Не бегством — но панацеей

— Как из ведра, — тихо констатирует Любовь. — Однако, — подтверждает ее неоспоримые наблюдения Тима. Глухая стена дождя оставляет простор фантазии: за рваной завесой ряды домов будто плывут — покорными пленниками, на спущенных парусах, — следуя примеру уже затонувших дорог. Мерный шелест дождевых капель окутывает сердце уютными волнами серого шума, укрывает от лишних колебаний неумолчного разума. Сквозь нежную песнь погоды едва доносится извечный шепот Невы. Родион, Арс и Серафим что-то лениво обсуждают у входа в бар, причем последний старательно выдыхает клубы сигаретного дыма в прямо противоположном от Родиона направлении, отклоняясь в сторону и почему-то избегая смотреть ему в глаза. Любовь видит, как приоткрываются их рты, как губы обнажают белые зубы, но несмотря на небольшое расстояние между ними не может разобрать ни единого слова. Мир вокруг нее погрузился в радиопомехи. — Все будто в тумане, — шепчет она. Тима, с мягкой улыбкой наблюдающий за ее потугами сфокусировать взгляд хотя бы на собственной ладони, подходит ближе и вдруг водружает на веснушчатый нос свои очки. — Лучше? — Только хуже стало, — смеется девушка и придерживает очки за дужки. — И ты так живешь? Тимофей красноречиво разводит руками, тоже не удерживаясь от смешка, и его ладонь попадает под струю дождя, выглянув из-под спасительного карниза. От неожиданности он испуганно прижимает ее к груди, но быстро спохватывается и снова смеется. — Придется такси заказывать. — Он подставляет нос под протянутые Любовью очки и, поправив их большим пальцем, достает телефон. Спустя минуту он обреченно выдыхает, убирает его в куртку, но затем в срочном порядке пересматривает свои жизненные приоритеты, после чего перемещает телефон в карман джинсов, снимает куртку и укутывает в нее Любовь. — Кажется, у них нет свободных машин. Это с таким размахом сейчас школьники отмечают выпускные? Майские праздники-то давно позади. Девушка благодарно натягивает куртку на плечи. Задумчиво проводит пальцем по молнии — корявой веткой по шпалам-прутьям-батареям, сонные бабочки в банке — и отворачивается. — А мы, знаешь, совсем недалеко живем. Всего пара кварталов… — Она краешком глаза ловит внимательный взгляд Тима и нарочито непринужденно продолжает: — Раз такое дело, может, вам всем стоило бы, ну, заглянуть к нам… — Звучит здорово, — осторожно откликается он, тоже пряча лицо в тени. — Дождались бы там такси… — Только нужно уточнить у Серафима, — добавляет девушка и, закусив губу, оглядывается. Брат мгновенно улавливает устремленное на него терпким концентратом внимание, смеряет пару нечитаемым взглядом и, оттолкнувшись от стены, подходит к ним. — Таксиста заказывали? Я в подарок! — Парень затягивается, вытягивает ногу вперед и ловит носком ботинка несколько капель. Любовь прочищает горло, но он останавливает ее кивком головы. — Да у тебя все на лбу написано. Помашите Сене лапкой и пойдемте уж. — Прикупил квартиру в пяти минутах от бара, но в получасе езды до работы! А ты хитер, — шутит Тимофей, ероша потемневшие от влаги волосы. Прихожая заполняется мокрой обувью, пока Любовь выискивает золотые запасы тапок и шерстяных носков. — С моими сбережениями выбор был не слишком велик, — поясняет Серафим и бросает обиженный взгляд на подведший в решительный момент зонт. — Да и работать в лавке я начал только пару месяцев назад. — Удивительно, как тебе при таком раскладе удалось выбить квартиру на десятом этаже возле набережной, — присоединяется Родион. — Любавушка любит жить повыше, — коротко усмехается он — чашка горячего чая после тяжелого дня, поправить одеяло глубокой ночью — и исчезает в кухне, откуда вскоре доносится его голос: — Эй, чего у двери топчитесь? Кухня встречает гостей быстро вскипевшим чайником и разномастными стульями, чуть ли не впервые за последний год покинувшими балкон. — Градус, конечно, понижать нельзя, но ничего кроме чая или кофе, к сожалению, предложить не можем. — Серафим миролюбивым «кыш-кыш» отгоняет сестру от шкафа и достает кружки, до которых девушка безрезультатно силилась дотянуться. — Повезло, что завтра у всех нас законный выходной! — Тима расставляет стулья вокруг столика, пока хозяин перенимает инициативу по готовке чая. По окну, исписанному сверкающими нитями воды, изредка проскальзывают искорки от проезжающих где-то внизу автомобилей, как бесшумные всполохи молний в грозу; тем временем стрелки на часах, эти познавшие мастерство скрытности тайные агенты, обе приближаются к полуночи, никем не замеченные. А в остывших кружках, еще недавно наполненных до краев, вскоре уже можно разглядеть дно. — Объявляю перекур, — заявляет Серафим, протяжно потягиваясь на стуле и зевая. — Лично я на балкон. — Я тоже! — вклинивается Тима, выбираясь из-за стола. — Ты же не куришь… — Разом поникшая Любовь проводит вдоль его рукава кончиком пальца. — В этот раз я вовсе не против твоей компании, — хитро хмыкает Серафим уже с порога кухни. Видно, сразу смекнул, с какой целью недавний знакомый на самом деле его преследует. — А ты пока можешь провести мне небольшую экскурсию, — дружелюбно предлагает Родион, выловив из остатков чая размякший лимон. Любой предмет мебели в квартире способен подтвердить, что каждый ее квадратный метр подвержен испытанию нерушимым циклом: Серафим играючи приглашает в комнаты легкий хаос, а Любовь старательно занимается его устранением. Так весь интерьер находится в состоянии «очаровательной неряшливости», свойственной в некоторой степени как брату, так и сестре: сваленные в креслах пледы и покрывала кажутся неотъемлемой их частью, карабкающиеся из горшков и рассыпающие по подоконникам землю цветы отлично вписываются в атмосферу, пестрые чашки уютно красуются чуть ли не с каждой горизонтальной поверхности. — Есть у Серафима привычка, — делится Любовь, — во время разговора по телефону шататься по дому с чашкой кофе и забывать ее на первом же столе. Приходится собирать после него такой вот урожай, — смеется, прикрывая рот ладошкой. — Иногда я специально возвращаю их к раковине именно в тот день, когда наступает его очередь мыть посуду. Он ворчит, но долг свой исправно выполняет. — Ты тоже не промах, но я все равно не представляю, как вы вместе уживаетесь, — фыркает Родион в чашку, не стесняясь в шутку посплетничать, оставшись с Любовью наедине. — А на пианино ты играешь? Девушка прослеживает направленный на музыкальный инструмент взгляд зеленых глаз и отвечает не сразу. — Когда-то играла, да. Моя мать — потомственная пианистка, сам понимаешь, что это значит для ребенка. Она с детства пыталась вылепить из меня музыканта. — Любовь подходит ближе и проводит кончиками пальцев по едва заметному слою пыли на крышке, скрывающей давно скучающие без дела клавиши. — Но я всегда была против. То ли просто душа не лежит, то ли, ну… — Снова вздыхает. — После того, как в семье появился Серафим, неудовлетворенность родителей мной стала еще более… откровенной, что ли. Я и сама всегда была согласна с их мнением о нем, но нельзя же так… — Ты попала в пресловутую ситуацию, когда тот самый «сын маминой подруги» оказался твоим лучшим другом, — предполагает Родион, накручивая на палец длинную русую прядь. — Верно, тогда… тогда он был для меня даже чем-то большим. И чем сильнее я восхищалась им, тем очевиднее проглядывала непреодолимая пропасть между нами. — Она опускает глаза и задумчиво замолкает, но затем вдруг словно пробуждается ото сна: — Ой, прости! Не хотела тебя грузить. Так долго держала все в себе, что не сдержалась, стоило пару бокалов выпить в компании, — осторожно улыбается, но стоит собеседнику кивком головы убедить ее, что он вовсе не против ее откровений, продолжает: — В общем, из какого-то детского бунтарства я вечно противилась воле старших, мечтала найти свое место в медицине, потом еще и сбежала, еще даже школу не окончив. Так стыдно теперь, ты бы знал… В итоге мама согласилась смириться со скорым вылуплением обоих детей, и одним из условий стало это пианино. Якобы Серафиму следовало заставлять меня заниматься… — Восхищаюсь твоей силой духа. Но ни за что не поверю, что он не преуспел в этом. — Как будто ему своих дел мало было, — отмахивается девушка, приподнимает крышку и озвучивает первый вспомнившийся аккорд. — А ты играть умеешь? — Я-то больше по гитарам, — отвечает Родион и ласково гладит черно-белые клавиши, по которым, оказывается, успел соскучиться. Пальцы сами собой — что-то внутри отзывается погашенной липовым медом содой — наигрывают незатейливую мелодию. — Тучкой маленькой обернусь… — Любовь мигом признает знакомую песню. — Над твоим крохотным домиком… Разрыдаюсь косым… дождем… — безошибочно попадает она в каждую ноту нежным высоким голосом и присоединяется к Родиону, добавляя на пианино бас. Парень в замешательстве замирает, позволяя ей доиграть последнюю строчку: — Знаешь, я так соскучился… — У тебя восхитительный голос, — серьезно произносит он, высвободившись от оков чарующей мелодии и мурашек. — Правда? А Серафим терпеть не может моего пения, — смущенно хихикает Любовь. — Мне и самой петь нравится, но здесь одной побыть удается редко. — Ничего, есть у меня подозрения, что теперь его чаще не будет дома, — бездумно наигрывая нотки куплета замечает Родион и удивленно хмурится, когда она поджимает губы. — Знаешь, честно говоря, как раз этого я и боялась. Вы быстро… сблизились. — Любовь неосознанно понижает голос, старательно подбирая слова, неуловимо выскальзывающие из ладоней. Родион оторопело наблюдает за дрожащей растушевкой тени от ресниц на порозовевшей после насыщенного вечера щеке; ее глаза блестят. — Мне стоило раньше тебя предостеречь. Серафим, он ведь такой… Ему пришлось пройти через нечто, подробностей чего не знаю даже я, из-за чего он стал немного другим. И нередко случается так, что он сильно вредит людям, которые подбираются к нему слишком близко. Родион, не совсем понимая суть монолога, хочет вмешаться, не то для того, чтобы убедить ее в своей компетентности, не то для выяснения подробных деталей «особенностей» брата, однако она быстро прерывает его: — Но несмотря на это я все-таки рада, — воодушевленно заявляет Любовь и берет чужие ладони в свои, — я рада, что вы хорошо друг на друга влияете! Это не так заметно, но он постепенно становится другим. Точнее, наверное, прежним, понимаешь? Ты меняешь его в лучшую сторону. И сам — только посмотри на себя теперь! Даже не представляю, как тебе это удается. Родион удрученно разглядывает чужие руки, пораженный тем, как выглядит ситуация со стороны Любови, и способен лишь смущенно мяться, зная, что никогда не расскажет ей о своих необычных методах. — Я тоже… — Того и гляди, станет таким же, как в школьные годы. А может, у тебя даже получится исцелить его, если он подлатает твои раны… — Не преувеличивай. — Он осторожно вытягивает свои пальцы. — Нельзя предсказать, чем все это обернется. — Что «все»? — Все это, — повторяет Родион спохватившись, неопределенно проводит рукой в воздухе и вздыхает, — неважно. Но я рад, что… что ты рада. Уверен, что ты заслужила свое личное счастье как минимум за то, как все эти годы пеклась о… — Муж в Тверь, жена в дверь? — Серафим неожиданно возникает на пороге в сопровождении призрака дождевой свежести и подозрительно подавленного Тимы. Младший выглядит так, будто только что сытно поужинал; старший — так, будто ужином оказался он сам. — У меня еще осталось достаточно самоуважения, чтобы не обзаводиться вредными привычками, — отшучивается Родион, освобождая Любовь от необходимости отвечать самой. — Ну-ну, ладно, на этот раз не будем принимать во внимание твою зависимость от молока и подорожников. — Ох, точно, — чуть не заикаясь, оживает Тима и выныривает из тени хозяина дома. — Родь, тебе ведь нужно было про запас их накупить, помнишь? Мало ли, задержимся еще, а то завтра времени не будет. Серафим выпрямляется на своем посту у дверного наличника. — Где это вы задерживаться собрались? — В Москве, — непринужденно отзывается Тимофей и, удивленно заглядывая в округлившиеся травянистые глаза, хмурится: — Тебе разве Родион не сказал? Да и Любовь знала. — Какой Москве… — слетает с губ едва различимый шепот. — И ты знала? — Он делает резкий шаг в комнату, но тут же одергивает себя. — Нет, что важнее… — Серафим, за долю секунды ухвативший за хвост ускользнувшее было прочь самообладание, поднимает глаза на Родиона; но тот преувеличенно заинтересованно углубился в изучение пылящихся на верхней крышке листков с нотами и старательно делает вид, будто не имеет непосредственного отношения к происходящему. Вдох. — Что-то не так? — осторожно уточняет Тима. Выдох. — Все просто замечательно, Тимоша, — живо отвечает Серафим и разворачивается так, чтобы косяк двери проходил точно вдоль позвоночника — дуло пистолета, дернись только, останешься с бездной вместо сердца, — складывая руки на груди. — Просто не ожидал услышать от тебя аж две важные новости за день. Но, как говорится, даже сломанные часы дважды в сутки бывают правы. — Он выжидает паузу, достаточную для того, чтобы остальным пришло в голову задать пару вопросов, но слишком короткую для того, чтобы хоть кто-то успел эти вопросы озвучить. — Может, теперь вы соизволите посвятить меня в детали своих планов? Серафим смотрит прямо на Родиона, выжидающе, требовательно, что подтверждают насмешливый тон и вальяжная поза, — разочарованно и испуганно, о чем говорят глаза. Там, на пряном зеленеющем поле, отплясывает свой дьявольский танец тревога. Родион молча перелистывает страницу. — В прошлом году Родя спроектировал роскошный отель для… не буду забивать тебе голову лишними названиями, но подвиг он совершил ого-го какой! — вновь призвав незримого демона энтузиазма, начал Тимофей. — И теперь, после подписания миллиардов контрактов и завершения строительства, все причастные к созданию этого архитектурного шедевра должны поприсутствовать на его презентации! — Я занимался только проектировкой. Да я даже на рабочем месте толком никогда не был, — робко возражает музыкант. — Забудь, твое рабочее место — лист бумаги! И карандаш, и калькулятор, и справочник по механике, что ты там используешь при черчении… Неважно, нечего прибедняться. — Так, и? — Серафим не переводит глаз; Родион ловит его взгляд, чувствуя, как перехватывает дыхание — лезвием длинных ресниц по шее, — открывает было рот, но его опережают: — Что? А, мы приедем обратно дня через четыре… пять. Сам понимаешь, столичная черная дыра так сразу не отпустит. Но не волнуйся, с пустыми руками не вернемся, — подмигивает Тима стушевавшейся Любови, оттенок лица которой еще с возращения брата близится к цвету большей части клавиш пианино. — И жить вы в собственноручно возведенном отеле будете? — Нет, — подает голос Родион. — Вдвоем? — Да. — Вот как. Взгляды двух пар зеленых глаз теряются где-то на уровне моря. Хочется сказать так много, хочется спросить и ответить, и светлые тонкие брови неумолимо-болезненно рвутся к переносице, пока затертые струнами пальцы бесцельно перебирают пестрящие звуками листки. — Отличная возможность отдохнуть от нас как следует, верно? Родион осознает, что совсем позабыл про необходимость дышать с последней произнесенной фразы, и непроизвольно делает судорожный вздох. Координатор понимает, что наступила его очередь, и собирается в полной мере оправдать свою должность. — Ну, никто не умрет из-за пары дней разлуки. Сегодня мы вообще на неделю вперед наобщались, правда? — примирительно улыбается он, все еще плохо сознавая первопричину укутавшей всех троих тени. — Да и, к тому же, — он заметно теряется от молчания, ставшего ему ответом, — нам всем есть… что обдумать, — неуверенно заканчивает он, запинаясь так, будто боится каждого своего слова. — Ты как никогда прав, — подтверждает Родион. — Воистину как никогда, — фыркнув, добавляет Серафим. Тимофей неловко потирает шею и, отчаявшись поддерживать дальнейшие разговоры, проверяет приложение для вызова такси. «Если ты посмеешь причинить ей боль, я убью тебя на месте», — услышал он несколько минут назад, на что ответил просто: «Шутишь! Если я посмею причинить ей боль, то убью себя сам!» Полминуты спустя он, как ни в чем не бывало, торжественно возвещает, что свободные машины наконец появились, вызовом одной из которых он готов заняться прямо сейчас. — Даже странно, как нам не приходило в голову просто попросить у вас зонт и дойти до метро пешком! — дивится координатор, завязывая успевшие высохнуть в серые колючки шнурки. — Приходило, — произнес Родион. На непонимающее «в плане?» он прикрывает глаза и быстро качает головой, как делают, когда обещают объяснить что-то чуть позже. Понятное дело, такой жест — лишь способ дать ложную надежду и выждать, пока собеседник забудет предмет разговора, чтобы больше никогда его не касаться. И Тимофей, к сожалению, всякий раз попадается на эту уловку, даже не планируя выносить урока из своих промахов, чем беззастенчиво пользуется его друг. — Я провожу, — тоже тянется к обуви Серафим. — Что ты, не стоит. Родион резко делает шаг вперед и тянется за курткой, отрезая ему путь и вынуждая отступить. Серафим сжимает губы и оставляет уходящих гостей на попечение сестры. Не оборачиваясь, спиной чувствует на себе пронзительный взгляд зеленых глаз, но не может определить их оттенка. И знает, что не смог бы, даже заглянув в них, а потому молча исчезает за поворотом коридора. Дождь не прекращается до следующего утра. — И зонтик лишний возьми, вдруг они забудут, с них станется, — суетится Любовь, заворачивая в фольгу очередную порцию аппетитно пахнущих кулинарных изысков. — Нет, это сверху положи, а то раздавишь по пути. Серафим закатывает глаза, но молчит, распутывая наушники, пока сестра упорядочивает пожитки в пакете, что висит на сгибе его локтя. Все так же не произнеся ни слова, он прощается парой взмахов ладонью и затворяет за собой входную дверь. Музыка громче, глаза закрыты… Парень откидывается на мягкую кожаную обивку. Это будет сложный день. Сложнее, чем вчера, хотя и явно проще, чем завтрашний, и только этот факт, кажется, дает ему достаточно сил на то, чтобы оттолкнуться от стены и больше по инерции, чем по собственному осознанному желанию, устремиться к лестнице. В его голове черными тучами, зловещими воронами, мрачными кошками клубятся-вьются-скребутся вопросы — вовсе не те, что стоило бы заранее обдумать и сформулировать ради произведения желаемого эффекта и получения необходимого результата. К счастью, путь до вокзала не занимает много времени, и вскоре все неразрешимые загадки личного характера сменяются банальными «что-где-когда», а самое главное — «как»: как отыскать нужных людей в извечной толпе. К еще большему счастью, эту толпу прорезает мелкий дождик, отбивший у случайных прохожих желание задерживаться на лишнюю секунду под бесцветным небом и подгоняющий их на пути к метро. И тогда он наконец видит его. Посеребренный россыпью дождевых капель, высокий и тонкий, он кажется последней березкой леса, который бесчувственные лесорубы, испугавшиеся надвигающейся грозы, спешно покинули, побросав топоры. А один оставили прямо в коре, не выдернули из кровоточащей соком раны. Он, спрятав ладони в карманах легкого пальто, задумчиво поворачивается из стороны в сторону, где-то на клеточном уровне находя, что было бы слишком нелепо неподвижно замереть на месте, а потому все мышцы его тела в немом сговоре дополняют образ мягко качающегося на ветру перемен деревца. — Привет, — просто говорит он. — Привет. — Выглядишь… непривычно. — Зато ты — отлично. В самый раз для типичного столичного жителя. Чтобы идеально слиться с окружением и как следует обжиться в Москве. Не забывай позванивать мамочке. Родион, несколько ошарашенный ядовитым тоном, кривит губы: — Теперь-то я наконец записал ее телефон, — не удерживается он, но тут же, не позволяя собеседнику «дать сдачи», пресекает серьезно: — Фим, прекрати. Уеду на полнедельки, ничего с тобой не случится. Взрослые люди, а играем в детский сад какой-то. — И вздрагивает, когда в руки пихают бумажный пакет. — Тетя Люба тебе на дорожку пирожков завернула, покушаете по пути с Тимошей, — не сменяя тона, негромко произносит Серафим, провожая бесцветным взглядом прохожих. — И зонтик, чтоб вы не намокли, и пледик, чтобы не замерзли. По одной штуке на пару. Все равно ведь на одной кровати спать будете. — Серьезно? — устало вздыхают в ответ. — Ты ревнуешь, только и всего? — Нет. Дождь методично усиливается. Родион протягивает свободную руку и цепляет пальцами капюшон чужой куртки, подтягивая его вверх; Серафим, не отстраняясь, лишь перехватывает ткань с другой стороны и резко дергает на голову. — Просто обидно, — добавляет он. Замолкает, незаинтересованно разглядывая грязные лужи, изрешеченные серебряными пулями, что штампуются на небесах на той же наковальне, где двадцать один год назад был допущен едва различимый брак при ковке хваленого характера парня. И явно ждет уточняющего вопроса; Родион уступает. — Почему? Его напускная невозмутимость по швам трескается, и это, он уверен, написано у него на лбу красным фломастером и обведено дважды. Чуть выше, прямо над головой, пылает ослепительным неоном вывеска, наглядно демонстрирующая минутную слабость проплывающим мимо очевидцам. — Знаешь, когда дикие фиалки были сорняками-паразитами, они пышно цвели на любом грунте… без всяких удобрений и систематических поливов. Но стоило человеку превратить их в анютины глазки, как от их неприхотливости и следа не осталось. Серафим слишком поздно понимает, что такая метафора передает вовсе не то значение, которое он в нее закладывал, — что для музыканта эти цветы, вероятно, приобрели иной сакральный смысл задолго до того, как сам он прочитал о методах правильного ухода за ними. — Хорошо, что у тебя нет с ними ничего общего, — как и ожидалось, отрезает Родион; он чувствует, как чужие стебли покушаются на его территорию, но не подозревает, что глубоко под землей они давно захватили каждый сантиметр почвы. — Это пока. И снова промахивается с подтекстом. — На что ты?.. Цыкает, не позволяя себе поддаться на несуществующую вовсе провокацию, борется с неожиданной злобой, приливом ревностной и прогнившей за тот год любви, безоговорочно появляющейся на малейшую крупицу едкого катализатора, въедающегося в открытую рану, что не вылечить временем. Сжимает зубы, углядев между строк нечто большее, чем вычурная угроза, жестокий удар или мольба. — Вот ведь… Зачем раздувать из этого такую драму? Боже… Мы ведь все равно… п-просто используем друг друга. Последние слова — как странно — задели самого Родиона. Совсем, совсем не это ему хотелось сказать, и он, ошеломленный своим же выводом, испуганно хмурится, не решаясь — нет, совсем позабыв поднять глаза и дождаться реакции, не в силах дать какое-либо подтверждение или же опровержение того, что неведомым образом сорвалось с губ. Но мгновение спустя он догадывается, что нет нужды надеяться услышать ответ, если можно прочитать его без слов. Серафим на глазах разваливается по частям. — Ах, вот как. Конечно, так и есть. — Он рассеянно откидывает посеревшие от влаги волосы и горько смеется. Дыхание его сбивается от мучительного чувства, будто где-то под ребрами схлопнулась целая вселенная. — Только почему ты все это время боялся рассказать мне о своем отъезде? Родион делает глубокий вдох, не разжимая губ, глубокий выдох, еще один вдох: — Я знал, что ты будешь против, и не хотел, чтобы… Или не знал… не знаю. Послушай… — Он тянется к чужому лицу, к непослушной мокрой прядке, вновь скользнувшей на лоб, тянется мягко и осторожно, однако движения выходят почему-то дерганными. Серафим хлестким ударом отчеркивает все его попытки установить хотя бы физический контакт. — Не трогай меня! — взвивается он. На искаженном лице отражаются ответы на неозвученные вопросы. — Я… — Да постой, хорошо, не буду, стой, это… Родион мрачно замолкает, заметив, что его уже не слушают. Серафим смотрит в экран тревожно запищавшего двумя секундами ранее телефона, причем выглядит при этом так, словно только что на его глазах нажали большую красную кнопку: последствий еще будто бы и не наблюдается, но факт их появления неоспорим. И губы его дрожат явно не только из-за последнего разговора. — Эй. — Мне нужно идти, — вдруг негромко сообщает парень, проглатывая страх. — Я пойду, — повторяет он, судорожно переключая скорости на коробке передач прямо на повороте. — Мне… Пока, — разворачивается и спешит к оставленной неподалеку машине. Оставляя промокшего Родиона без возможности попрощаться с ним хотя бы банальным «прости».