Не бегством — но панацеей

Весна обрушилась на город давно позабытыми тяжелыми отношениями, прошлогодней травмой, отложенным прошлым. Эмоциональные качели в их союзе то заливали пыльные улицы отчаянными и злыми ливнями, то кутали их в промозглые туманы; но сегодня культурной столице удалось добиться хрупкого равновесия и примириться с новым сезоном, выпустив на продрогших жителей изголодавшееся по земле солнце. Люди избавлялись от тонн одежды, скрывающей тоскующие по майской нежности сердца, и хрупкие улыбки перестали прятаться за змеиными кольцами шарфов. Серафим же сменил перчатки с меховой подкладкой на тонкие кожаные. Родион не оттаял — но растворился в воцарившемся вокруг тепле, по привычке отстранившись не только от забот мирской жизни, но и от ее удовольствий, предпочитая под обжигающими лучами просто закрывать глаза, не отворачиваясь и не прибегая к помощи темных линз. И несмотря на внешне некрасноречиво-удовлетворенный вид спутника, Серафим интуитивно понимает его состояние. Родион чувствует себя похищенным, но надеется лишь на то, что через пару часов просто обнаружит себя закопанным где-то на окраине леса, что, как ему кажется, было бы лучшим исходом проведенного вместе с Серафимом дня. Безучастный взгляд, все эмоции из которого были тщательно выжаты и утилизированы еще до посадки на электричку («Наверное, поздновато сообщать, но мы все-таки не на свидании. Ты ведь сможешь за себя заплатить?» — бросил перед турникетом его спутник), провожает искристые отблески, скользящие по соседним рельсам. Парень, насильно усадивший его у окна, лишь искоса бросает на соседа изучающие взгляды, намеренно делая это так, чтобы тот заметил. Однако он не пытается завязать разговора, за что Родион глубоко благодарен. Ведь позволь он чужому голосу вновь утянуть себя в столь желанную пучину необъяснимых эмоций, то сначала придушит виновника своего замешательства, а затем бросится на рельсы сам. Родион заставляет себя сосредоточиться на проплывающих мимо зеленых великанах — не время и не место, — каких не встретишь в городе, когда замечает, что те снова замедляют свой ход. — А вот и наша остановочка, — докладывает Серафим. Он сначала заносит локоть так, будто собирается растолкать соседа, но опускает руку, стоит тому повернуться. — Не спи, глаза слипнутся. — Мои подозрения насчет небезопасности этой поездки лишь укрепляются, — кривится Родион, поглядывая на пустую заросшую платформу. — И не зря: за пятьдесят километров от города скорая вряд ли помчится на твой зов, так что постарайся не вывихнуть ножку по пути. Сумасшедшая смесь запаха сочной травы с ароматами всевозможных полевых растений кружит голову, и Родион действительно чуть не оступается на лестнице, полной грудью вдыхая чистый воздух, готовый вот-вот оторваться от земли и взмыть под майское небо белоснежным парашютиком одуванчика. Теплый ветер мягко обнимает со спины и целует в затылок, ерошит волосы, ласковым шепотом призывая раствориться в его объятиях и навсегда обратиться перышком духа, волнующего макушки деревьев, дикие травы и людские сердца. — Ты бы лучше закрыл рот, иначе твое длинное каре скоро станет лесенкой, — фыркает Серафим. — Или просто каре. Если волосы такие вкусные, то и мне стоит попробовать. — Ты так спокоен. Тебя совсем не трогает этот вид? — Я здесь чуть ли не каждые выходные бываю. Единственное место, где со мной разговаривает природа, а не… что-то еще. — Он прерывается, явно не планируя договаривать. — Ума не приложу, чем заслужил такую честь — оказаться здесь, — хмыкает Родион, бредя вдоль платформы и проводя рукой по волнам зеленых колосьев. — Тошно было бы по пять раз в месяц любоваться твоей серой физиономией с глазами дохлой рыбы… Я почти рад, что раньше мы не пересекались. Каким-то чудом. — Парень пинает в сторону путника попавшийся под ноги камень. — Нам, кстати, в другую сторону. Родион принимает пас, задерживая камушек носком кроссовка, но с места сдвинуться не смеет. Задумчиво наблюдает, как под чужими пальцами сгибаются травинки. Сердце щемят чувства, от которых отрекся так давно, и он не признается в них ни себе, ни ему, ни этому омрачаемому существованием позорного грешника миру. Омрачаемому ли? Первая лимонная бабочка легко садится совсем близко, протяни руку — и коснешься едва заметных чешуек на крыльях, что Серафим тут же пытается сделать, будто невзначай напоминая о своем присутствии. Бабочка вспархивает и перелетает чуть дальше, плавно покачивая нетронутыми крыльями и разгибая хоботок. Присутствие Родиона ее ничуть не заботит, как и поклоняющегося лишь солнцу многоцветья лепестков, как и томно плывущих по небу облачных лоскутков, как и мягко спотыкающегося и тут же исчезающего вдали ветерка. — Эй, топай давай; дальше, как говорится, только лучше. Осталось обойти этот перелесок. Родион отбивает камушек обратно и делает шаг. Бледная кожа в море сочных фиолетовых и рыжих бутонов анютиных глазок кажется одновременно безумным и совершенным сочетанием. Серафим непроизвольно задается вопросом, как смотрятся его светлые кудри на фоне цветистого океана, и лениво разглядывает дрейфующего по этим волнам в паре шагов него Родиона. Изумрудные воды, поверхность которых усеяна сверкающими лепестками, то смыкаются над головой, то вновь приоткрывают кусочек весеннего неба. Сквозь перешептывающиеся стебли проглядывает то кончик чужого прямого носа, то подбородок, то посвежевшие щеки и лоб; темно-зеленые глаза умиротворенно прикрыты, и привычные прямые линии, составляющие тело парня, немного смягчаются. — Неужели дело только в моей физиономии? — будто почувствовав на себе взгляд Серафима, вдруг выдает он. — Что? — На станции ты сказал, что решил выбраться за город из-за того, что на меня уже смотреть противно. — А. — Серафим срывает защекотавший шею колосок и сует его в рот. — Пару дней назад ты сам признался о своих скрытых желаниях, — перекидывает стебелек на другую сторону, — о том, что всегда мечтал увидеть поле вот таких вот цветов… или нечто подобное. В итоге меня верный друг твой прижал… И не стоит забывать того факта, что твоя жизнь обеспечивает нам некоторую постоянную долю ежемесячной прибыли, а то, того и гляди, прыгнешь в окно со своего второго этажа — кто потом собирать по частям будет? — Не прыгну, не волнуйся. — Впечатление ты производишь обратное. — Правда, не сейчас. — Или ты не сторонник радикальных мер? — На самом деле, — Родион вздыхает, — я, наверное, должен объяснить… Серафим предчувствует в голосе спутника извечную скорбь, то и дело проскальзывавшую в повседневной речи, а потому спешно прерывает его: — Пошутил, не рассказывай, мне не интересно, — показательно закатывает глаза, хоть тот и не видит — что, может, и к лучшему. Опоздай он на пару слов, и вся луговая терапия пошла бы прахом. — Да это и не анютины глазки были вовсе, кстати, — вспоминается вдруг. — На самом деле они называются дикими фиалками, а здесь разрослись как обычные сорняки-паразиты. — Анютины глазки — паразиты? — задумчиво повторяет Родион, крутя в пальцах фиолетовый цветок. — При этом они помогают при самых разных болезнях: от бронхита до коклюша и от золотухи до зубной боли. Произрастают везде… — Ты точно не справочник по альтернативной народной медицине мне сейчас цитируешь? — смеется музыкант и кидает дикую фиалку в направлении новоиспеченного лектора. — Рад, что ты так быстро догадался, — откликается он, попытавшись в воздухе поймать брошенный цветок, но по итогу лишь спугнув порхающую рядом бабочку. — Нужно же освежать в голове знания, непосредственно касающиеся моей работы! — А это что за зверь? — Родион вытягивает перед собой руку с пушистым голубым бутоном, заслонив им солнце; на лицо причудливой паутиной падают тени. — Луговой василек, он у нас в лавке тоже имеется, как-нибудь покажу. А это горицвет… Где-то вдалеке сердито гудит электричка, исступленно вращая острыми колесами и считая проглоченные шпалы, стремительно проносясь мимо крохотного клочка планеты, где два таких одновременно разных и одинаковых человека застыли в вечности. Они беззаботно купались в расчерченном бликами зеленом море, брызгались солнечными лучами и хвастались новым уловом — разноцветными рыбешками с дрожащими плавниками-лепестками и пугливыми летучими рыбами, тут и там выпрыгивающими из волн в объятья озорного ветерка. Нашлись даже своеобразные коралловые рифы — пара муравейников («Да ты прямо воплощение неуклюжести, что, голову напекло? А… Ах, черт! Тоже наступил!») — и водорослевые сады — несколько кустиков дикой земляники. Пусть и едва тронутые солнцем, ее цветки одним своим видом возбуждали в памяти теплую ностальгию по детству. — …И стоило вожатому отойти, как я к ней подскакиваю, подмигиваю заговорщицки и за руку хватаю, мол, пойдем, земляникой угощу, а она смотрит так, будто прямо сейчас меня вместо земляники съест, — рассказывает по пути Родион. — Никогда бы не поверил, что в юности ты был дамским угодником, — ехидно щурится на это Серафим. — Каким угодником, нам не больше десяти было. В таком возрасте много ума не надо, чтобы внимание привлечь. Серафим вспоминает, как специально расчесывал старые ожоги на шее и ладонях, чтобы они подольше выделяли его малиновыми разводами на коже. — Думаешь? Если бы я тебе подмигнул, ты б меня тоже за ручку взял? — наигранно мурлычет он. — А ты попробуй. Серафим сжимает губы, видимо, ожидая иного ответа, но Родион понимает выражение лица спутника по-своему. — Да не буду я, не бойся, — фыркает он, обернувшись через плечо. Последние полчаса они медленно плыли вперед, навстречу клонящейся к горизонту звезде, все дальше уходя в открытое море: Родион рассекал заросли полевых цветов сухой веткой, а Серафим лепил ему на спину репейники. — Я не умею. — Что не умеешь? — Подмигивать, — сообщает Серафим и несколько раз быстро моргает, демонстрируя абсолютную бездарность в обсуждаемой сфере. — В средней школе даже пытался научиться, ролики какие-то смотрел, дома с повязкой ходил — без толку. Остается надеяться лишь на свое природное обаяние! — Он пальцем закрывает один глаз и приторно скалится. Родион отворачивается и кашляет в кулак, маскируя улыбку. — Боюсь разочаровывать, но сегодня оно тебя чуточку подводит. — Неужели? Ничего, стадия отрицания быстро проходит, там и до принятия недалеко. Дышится легко, свежо и спокойно. Пейзаж неспешно плывет дальше. — Красивый ты, — произносит Родион так, будто непринужденно треплет по голове или поправляет на шее шарф. Но смотрит как-то сквозь собеседника, пытаясь разглядеть нечто иное не то за ним, не то внутри, не то… и вовсе кого-то другого. Серафим едва заметно ежится от неловкого ощущения чужого прикосновения к душе. — Нашел, чем удивить. Будто я каждый день себя в зеркале не вижу. — Одно дело — видеть, — философски вещает музыкант. — А как часто ты слышишь подтверждение от окружающих? — Мне, знаешь ли, оно и не нужно… — Останавливается на мгновение. — Когда-то слышал каждый день, потом приелось. Сейчас мне и Любови с посетителями лавки хватает, а начну снова скучать — с легкостью найду компанию на день-другой. Серафим с холодным удивлением отмечает, что даже почти и не соврал. — А, осмелюсь поблагодарить тебя за то, что ты первым начал этот разговор! Давно хотел привести сюда какого-нибудь фотографа, чтобы наконец запечатлеть неместные красоты на фоне местных красот. Меня в поле, ты все правильно понял, — тут же отвечает он на скептически дернувшийся уголок чужих губ. — Так что камеру в руки и вперед! Оплата прекрасными видами, не благодари. Травинки между пальцев, бесстрашные (страшные) жучки, небрежно закатанные рукава и сверкающие завитки волос по острым скулам. «У меня все стороны рабочие, — утверждает Серафим после, — а вот тебе лучше повернуть голову чуть левее, от солнца, — добавляет он потом, когда в кадре появляется Родион. — Господи боже, какие еще венки, что за детский сад?» Лепестки в волосах, колоски в зубах, следы сока стебельков на экране телефона, «ну, доволен?». «Двадцать три, — весело отвечает Родион на полное разочарования «определись уже, тебе пять или пятьдесят пять?». — И каждый вечер перед сном я выпиваю стакан молока». Запечатанное в школьных воспоминаниях ребячество, сложенные рожками пальцы, невовремя обнаруженные и съехавшие потому к уху, кислая зеленая жимолость. «Теперь пить охота. — Оба морщатся, но тут же забывают про неприятный привкус на языках при виде гримас друг друга. — А вот сейчас из тебя модель что надо…» Родион, послав виновнику укоризненный взгляд, с опозданием замечает россыпь репейников на собственной спине, когда вновь берется за импровизированную косу и пускается в свободное плавание. Шутят про дикобразов, необходимость принять свою истинную сущность и нуждающуюся в защите нежную натуру. Прямо по курсу терпит крушение пламенеющее небесное светило… — Лево руля! Пестрое поле отзывается уютным хихиканьем и ободряюще гладит по ногам. Серафим упирается взглядом в чужую широкую спину, Серафим снова сжимает губы, Серафим тянет вперед руку. — На, держи. Серафим непонимающе смотрит на направленную в его сторону палку. Родион, повернувшийся к солнцу спиной, нетерпеливо делает шаг в его сторону, призывно махнув импровизированным мечом, и подсознательно отмечает, что протянул его, получается, лезвием вперед. — Что, уже моя смена? — предполагает парень. Он осторожно сжимает пальцы на сухой ветке, боясь вовсе не того, что она рассыпится в его ладони. — Да, просто тут уйма подорожников, думал набрать себе про запас, — хмыкает Родион, делая еще один шаг назад, так и не отпуская меч. — Халявщик, как тебе не стыдно! — нарочито сердито качает головой Серафим и резко толкает палку в противоположную сторону. Родион как раз занес было ногу для следующего шага, но внезапный рывок вынуждает его потерять равновесие и окунуться в изумрудное море по самые плечи. Выпустив от неожиданности злополучную ветку, он осуждающе взирает снизу вверх своими нечеловечески глубокими глазами цвета сочной осоки, взъерошенный и увешанный репейниками, и будто светится изнутри. Рука Серафима снова сама тянется вперед. Обмениваются нерешительными взглядами, сплетают свои внутренние тревоги и опасения, вновь останавливая течение времени. Серафим испуганно жмурится, когда чувствует прикосновение чужой кожи, но с места не двигается, вкладывая все силы в то, чтобы не позволить собственной ладони задрожать. Веки плотно сомкнуты, перед глазами мечутся рыжие пятна, темные образы и мириады желтых искр, лишь сильнее мешающие сконцентрироваться. Плечо едва заметно напрягается — разумеется, Родион прекрасно справляется и без чужой помощи, легко оттолкнувшись от земли. Он не смеет шевельнуться и после того, как тот отпускает его руку. — Что ж… Подмигнуть ты можешь как-нибудь потом. Серафим, услышав его голос, тут же опускает голову и будто заново учится дышать. — Ты говорил, если пойдем в том направлении и перейдем поле, то окажемся у другой станции. Надеюсь, мы еще не сбились с курса. Родион тактично разворачивается и направляется в сторону готового вот-вот нырнуть за горизонт солнца, пока Серафим судорожно проводит руками по одежде и прячет их в карманы. Странное чувство, преследующее с глубокого детства, не обжигает — греет, мягко разливаясь по всему телу, не удушает — лишь тепло обнимает поперек груди; ободряюще подталкивает вперед, в свет. — А часто они вообще ходят, эти электрички? Что-то я давно их не слышал. — Ко… конечно, не слышал. Ты же у нас глухой. Родион с притворной обидой оглядывается через плечо. — Я не глухой, просто задумываюсь. Ну, знаешь, высокие темы, вселенские тайны. Но тебе не понять, ты же у нас материалист, — передразнивает он. — Я?! — оскорбленно взвивается Серафим. — Материалист?! В десятом классе я, к твоему сведению, полностью выучил «Отелло». — Зачем? — Просто так, — цыкает он, но затем поясняет: — Иногда цитата-другая оказывается очень полезна при, скажем, деловых переговорах. Знаешь, как сильно воздействует на оппонента «Ты перед сном молилась, Дездемона»? — Это и есть материализм в чистом виде, — смеется Родион, шурша по зарослям веткой-проводником. — К тому же, думаю, люди, на которых подобное может произвести впечатление, все равно не способны Шекспира от Пушкина отличить. — Ну да, Руслана от Джульетты, Ромео от Людмилы… — Он поздно понимает свою ошибку и сам давится смехом. — Именно так! — Родион запрокидывает голову к небу и чуть не спотыкается об очередной кустик калины. Серафим, идущий следом, машинально срывает пару листьев и обдирает по лоскуткам, оголяя гибкие жилки. — Сегодня ты «задумываешься» не так часто, как обычно, — после недолгого молчания осторожно произносит он, не то прощупывая почву, не то проверяя самого себя. Родион останавливается, прищуривается; прикладывает ладонь ко лбу козырьком и вглядывается вперед, подмечая железнодорожную станцию. — Все время помнить прошлые напасти, пожалуй… хуже свежего несчастья? — рассеянно тянет цитату он. Серафим удивленно выгибает брови. — О… — только и успевает сказать парень, когда небо разрезает пестрый букет фейерверков. Грохот ослепительного взрыва разносится по полю раскатом грома, и встрепенувшиеся цветы с восторгом кланяются своим новообретенным заоблачным собратьям, взмывающим в поднебесье откуда-то из деревни по ту сторону перелеска. Свист зарядов сливается с восхищенными вздохами, срывающимися с заново раскрашенных пламенными лучами лепестков. Серафим с благоговением любуется внезапным цветистым представлением. Родион, не отрывая взгляда от неба, медленно подходит ближе. — Оказывается, и ты не лишен чувства прекрасного. — Я тот еще эстет, знаешь ли. Согласился ведь, что я красивый… — Вот, — Родион протягивает маленький букет свежих полевых цветов, — с днем рождения. Серафим скептически хмурится. — Ты, знаешь, немного просчитался, — подозрительно разглядывает он голубые бутоны. — А я и не тебя поздравляю, — с убийственно серьезным видом поясняет Родион. — Просто раз уж посреди ночи запускают салюты, значит, у кого-то праздник. Мы на нем косвенно поприсутствовали, а потому должны хотя бы поздравить именинника. Смотрит прямо в глаза, так и держа в ладони охапку тонких стебельков, сверху вниз, загораживая отблески последних искр огненных взрывов и заходящего солнца. Его тень падает на лицо Серафима, закусившего губу от усердия — он едва сдерживает хохот. — Ты… — Парень закрывает лицо руками, его плечи мелко вздрагивают, и кажется, будто с них соскальзывает накопившееся за последние месяцы чудовищно тяжелое нечто. Не сдержался. — Лучше бы ты был скучным… чем шутил такие шутки… Он уже во всю заливается смехом, выхватывая куцый букетик и держась второй рукой за голову. — Родион… — стонет сквозь смех он. — Да? — все так же нарочито невозмутимо отзывается второй. — Сегодня девятое мая. Промозглая ночная прохлада опускается на землю последним отголоском апреля. Остывшая платформа встречает припозднившихся пассажиров нежданным маяком в открытом океане. — Вот интересно. Девушкам дарят цветы под оттенок глаз… А что ж дарить таким зеленоглазым созданиям, как ты? — Родион закидывает палку в кусты и неторопливо поднимается по ступеням. — Подорожники, — фыркает тот, рассеянно обдирая лепестки с букета. — Нет, это все-таки моя прерогатива. Тогда траву — удобно и дешево... Скамья на станции неприятно холодит кожу и заставляет зябко поежиться, но оба быстро привыкают. — Нос замерз, — скучающе сообщает Серафим и натягивает капюшон. Родион будто в шутку тянется в этом убедиться, но опускает руку, когда видит, как парень напрягся. Напрягся — но не отстранился. — Так все-таки как часто электрички ходят? — Раз… раз в час, — настороженно хмыкает Серафим, пробуждаясь от сонной задумчивости. — Не знаю, обычно больше получаса не жду. — В таком месте даже ожидание не гнетет… Собеседник замолкает, прячет руки в карманы. В воздухе густеют пурпурные сумерки, а потемневшие волны высокой травы, прорезанные свежей тропинкой, как никогда напоминают настоящее море. И не скажешь точно, шумят в полумраке мерно покачивающиеся цветки или долгожданный поезд. — Я, — вдруг подает голос Серафим, — я, кажется, всю жизнь только и делал, что ждал. В сознании всплывает первая неделя, вдохнувшая в замкнувшийся на одном человеке мир пустоту — полную еще ожидания. Бесконечные сутки, проведенные у порога, когда каждый звук отдавался эхом щелкнувшего замка, и каждый день мог стать тем самым, когда она вернется домой. — А сейчас? — севшим под вечер голосом уточняет Родион. Серафим отворачивается, скользит взглядом по затертому расписанию на столбе, вдоль залитой бликами ограничительной разметки на платформе… Все-таки поезд. — Почему ты?.. — роняет невпопад. — Что? — С другой стороны, — придвигается ближе, — почему нет? Действительно, почему бы… и нет? Родион непонимающе бегает глазами по уходящему в густую тень лицу. Кудри вспыхивают золотой короной — обманчиво сверкающим нимбом под приближающимися огнями электрички, непослушные локоны быстро наливаются светом. Он сдается искусственно воссозданному образу и подается вперед, обратившись в слух. — Ты неглупый, — чуть дрогнув, опускает ладонь на чужой локоть. — Серафим. — …Смешной, — замерев на мгновение, проводит второй рукой по предплечью. — Постой. — …Интересный… — поднимает глаза от груди куда-то к уху. — Ты хочешь забыть все свои прошлые связи, не так ли? В голове гудит и беснуется рой мыслей и ощущений. Все вокруг гудит тоже. Родион в ужасе. — Откуда? — хрипит он. — У твоего верного друга, — делает несколько торопливых вдохов, растягивает губы, — язык без костей… Оставить в прошлом неудачные отношения, что-то в этом духе?.. Так почему, собственно, ты? — Невидящим взглядом оглядывается на тормозящий у платформы поезд. — Может, как раз потому, что я нужен тебе так же, как и ты мне? И что-то мне подсказывает… что ты совсем скоро перестанешь вспоминать свою… кем бы она ни… Звон пощечины оглушает похлеще недавних взрывов фейерверков. — Поумерь свою мнительность. — Родион отвешивает резкую точку в конце каждого слова. Резко поднимается с места и стремительно влетает в вагон. Кажется, будто на платформе еще слышны его тяжелые широкие шаги, пока он пробирается в хвост поезда. Когда тот трогается и проезжает платформу, он все еще продолжает двигаться к последнему вагону, с глухой решимостью смотря прямо перед собой, и можно подумать, будто он идет навстречу Серафиму. Но он знает, что это совсем не так. На лице Серафима та улыбка, которой так боится Любовь. Улыбка, опаленная чужой ладонью — на пару с разочарованным вздохом. Шум колес сливается с шелестом моря; он делает несколько длинных шагов вдоль разметки и легко спрыгивает вниз. На отгорающем небе белыми крапинками мухомора вспыхивают стайки звезд. Когда счет оставленных позади шпал доходит до двадцати, он достает зажигалку. Рыжий огонек гоняет по щекам черные тени, и Серафим не замечает, что вместо кончика сигареты подпаливает прядь волос.