Не бегством — но панацеей

Бросить быстрый взгляд на балкон второго этажа кажется чем-то привычным, мало того — необходимым. Дверь приоткрыта: из глубины комнаты доносится смутно знакомая мелодия, и Серафим крикнул бы смеха ради пару строк, если бы по трем аккордам мог определить песню. Ладонь обжигает отголосок недавнего прикосновения, но он вновь задвигает за эмоциями щеколду вольера. В конце концов через какие-то пару минут его неуютное не-одиночество сменится интересной компанией. Он приходит к Алене пару-тройку раз в неделю: помочь по хозяйству, приготовить обед поизысканней чая и принести лекарств, ведь после тяжелой травмы спины ее сил хватает лишь на несложные повседневные действия. Знакомы молодые люди без малого два года. Алена, будучи презентабельной, красивой и состоятельной женщиной двадцати семи лет, с детства имела слабость к приметам и доверяла исключительно народным методам лечения. Первое же ее появление в лавке не ускользнуло от внимания Серафима, чья интуиция на занимательные знакомства никогда его не подводила. Так они и сдружились: Любовь, видевшая в старшей подруге немного пугающую светскую львицу; Серафим, испытывавший на частой гостье свое красноречие; и Алена, разглядевшая в одном из хозяев хорошую слушательницу, а в другом — родственную душу. Однако через год идиллия сменилась кошмаром. Выяснилось, что причиной, по которой женщина никогда не приглашала ребят к себе, был ее муж; на тот момент они состояли в браке уже пять лет, но «мы искренне любим друг друга» быстро сменило «наш союз стал самым выгодным решением в моей жизни». Управлением унаследованной Аленой компанией занялся ее муж, а та за роскошь и безграничное безделье расплачивалась частыми скандалами и давящей атмосферой. Ревнивый собственник по натуре, он нередко поднимал руку на жену, и спасала последнюю лишь твердость характера и холодная решительность. «Жалкий и неуверенный в себе трус», — презрительно отзывалась о нем после Алена. Квартира, в которой она проживает теперь, когда-то была одним из ее убежищ — относительно скромно обставленных и удаленных от центра, куда она начала периодически сбегать от сгущающихся мрачных красок семейной жизни. Вопль, удар — когда один из рядовых, казалось бы, конфликтов закончился трагедией. — Открыто! Серафим толкает дверь, по-хозяйски скидывает обувь и куртку, проходит в гостиную, умиротворенно потягиваясь. — Эй, хоть бы встретила дорогого гостя. Негоже так поступать со своим кормильцем. Я, между прочим, с твоим любимым цветочком. — Если бы ты еще и с ложечки меня кормил, то и прием получил бы соответствующий. Алена в последний раз проводит кистью по скулам и, тяжело опираясь на трость, выходит к другу. — Удастся ли мне свергнуть тебя с руководящей должности твоей же компании… — Серафим одним взглядом дает понять, что оценил ее усилия по доведению своего внешнего вида до сверкающего совершенства — с изящной небрежностью зачесанные кверху темные локоны, вызывающе подведенные яркие глаза, мастерски подчеркнутые тонкие черты лица верно служат своей хозяйке несмотря на все невзгоды. Или же она наловчилась доказывать обратное. — Какая-то ты сегодня угрюмая. Может, все потому, что у тебя велосипеда нет? — Он ставит душистую бордовую хризантему в вазу к другим цветам, листочки которых лишь тронуты сухой желтизной. — Вот пну тебя позвоночником на какой-нибудь острый уголок, тоже повеселеешь, — усмехается едко, но смотрит тепло; по телу разливаются золотом солнечные лучи. Здесь можно не стесняться одновременно быть собой и примерить любую из масок — пусть даже треснувшую или, напротив, недокрашенную. — На кухне тарелка разбилась, ты увидишь. — Сама? Ах, неужели твоя посуда вновь одержима идеей массовых суицидов? — Парень проходит в коридор и оттуда, исследуя углы на предмет метелки, добавляет: — На счастье! Обнаруживая в очередной тени не совок, но знакомый многозначительный оскал, спешит зажечь дополнительную лампу. Спасает он подругу или спасается сам? Когда он после нескольких недвусмысленных хрипов из трубки сорвался с места и, потратив на дорогу от силы три минуты вместо обычных пятнадцати, оказался у ее квартиры, его встретили распахнутая дверь, чудовищный беспорядок и едва живая Алена на полу. Крови не было — только ужасная боль, подорванная гордость и пожизненная инвалидность. — Ты не предупреждала, что мне придется столкнуться с истерзанными тушами жертв двойного суицида, — фыркает Серафим, накрывая на стол в гостиной. — К сожалению, у меня чуточку меньше опыта в опознании тел, чем у тебя, потому и просчиталась, — парирует Алена, на что собеседник мелкой дрожью по плечам выдает, что та попала в яблочко. — Ах, прости, ударила по больному… — Да я тебе сейчас тоже соли на рану насыплю, ты не волнуйся, — с той же безукоризненной улыбкой шипит тот, занося над ее тарелкой солонку. Она со смехом защищается ладонями и случайно обмакивает палец в еду. Зная о всех слабых местах мужа, Алена с помощью примитивного шантажа добилась некоторой толики возмездия и вновь возглавила компанию отца. Ее присутствие на наиболее важных конференциях осуществлялось с помощью интернета, и так она со временем лишь преумножала успехи предыдущего руководства. «Я не умру раньше этой сволочи, — заявляла она, — но и не паду так же низко, как он». — Не пять звезд, конечно, — противореча собственным словам, довольно протягивает она после. — Но если уберешь паучка с потолка в моей комнате, то поставлю все десять. — Взятка принята. Время если и тянется, то исключительно по подобию напитавшегося жаром печи сыра на пицце, аппетитно сшивающего меж собой ее кусочки; но только они еще напаивали своим ароматом комнату, так их уже нет. И только жирные пятнышки на картонке напоминают о вкуснейшем пиршестве… — С твоими бы данными — да на сцену. — Алена осторожно потягивается в кресле, наблюдая за вытянувшимся на подоконнике гостем. — Если бы не этот твой сдвиг по фазе, я бы тебя до самого Голливуда продвинула. Серафим оборачивается через плечо и одним движением запястья поправляет съезжающий на лоб платок. Капли воды, скользя по коже и стеклу, переливаются на заглядывающем в комнату солнце и раскрашивают будто сошедшего с небес на пару с золотыми лучами святого посланника брызгами радуги. — Да я хоть сейчас могу вам автограф начеркать, уважаемая Елена Николаевна, — фыркает и вновь берется за тряпку, но вдруг задумчиво опускает голову; влажная ткань вслед за расслабленной рукой проплывает по стеклу, оставляя за собой мокрый хвост. — Кстати, насчет этого. — Ты решил-таки податься в актеры? — иронически уточняет Алена, на что тот беззлобно закатывает глаза. — Я столкнулся со странным явлением, и это прозвучит странно, но, — уводит ладонь к шее, — можно к тебе прикоснуться? — Конечно, — удивленно взлетают тонкие брови; Серафим хоть и был человеком предсказуемым только разве что в своей непредсказуемости, но принципами он не поступался еще ни разу. — Где тебе угодно, — лукаво добавляет она. — Я имею в виду гостиную или кухню, разумеется. Тот пропускает комментарии мимо ушей, мягко спрыгивает с подоконника, оставив на нем раскисшую тряпку, и подходит ближе. Небрежно промакивает ладонь о штаны, протягивает руку. А затем вытирает ее о кофту уже куда тщательнее, наморщив нос. — И что скажешь? — звучит осторожный вопрос. — Ничего личного, но все так же мерзко. — Ты, знаешь ли, тоже не подарок — от тебя моющим средством так и несет, — смеется женщина в ответ. Серафим хмурится, сжимает губы, скрещивает руки на груди, делая несколько рассеянных шагов по комнате — в общем, всеми силами создает впечатление отстранившегося от примитивного земного бытия возвышенного создания. Качает головой, сопоставляя вчерашний опыт тактильного взаимодействия с сегодняшним. Алена выжидающе наблюдает за ритуалом склеивания по кусочкам хрупкого самообладания — знает, что он не оставит подругу без предыстории последних действий. — Я на днях познакомился с одним человеком… — вскоре оправдывает ее ожидания Серафим. На восстановление душевного равновесия требуется не двадцать и не три — семь глубоких выдохов. — У меня скоро перепонки между пальцев вырастут, — ворчит самый ответственный и усердный работник лавки лекарственных трав (а также цветов и чая). — И жабры, как плебей одну воду пью. Беспредел… Любовь отзывается смешком, пока брат угрожающе заносит лейку над очередным стеблем. — За окном тучи собираются, а я, как дурак, занимаюсь бессовестным расточительством природных ресурсов! — очевидно, не испытывая ни малейших угрызений совести по отношению к страдающей экосистеме, добавляет он. — Если на нас откроет охоту общество охраны окружающей среды, я честно признаюсь, что ты держала меня в рабстве. — Прибереги свои остроты для Родиона, — кивает девушка в сторону улицы. Серый Родион в сером пальто идеально вписывается в серый преддождевой пейзаж и общую атмосферу за окном. Первые хрустальные капельки воды на его одежде и волосах обнаруживают свое присутствие лишь тогда, когда он проскальзывает в помещение. — О, вот и наше серебряное копытце, — нарочито разочарованно произносит Серафим, демонстративно щурясь на осыпающуюся с гостя россыпь драгоценных камешек, сливающихся в маленькие лужицы. — Это потом мне вытирать, кстати. — А наш последний герой, как я погляжу, вдоволь наполнил лейки? — непринужденно цитирует строки из песни тот и здоровается с Любовью, будто невзначай глянув на мокрые дорожки вдоль полок. — И это, полагаю, тоже на твоей ответственности. — Неужто ты пришел сюда лишь для того, чтобы разрушать нашу теплую атмосферу сотрудничества? — Я прихожу сюда только за лекарством. — Как… сухо! — иронично кривит губы Серафим. — А мы, между прочим, с нетерпением ждали нашего постоянного клиента и успели подготовиться. — Он подходит к прилавку и тянется к аккуратному букетику зеленых листочков в банке с водой. — Приятного аппетита. Под отдаленное рычание грома покупатель расплачивается, не поднимая глаз. — Кажется, дождь собирается, — тревожно констатирует Любовь. Серафим страдальчески закатывает глаза: «Уже минут сорок». — Может, переждете у нас? — Спасибо, мне недалеко, — звучит ответ, сопровождающийся робким перестукиванием погоды по стеклу. — И… не нужно мне «выкать». — Ах, еще не успела привыкнуть, удачно вам добраться! — Любовь прощается с растворившимся в серости парнем и ловит на себе смеющийся взгляд брата. — То есть тебе. Через несколько минут ливень обрушивается на город огромной мокрой простыней, которую нерадивая хозяйка решила встряхнуть над пыльными улицами, и все пространство за окнами будто заполняется водой, в которой шаловливое дитя болтает ногами на радость донным обитателям. Оба работника лавки без слов понимают, что думают об одном. По крайней мере, в этом уверена Любовь. — Серафим… — Девушка мнется, ломает руки, но все же пересиливает давящую энергетику брата. — Не будь с ним таким. — Что? Ты предлагаешь мне не быть собой? — Ты ведь знаешь, о чем я, — вздыхает она. — И видишь, что у него не самые лучшие времена. — Может быть, именно поэтому я и действую так, — звучит язвительный ответ. — Ты можешь его ранить. — А ты можешь не лезть в чужие жизни, правда, сестренка? — Серафим опускается рядом. — Если мне понадобится твоя помощь, — приторно тянет он, — я обязательно к тебе обращусь. Но в данный момент мне совершенно плевать на твое авторитетное я-младше-всего-на-два-года мнение, милая. В изрешеченных ливнем лужах не отражается даже небо. Искать в них собственное отражение Родион перестал пару минут назад, чужое лицо — в прошлом году. «Вот, смотри-ка, теперь у тебя появится повод выползать из берлоги!» Тимофей заглядывал в глаза осторожно, трепетно прощупывая почву. «Пообщаешься с новыми людьми, потихоньку придешь в себя, оправишься». Определял молчание как готовность прислушаться к его искрящемуся оптимизму. «И оставишь все прошлое позади!» Но немного переоценил себя. — Нет! Крик тает в сгущающихся сумерках, не достигая непроглядной ваты глухих туч, пригвождается к бесчувственному асфальту, стоит ему сорваться с губ. — Нет, — повторяет Родион хриплым шепотом. — Не оставлю. Сбежать в свою тюрьму, свой склеп, свой раскаленный преисподним пламенем котел, к своей вине, своему отчаянию, своему преступлению и тяжкому долгу, вечному одинокому изгнанию, — к тому, что сам заслужил. К единственному, на что теперь имеет право. Ни сегодня, ни завтра — никогда не видеть снов, не чувствовать чужого тепла, не слышать голоса и не верить в прощение; не верить не только потому, что весь запас надежды исчерпан был неделей эгоистичного ожидания. Не верить — потому что вера в новую жизнь стала бы только большим предательством. Наказание которому — даже не смерть. Потому что ни новой, ни такой же, как прежде, жизни, уже не будет. Так не бывает. — Не оставлю. — Он не имеет на это права, и все, что остается ему в этой разрывающей на части пустоте — лишь медленно умирать вслед за ней. Цветки анютиных глазок — отвратительный, мерзкий, эгоистичный поступок, вызвавший на мгновение проблеск давнего света в душе — не создают даже иллюзии существования в клетке, прутья которой сотканы дрожащими и скользкими от размазанных слез руками из ненависти к себе и любви к той, с чьей смертью он потерял нечто большее, чем просто жизнь. Подорожники, еще несколько дней назад занимавшие их место, брошены в воду — грубо и отчаянно, последним рывком проходящей истерики. Мучительное отрицание сменяется бесцветным принятием, как и каждый раз до этого, и в голове воцаряется ставшая привычной тишина. «Поставить чайник», — является мысль, но внимание отвлекает белое пятнышко в гуще подорожников. Им при ближайшем рассмотрении оказывается клочок бумаги, и Родион чувствует, как в животе все холодеет, когда он замечает поплывшие от воды угловатые буквы. «В субботу в 1… …сов», — издевательски сообщают они, превращаясь в голубые разводы под застывшим взглядом. Родион упирается руками в стол, склоняется над кастрюлей. Одна цифра послания бесследно исчезла под натиском воды. Какое время автор мог иметь в виду? Серафим не выглядит человеком, пользующимся двадцатичетырехчасовой системой отображения времени — в отличие от получателя. Тогда можно отметать все черточки на циферблате после полудня? Стал бы он вообще писать «полдень» вместо двенадцати часов? А одну единицу вместо тринадцати? Нет, окончание последнего слова опровергает эту догадку. Или он рассчитывал именно на то, чтобы ввести его в заблуждение, а потому написал «16»? Или «18»? Тогда следует отталкиваться от его графика. На прошлой неделе Родион заявился в лавку около восьми часов, и Любовь, кажется, уже собиралась закрываться. Но работают ли они вообще по субботам? На листке не указано место встречи. И встречи ли вообще? Раз Серафим знает адрес Родиона, что помешает ему вломиться к нему домой в семь утра? Почему Родион завтра не может прямо спросить Серафима об этой записке? Почему не взял его номера? Почему его так это беспокоит? В субботу в десять часов семь минут Родион в сотый раз перечитывает изящную наклейку на стекле лавки лекарственных растений: «мы открыты с 10:00 до 20:00 без перерывов; суббота — выходной». На душе паршиво. Серафим заявляется часом позднее — красивый, как небесное воинство, и настолько же страшный, поскольку, во-первых, это ведь воинство, а во-вторых, зловещие искорки в травянистых глазах навевают странные ощущения. Лучше не становится. — Всем астматикам привет, — весело щурится парень, показательно выбрасывая сигарету, — остальным соболезную. Ты пришел на час раньше, — замечает он и немного наклоняет голову, требуя объяснений. — На два. Решил зайти выбрать тебе цветочки, — угрюмо острит Родион. — Так почему мы здесь? — Хм? Ну, ты не умеешь определять время, а мне нужно… кое-что доделать в лавке. Но теперь у меня есть превосходная отмазка в твоем лице, правда? — Серафим шутливо строит глазки, но под взглядом музыканта несколько стушевывается. — Тимофей начал агитировать Любовь вызволить тебя на волю из добровольного заточения, а она переложила этот священный товарищеский долг на меня. Признайся, ты ведь рад, что я избавил тебя от необходимости таскаться с этой скучной попечительницей? — Я не просил о подобном. — Ой ли? — взлетают светлые брови. — Позавчера ты пел иначе. — Не помню такого. — Это даже плюс! Так наше маленькое путешествие станет для тебя сюрпризом. — Ладно, — устало смирившись, отмахивается Родион. — Если сейчас уйду, то не смогу принять, что час ожидания в итоге пропал впустую. Просто убеди меня, что я не пожалею. — Ты не пожалеешь, — крайне убедительно сообщает Серафим.