом в рукопожатиях, но что-то ему подсказывает, что работают они совсем не так. — Почему… лейки? — ошарашивает его вопросом хозяин квартиры. — Что? — Тот не сразу соображает, что ладонь уже можно и убрать. — Вчера вы в последней строке песни спели про лейки. Там же «реки». «Последний герой вдоволь наполнит реки». Речь ведь идет про тучу, ценой своей жизни спасающую от гибели умирающий от засухи народ, — терпеливо поясняет он, с недоумением хмурясь на рассмеявшегося собеседника. — Это не смешно… а трагично. — С ума сойти, — качает головой Серафим, не в силах контролировать скопившиеся эмоции. После он упрекнет себя в несдержанности… — Тогда почему же лейка, как посредник между той же рекой и посевами, не может быть последним героем человечества, м? — Он победно складывает руки на груди, все еще хихикая. — Я спел так, как слышал в песне, вот и все. Главное-то мелодия, верно? Музыкант смотрит так, будто парень только что сгрыз его гитару. Причем всухомятку. — И вы сами… услышали это слово? — Этими самыми ушами! — Серафим показательно заправляет за ухо светлые кудри. — Уж простите, что оскорбил ваше чувство прекрасного… — Я Родион. Можно на «ты». Исчерченные жилками листочки боязливо жмутся друг к другу. Прореженные утренними лучами волны пыли плещутся вокруг их одинокой обители — банки с водой, — так и норовя укусить за стебельки. Но даже спертый воздух, плохое освещение и холод кажутся лишь временными неприятными обстоятельствами по сравнению с пробирающими до мурашек глазами в противоположном углу. Чайник давно вскипел, и тем не менее Родион не торопится воспользоваться его содержимым по назначению. Бесцельное наблюдение за утекающими сквозь пальцы сутками с прошлого года стало для него естественным образом жизни, но с травами он никогда не церемонился — непоколебимая рациональность и опыт настаивали, что они теряют свои целительные свойства с каждым часом. Однако отправлять новый букет в кипяток почему-то отчаянно не хотелось, хоть и пролетел уже целый день. Словно в объятиях умело завернутых листков спрятался дух вчерашнего дня, вонзившего в его рутину осколок ностальгии — не привычно-безнадежной, а неожиданно обнадеживающей… Телефонный звонок заставляет его вздрогнуть и отстраниться от неоднозначных размышлений. Он знает, что звонить ему могут если не из центра изучения общественного мнения, то точно из агентства, и мысли о работе даже откликаются эхом предвкушения. — Да. — Родион! Привет, — летят в трубку восклицательные знаки. — Как ты там? — Ты ведь знаешь, что между нами нормы этикета излишни. Рад тебя слышать. — И у меня все отлично! — невозмутимо парирует собеседник; давняя дружба с Родионом многому его научила. — Ты наверняка догадался, что я к тебе не с пустыми руками. В общем, ребята из соседнего отдела снова какую-то галиматью нарисовали, и им так понравились твои предыдущие идеи и правки, что они опять к тебе хотят обратиться. Оплата такая же! Возьмешься? Родион согласно мычит в трубку, вываливая подорожники в кастрюлю. — Тогда на почту все скину. О, еще тот твой отель с прошлого года почти достроили! Теперь осталось только цветочников найти для сотрудничества и торжественно представить… Голос немного отдаляется: видимо, за вниманием его обладателя охотится некто по ту сторону телефонной линии. Родион безжалостно заливает испуганно задрожавшие листочки кипятком и кашляет от взвившегося под потолок горячего пара. — Хоть бы окно открыл! Знаю же, в духоте сидишь, а иначе давно бы вылечился. — Обреченный вздох вернувшегося собеседника. — Опять ведь приеду и наведу у тебя тут суету… Сумбурная идея сжигает прочие мысли; Родион со стуком водружает чайник на плиту. — Приезжай. — А? Прямо сейчас? — У меня тут неподалеку есть проверенная лавка чуть ли не с целым садом. Тима, они этот отель в оранжерею превратят. Некоторое время ответа не следует. Такое несвойственное старому другу молчание вынуждает Родиона проверить, не завершил ли тот случайно звонок. — Родь, я тебя не узнаю. За два часа управлюсь и примчусь! — Любавушка, хочешь уморительный анекдот? Она ненавидит, когда он так ее называет. Но когда имеешь дело с таким человеком, как Серафим, — тем более, когда имеешь с ним дело буквально каждый день, — можешь забыть, что ты самостоятельная личность и у тебя есть свои желания. И помнить только о том, что он не из тех, кто пойдет на уступки, не из тех, кто проигнорирует оголившийся на миг кусочек незащищенной души, не из тех, кто будет принимать во внимание общее прошлое. — Обещаю, в отличие от предыдущего, про шляпу — моего любимого, между прочим! — он точно придется тебе по вкусу. Их отношения можно назвать… странными. И сложно сказать, в какой конкретно момент они приобрели такую характеристику: после его совершеннолетия, когда он в последний раз поцеловал родителей и навсегда покинул отчий дом (Любовь со стыдом вспоминает, как в одной пижаме и слезах повисла у него на шее, требуя забрать с собой, чего на удивление просто добилась вопреки негодованию старшего поколения); или после того, как он, бросив третий университет, при взгляде на ее выпускные оценки неопределенно покачал головой; или после той ночи, когда он вернулся домой в изукрашенных кровавыми разводами лохмотьях и несколько дней не покидал своей комнаты. Да, их отношения стали странными. Ведь Серафим изменялся на глазах, но ее чувства к нему — нет. — А знаешь, почему? Потому что в нем есть мораль. Так вот… Ей самой хотелось бы узнать, почему она так одержима им. Вначале это было стандартное для подростка восхищение идеальным старшим братом, затопившее все уголки ее сознания. После — жажда подражания и стремление стать достойной невероятного создания, так обходительно обращавшегося с ней — на контрасте с вечно разочарованными родителями и эгоистичными сверстниками. Затем она выдумала, будто углядела в его сердце постоянную потребность в ней, в человеке, если и не понимающем, то способном принять его, возомнила себя спасительницей глубоко несчастного и запутавшегося в самом себе существа, пусть и отчаянно скрывающего свои страхи — красивый самообман. А потом она, наверное, просто привыкла. Подчинилась. Приняла все его странности. Ведь кроме него у нее больше никого нет. — Приходит как-то улитка в кофейню, а бариста ей и говорит… Он не устает от игр своего разума. Это стиль его жизни. А вот долго ли протянет она — в последнее время стало вопросом. — …Извините, говорит, мы не подаем кофе. Люба, где моя кофеварка? Любовь чувствует, как Серафим выжидающе сверлит ее взглядом, и понимает, что худший выход из ситуации — засмеяться над шуткой. — Я не шучу, — подтверждает последнюю мысль он. — Извини, еще не успела заказать. Ну, из дома забери… — А чем я буду завтракать? — Тогда пей кофе дома. — А чем я буду обедать? — Здоровой человеческой пищей. — Вот поэтому тебя в классе и не любили. И в группе. Готов поспорить, что и в детском садике тоже. — Серафим протяжно стонет, выгибая затекшую спину и вытягивая руки, и демонстративно отворачивается обратно к вазам. — Ты такая скучная. Любовь ничуть не обижается — напротив, радуется хорошему настроению брата, пусть и понимает, что оставаться таким оно может недолго. Со своей «скучностью», не то что роняющей ее в зеленых глазах, а грубо сбрасывающей с облаков, до которых она возносилась от одного его взгляда на первых годах сожительства, Любовь честно пыталась бороться. Читала книги по ораторскому искусству, практиковалась в писательстве, подражала ехидным интонациям, но на фоне его легких побед в абсолютно любой сфере лишь унижалась, унижалась и унижалась. — Ах, слушай! Я тут взглянул на часы и вспомнил еще один анекдот. Теперь Любовь думает лишь о том, что меняться, пожалуй, уже поздно. А потому позволяет себе просто наслаждаться звуком его голоса так же, как и он сам. И быть рядом. — Тоже с моралью! Идет медведь по лесу… — Серафим прерывается и недовольно цыкает. — Нет, так неинтересно. Как думаешь, что было дальше? — Любовь отводит взгляд и поджимает губы. — Дам подсказку: разгадка прячется где-то около обеденного перерыва. Не просто так ведь он забрал ее тогда с собой. И до сих пор не отослал обратно к родителям. — Тогда, думаю… — О, какие люди, добрый день! — Игнорируя ее попытки поддержать разговор, он поднимается навстречу клиентам. Их появление сопровождается звоном колокольчика, как приветственными фанфарами: по красной ковровой дорожке в компании нового незнакомца шагает не кто иной, как Родион. — Добрый. А мы к вам с предложением… — И мы, чувствую, не сможем отказаться. — Позвольте представиться! — выходит вперед спутник постоянного покупателя. — Я Тимофей, сотрудник Родиона. Я выступаю в качестве координатора в архитектурном агентстве… Тима оказался приятным человеком, хоть и пугающе энергичным. «Это пройдет», — скептически хмыкает про себя Серафим, не подозревая, что новый знакомый на несколько лет старше него. И не удивительно, ведь этот координатор относится к категории тех людей, чей возраст будто напрямую зависит от обертки: кажется, оденешь его в строгий деловой костюм — легко сойдет за сорокалетнего, а натянешь уютную шапку с толстовкой — и не дашь больше двадцати. Такому впечатлению способствуют как лучистые карие глаза, так и мягкие черты лица, обрамленного короткими темными прядями, вкупе с небольшим ростом и сумасшедшим диапазоном голоса. Сейчас же заблуждения Серафима поддерживают круглые очки, которые Тимофей поправляет не за переносицу, «как все нормальные люди», а за дужки, так еще и большим пальцем. Новый знакомый будто сразу оформил отнюдь не сотрудничество с магазином, а покровительство над Серафимом: «Родион рассказал мне о вашем расстройстве. Я бы пожал вам руку, тем самым выразив свое уважение вашему терпению, но понимаю, что делать этого не стоит. Уверен, мы сработаемся!» — продекларировал он будто заранее заготовленный монолог и дружелюбно улыбнулся. На что Серафим лишь скривился. Любовь в свою очередь быстро прониклась его контактностью и вовлеченностью в любимое дело, а потому оба отлично поладили и после обговаривания условий сотрудничества увлеклись бумажными заботами. — Хватит сверлить меня взглядом, — через некоторое время вздыхает Серафим, оборачиваясь с цветочным горшком в руках. — А я и не на тебя смотрю. Родион рассеянно приближается и проводит ладонью по листкам. Наклони Серафим голову — и уткнется носом в чужое запястье. — Ври больше. Хотя сложно поверить, что вчера за два часа подъездной болтовни ты не удосужился разглядеть меня как следует. — Темно было… Он отступает на шаг и тянется водрузить цветок на верхнюю полку. Родион деликатно подхватывает горшок снизу и ставит на место. — Я и сам мог это сделать, — огрызается тот от неожиданности. Сдвинь Серафим палец чуть правее — и коснется чужой кожи. — Ты выше всего на несколько сантиметров. — У тебя случайно не было сестры? В неизменно мертвых глазах еще проглядывает отблеск влияния Тимофея, накладывающего отпечаток, кажется, на все, что привлечет внимание его вездесущей предприимчивости. При дневном освещении наконец обличается насыщенный, глубокий цвет свежей осоки; без извечной пелены отстраненности их взгляд сразу можно было бы определить как острый и чуткий. — «Не было»? — хмыкает парень. — Интересная формулировка вопроса. Если верить ее же словам, вы видитесь каждую неделю, не так ли? — Ох. Я имел в виду кого-нибудь помимо Любови. — Если вдруг один человек напомнил тебе другого, — быстро догадывается Серафим, — это вовсе не значит, что они приходятся друг другу родственниками. Прошлое ненавязчивым шепотом подсказывает о наличии по меньшей мере полудюжины сестриц, но он предпочитает его игнорировать. Родион понуро молчит, видимо, согласившись. — Или надеешься отхватить мою копию в женском обличье? — Настроение шкодливое, смотрит насмешливо; очень хочется кофе. — Да я уже. — Произнесенные слова ни капли не соответствуют поледеневшему взгляду. Родион плетется вдоль полок, незаинтересованно вчитываясь в названия на ценниках. — Ну, не обижайся, хочешь цветочек? — Внутреннее чутье подсказывает о необходимости поиспытывать некоторые угрызения совести после резкого ответа на, судя по всему, важный вопрос; Серафим подходит с цветком анютиных глазок в тонких пальцах непозволительно близко. Сделай он еще один маленький шажок — и споткнется о чужие ботинки. — Обозначим, так сказать, начало нашего конфетно-букетного периода. Пальцев одной руки хватит с излишком для того, чтобы сосчитать диалоги, в которых Серафим вел себя серьезно: «Раз — расчет окончен», подумала бы Любовь. Флирт — как средство общения, манипуляции — как способ достижения целей, насмешки — как акт самоудовлетворения; вот и все его пособие по социальным взаимодействиям. Применимое, правда, почему-то только к нему самому. Однако сейчас с головой утонуть в обмене остротами (нередко в его практике одностороннем) в привычной манере не выходит. И дело, как бы Серафим не убеждал себя, не в досаде от того, что собеседник будто разговаривает вовсе не с ним, нет; протяни он вперед руку — и… и зашипит от собственной нелепости, в самом деле, не ты ли с легкостью добиваешься желаемого и плюешь на принципы других людей, в мгновение ровняешь последние с землей и возводишь вновь себе в угоду? Слишком интересно. Родион смотрит на него долгим взглядом, словно снова застукал Серафима за бесчеловечным поглощением еще одной гитары (наматывающим струны на вилку, как спагетти), но начинает постепенно привыкать к таким трапезам. — Хочу, — неопределенно кивает он, мазнув по сорванному цветку, и выбирает один из горшков с кустиком иссиня-фиолетовых анютиных глазок. — Знаешь, я раньше не верил в судьбу. Точнее, у меня не было повода задумываться о ней. Сейчас, правда, тоже не очень хочется, но я даже не знаю, как смириться с черт знает каким совпадением подряд, — и сам скептически морщится, не дожидаясь реакции собеседника. — Ай, забудь. Задумался, каково это — оказаться на поле таких вот анютиных глазок. Он криво улыбается, останавливается у прилавка и достает кошелек. Серафим едва сдерживается, чтобы снова не рассмеяться. — Что ж, уверен, наше сотрудничество будет очень плодотворным! Тимофей явно готов наброситься с прощальными объятиями на обоих работников магазина; но в общении с такими людьми, как Любовь, его инфантильность оказывается ему только на руку — как успешному координатору, разумеется. Родион, расчерченный золотистыми полосами заходящего солнца, с отливающими лазурью цветами в охапке, являет собой живой памятник картинки с подписью «я занес вас в список друзей, но пока карандашом». Он тактично раскланивается с окончательно растаявшей Любовью, совершенно незаметно подталкивая к выходу привыкшего прощаться по-татарски друга, и ловит на себе взгляд зеленых глаз, говорящий о том, что ему следует критичнее отнестись к последнему утверждению — насчет незаметности… — Дать гематогенку на дорожку? — Не утруждайся: у меня астма, а не гипогликемия. — Какие ты умные слова знаешь. В какой песне услышал? — Тебе бы она не понравилась. У нее неинтересная мелодия. — Какой вычурный способ заявить о своей страсти к поэзии! Родион, как выяснилось, успел позабыть, каково это — наслаждаться непринужденной работой мозга не только во время выполнения очередного чертежа, и предвидел в отражении чужих глаз собственное пробуждение. И потому кое-что в них проглядел. — Надеюсь, ты не забудешь поливать их. Серафим заносит руку, медлит секунду, а затем неловко опускает ее на чужое плечо, осторожно похлопав; неумело, подумал Родион, и опасливо, будто в первую очередь бережет не жертву, а самого себя. Но быстро отдергивает ее. — Я все-таки… вот с таких росточков за ними ухаживаю. — Серафим, найдя способ сместить акцент на новый жест, дрожащими пальцами отмеряет расстояние между ними и кивает на цветы. — Забудешь тут, — уверяет музыкант. — Я выбрал их не просто так, — добавляет себе под нос, — сами в руки просились. Они будут напоминать о… — Он обращается не к собеседнику и даже не к цветам и считает нужным поправиться: — То есть я… не про тебя. Это же глазки… анютины. Парень растягивает губы в снисходительной улыбке. — Я понял, господин У-Меня-Трагичное-Прошлое.