Не бегством — но панацеей

Любое неосторожное движение отзывалось километровыми проклятиями со стороны бесчисленных синяков по всему телу. Больно было настолько, что ныла каждая косточка тела и кружилась голова, настолько, что снова вскипала нахальным огнем кровь, призывая вновь ринуться в драку и как следует отомстить за каждый опухший кровавыми гематомами сантиметр кожи. Не своей — Серафим сидел рядом, скрестив ноги на жухлой траве, и сосредоточенно наматывал бинт на разбитые костяшки. Тонкие кровавые жилки, что просачивались через слои марли, выглядели на холодно-бледном фоне столь дико, что завораживали даже привыкшего, казалось бы, к подобным памятникам абстракционизму еще-не-Арса. Он, плененный игрой контраста, не смел оторвать взгляда от этой картины и очарованно наблюдал за размеренными движениями чужих рук; за тем, как ткань, такая же белая, как исчезающая под ней кожа, маскировала едва различимой сеткой извилистые царапины, будто снежная лавина, проглатывала искрящую пронзительно-сочным алым цветом жизнь, вновь и вновь выкарабкивавшуюся из ледяных завалов, вновь и вновь оказывавшуюся погребенной заживо. Пока не поймал лицом рулон марли. — Ты ждешь, пока они вернутся? — иронично изогнулась светлая бровь. — Они не вернутся, ты же знаешь, — возразил Арсений, разматывая марлю и принимаясь за собственные раны. — Знаю, просто не придумал, как тебя еще подогнать можно было. Кушать охота. Арсений не сдержал смешка, дивясь непосредственности друга. Он всегда был таким: после масштабного выяснения отношений с неприятелями стенкой на стенку жаловался на голод или неинтересную домашку, отпускал оскорбительные на первый взгляд замечания в адрес учителей и как ни в чем не бывало в последний момент переводил их в лестную шутку, выводил из себя девушек и все равно оставался в центре внимания. «Не искал одобрения — но выпендривался заумными формулировками», — добавил про себя парень. Даже сейчас, демонстративно зевающий, но до сих пор нервно подрагивающий после драки, он ощущался кем-то невыносимо близким и далеким одновременно — кем-то способным изменить мир. Если бы только не душившие его цепи. Цепи, связавшие его по рукам и ногам и удерживавшие на одном уровне с другими людьми. — Если бы не твоя прихоть, сидели бы сейчас уже и грызли паляницу, — без тени укоризны заметил старший. — Неужели тебе просто кулаки почесать приспичило? — Рад, что ты спросил, мой проницательный друг! Ведь не все оказывается простой прихотью, пусть даже и кажется таковой… — с одухотворенным видом продекларировал Серафим, завязывая бантик на протянутой перебинтованной руке Арса. — Так ты будешь перед остальными оправдываться, а со мной придется побыть откровенным. — Своим вопросом ты как раз прошел последнюю проверку, а я получил необходимое подтверждение жизнеспособности своей идеи! — довольно объявили в ответ. — Ой, нет, не последнюю. Купи покушать, тогда поговорим. А то я опять все Любавке отдал… Им редко так везло: свежий, еще не успевший остыть хлеб с румяной корочкой плавился на языке, вызывал дрожь удовольствия и окрашивал мир новыми теплыми красками. Оба с голодным блеском в глазах впивались зубами в нежную податливую мякоть и уже предвкушали приятное чувство удовлетворенной сытости. — И все-таки, — нетерпеливо (и довольно невнятно) начал Арсений, пользуясь тем, что друг набил рот хлебом и не сможет его перебить, — это было не наше дело. Не дело «Рецидива». Какие такие высокие цели заставили тебя влететь в чужую драку? — И снова правильный вопрос… — Серафим млел от аромата свежей булки настолько, что вынужден был укутать ее в пакет на время своего монолога. — С твоей помощью я заложил фундамент реализации… грандиозного плана!.. Он увлеченно, но при этом не теряя нарочито карикатурной пафосности выражений, излагал суть своей идеи, пока верный слушатель, планомерно одерживавший победу над голодом, не начал поглядывать и в сторону чужого ужина. Он с такой же патетичностью, с какой делился сюжетами взволновавших его книг, рассказывал, как Арсений, на правах его заместителя в «Рецидиве», организует восстание против самого Серафима под предлогом некомпетентности последнего и предаст его анафеме; как изгнанник, воспользовавшись своей репутацией и недавней симпатией «Полуночников», которым он сегодня оказал услугу («Враг моего врага — мой друг, правда?»), вступит в их ряды и, пользуясь связями да безвредными хитростями, займет там высокий пост; как впоследствии примет прощение старого друга и объединит две группировки, преумножив их могущество. — И потом!.. А, ну, собственно, это все, — закончил Серафим, вновь разворачивая паляницу. — Я открыт для вопросов-предложений-пожеланий. — Ты же и сам понимаешь, едва ли это прокатит. — Нет, не понимаю. Но если вдруг что-то пойдет не так — у меня останешься ты, правда? — Ага, тогда нам нужен план отступления, — потер шею Арс, старательно игнорируя лукавый взгляд Серафима. — К счастью, у меня как раз один завалялся… — Совсем головой не думаешь? — Я-то как раз думаю, просто до тебя долго доходит. — Конечно, пока от уровня такой полторашки долетят хоть полтора слова, солнце уже за гаражи закатится. — Так вот почему у тебя мозг атрофировался: кислорода-то на высоте не хватает. — А ты попрыгай, попробуй местный воздух, ты ведь с детства в прыжках практикуешься. Два десятка круглых глаз завороженно наблюдали за импровизированным судом их главаря. Наспех выдуманные, а потому столь нелепые оскорбления сыпались как от обвинителя, так и со стороны подсудимого, и эта перестрелка, казалось, могла продолжаться вечно. Но стоило заместителю затронуть тему прошлого, как Серафим, не выдержав, прыснул со смеху, после чего захохотал от комичности происходящего и Арсений. Театральное представление было полностью и бесповоротно сорвано: остальные соучастники суда, раскусив наконец плохую игру и поставив под сомнение актерские навыки обоих, дежурно захихикали, больше за компанию или из вежливости, чем на самом деле понимая суть ситуации… — Ладно, с меня паляница. — Не-а, две. — С чего бы? — Одна за ту, которой я угостил тебя вчера, а вторая — за то, что я все-таки оказался прав. — А третья — за самоотверженность на роли обвинителя! — великодушно согласился тот, кто засмеялся первым. И Арсений до сих пор гадает, не был ли этот смех его хваленым «планом отступления»…