Не бегством — но панацеей

Их первая встреча произошла тогда, когда Арсений был еще просто Сеней, а ни о каком Арсе и речи не было. Он учился в десятом классе — зависший меж двух огней основных государственных экзаменов, твердо решивший за последний свободный школьный год напитаться всеми вкусами быстро ускользающей из пальцев юности, влюбившийся полностью и бесповоротно — в который раз. Кажется, будто еще в глубоком детстве он определился со своим типажом; вернее, типаж определился с ним, ведь вкус, к сожалению, не выбирают. Давняя подруга, с которой он ел из одной тарелки и доламывал одни качели, покинула город, когда мальчик поступил в среднюю школу, оставив после себя груз неясных и оттого невысказанных чувств, тонну фотографий, самодельную фенечку и быстро улетучившийся аромат зимних розовых яблок. И выжженное пламенем первой невинной любви клеймо образа идеального человека, которого он хотел бы видеть рядом до конца своих дней. Он признался через несколько уроков после того, как подсознательно спутал незнакомку с растворившейся в прошлом подругой: те же длинные русые волосы, глубокие темные глаза, острый подбородок, вздернутый нос — и запах яблок. И она, казалось ему, почти готова была согласиться, если бы не одно неприятное обстоятельство — кое-кто уже положил на нее глаз. Исключительно ревнивый кое-кто. В солнечный, теплый и в целом замечательный день этот кто-то наглядно объяснил Арсению, в чем заключаются его права и на что он претендовать не смеет. И пообещал обязательно вернуться не один, ведь, оказывается, давно уже точит на него зуб. Арсений знал это и вопреки своим привычкам не сопротивлялся — все равно ведь получил отказ. А на следующий день по заигравшему новыми красками лицу соперника узнал, что очередной кто-то за него отомстил. Для Серафима восьмой класс был первым в новой школе, а потому он с самого переезда старался не подорвать еще не появившуюся даже репутацию. Ведь больше, чем оказаться изгоем, он боялся остаться в одиночестве — незамеченным. Но в тот день все как-то не задалось: и погода не желала уважить его необходимость ходить в одежде с длинными рукавами, и учитель по физкультуре каким-то образом не попал под влияние его обаяния, и подходящей краски для волос не оказалось в ближайшем магазине. Так еще и злополучный обед остался дома, из-за чего настроение изголодавшегося школьника стремительно летело влево по координатной прямой. Давненько с ним такого не было — должно быть, негатив за лето накопился, как посчитал он, наэлектризованной грозовой тучей ползя по пустому коридору к следующему кабинету. Погрузившись в мрачные размышления, Серафим не заметил другого парня, торопившегося в противоположную сторону. Незнакомец налетел на него, чуть не сбив с ног. Пока Серафим пытался сориентироваться в пространстве, он, рослый и сильный, схватил его за плечи и основательно встряхнул. — Смотри, куда ломишься, — сквозь зубы прорычал старший и отпустил было руки, собираясь избавиться от мальчишки и продолжить свой путь. Но в это мгновение в его нос впечатался острый кулак. Парень стукнулся затылком о стену, перед глазами поплыли светящиеся луковые колечки, голову заполонили мелкие назойливые светлячки. После второго удара он обмяк, плавно сползя по стене, и хрипло взвыл. Но после третьего, пришедшегося в челюсть, замолчал. Белокурый демон с травянистыми глазами снова занес руку, но брезгливо поморщился, взглянув на свои костяшки, и отклонился, тяжело дыша. — Так и знал... Это он… — захрипел старший. — Это Арсений тебя подослал? Мальчишка, судорожно вытиравший ладони об одежду, замер на секунду, подняв на обидчика глаза. А потом расплылся в пугающем оскале. — О да. Он самый. Отыскать ученика, неожиданно всплывшее имя которого так неудачно вскрыло детские травмы, оказалось нетрудно: воспользовавшись выводами, сделанными из возраста недавнего обидчика, а также хитростью раздобытым ключом от учительской, Серафим выяснил не только его класс, но и расписание, да и в личное дело заодно заглянул. Выуженной информацией он остался доволен. — Приветик, — улыбнулся Серафим, через пару дней подловив Арсения после уроков. — Что скажешь? — буднично поинтересовался он, показывая на телефоне чуть смазанные фотографии их общего теперь знакомого. Сильно побитого и крайне несчастного, прислонившегося к стене и утирающего разбитый нос. Арсений переводил пораженный взгляд с фото на фотографа и обратно, не понимая, на какой эмоции остановиться. — Так это был ты! — констатировал он. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить, да и должен ли. — Парень сложил руки на груди и пристально посмотрел младшему в глаза, не заметив там ничего, кроме непринужденного дружелюбия и заинтересованности в продолжении мысли. — Ты сделал это из-за меня? Я и имени твоего не знаю… А, из-за той девушки, да? — Не получив подтверждения своих теорий, он в шутку хмыкнул: — Что ж, теперь я… у тебя в долгу! Но улыбка Серафима разом похолодела: — Ты абсолютно прав, еще в каком. У меня есть для тебя предложение… То, как быстро они сдружились, удивляло самого Серафима: ему не пришлось даже играть на совести Арсения или использовать свое влияние на того задиру — да и, собственно, не хотелось. Совсем не хотелось, более того, вскоре он упрекнул себя в таких низменных намерениях, возникавших в его голове не то волею неудачных деньков, не то… из-за генов. Он морщился всякий раз, вспоминая об этом, и тут же подыскивал тему для нового разговора с другом, забывая о сгоревших мостах в прошлое. В чем была его изначальная цель? Разумеется, в обеспечении определенного положения в новой для себя среде. Он собирался сыграть на принципе «враг моего врага — мой друг», бытующего в любой школе, и предпочел строить отношения не на страхе или ненависти, но на товариществе и сотрудничестве, что давали куда более сытные и сладкие плоды. Из страхов оставалось лишь одиночество. Они проводили долгие вечера в парках, делились картриджами для приставок, помогали друг другу с учебой (Серафим старательно таскал из библиотеки необходимые старшему товарищу учебники — большее, на что он был тогда способен); создавали закрытые банды, проникали на охраняемые территории в поисках эксклюзивного материала для ютуб-канала (прожившего не дольше одного лета), выкупали на черном рынке водительские права и били окна заброшек. Они были похожи. Разве только излюбленные теории Серафима не слишком увлекали Арсения: он был больше заинтересован в мыслях о сегодняшнем дне в чистом виде, а любые вопросы предпочитал закрывать решительным «да» или «нет», легко справляясь со смутными призраками загадочного «не знаю». Даже их внешность неким неуловимым образом сочеталась: жилистый, обманчиво-хрупкий, но не менее яркий уже девятиклассник и крепко сложенный, более высокий в силу возраста выпускник сходились терпким карамельным латте. Так однажды, устроившись во дворе школы на куртках и ловя на лету опадающие с уберегавших их веток желтые листочки, Серафим размышлял: — Мы с тобой как два отражения двух эталонов красоты, — зевнул прогульщик, — зеленоглазых рыжиков и голубоглазых блондинов. Только вот цвета перепутаны. — И это тебя ничуть не портит, даже наоборот, — издевательски растягивая гласные, откликнулся рыжик. — Бро… — с нарочито глупой физиономией прогудел Серафим. — Закрой свои зеленые глаза, бро. Что ты видишь? — Темное ничего, бро. — Это мой мир без тебя, бро, — прозвучал заезженный ответ, и оба засмеялись. — Так даже и не скажешь, кого из нас в модели записывать, а кого — в комики. — Серафим оглянулся на сладко потянувшегося друга. — Кстати, насчет этого. Ты никогда не рассказывал, что после школы делать будешь. — Ей-богу, друже, до выпуска больше года, — отмахнулся Арсений, повернувшись на бок и подперев голову ладонью. — Хотя домашние уже давно душат. И придушили бы, если б узнали, что я собираюсь связать жизнь с волейболом. — Никогда бы не подумал, что ты серьезен насчет спорта. Почему тогда в соревнованиях не участвуешь и в сборной не состоишь? Арсений несколько мгновений купался в зеленых омутах, после чего перекатился обратно на спину и закрыл глаза. — Помнишь того придурка, которого ты избил в начале года? Его Вадимом зовут, и он в сборной школы капитан. Думаешь, почему я ему собственнокулачно не дал отпор, когда он на меня кинулся? — Парень перехватил пропархнувший мимо вертолетик клена и неосознанно обломал ему крылышки. — Он там местный авторитет, тренеру и всей команде что угодно наплести может, после чего меня в жизни никуда не возьмут. А он и так немало проблем мне успел доставить. — Раз он до сих пор не применил эту свою власть, значит, у него соображалки на такие злодеяния не хватает. — Кто его знает, мутный он. Из-за девушки, еще и отказавшей его якобы сопернику, бросился на человека — это сильно, даже я бы до такого не додумался, — прозвучало обреченно. — Мало ли, еще навыдумывает чего… Что я его в раздевалке изнасиловал, не знаю… Так еще и вещественные доказательства предоставит. — Так ты тоже про него вбрось чего-нибудь, — оживленно предложил девятиклассник. — Око за око! — Честь за честь? — фыркнул старший. — Легко тебе говорить. — Шантаж за… — Серафим задумчиво пресекся. — А ведь и правда… — Но тут же поймал на себе пристальный взгляд. — И правда ситуация печальная, то есть. — Я и не печалюсь! Сам по себе в люди выбьюсь, ты не думай, мои тренировки даром не пропадут, — и вспыхнул огненным лучиком последнего теплого денька осени. Номер Вадима (благо, он наконец узнал его имя) Серафиму удалось раздобыть той же лопатой, которой он несколькими месяцами ранее копал под Сеню. А контакты его (теперь) девушки, некогда удостоившейся внимания Арсения, он также выудил без труда — воспользовавшись доверием последнего. Нехитрый план, уже во время памятного разговора возникший в голове во всех деталях, не терпел отложения. Дело оставалось за малым. «Приветик, Завадимка! — начал переписку мальчик. Поначалу ему было интересно, как отреагирует собеседник на одно только приветствие, но тот, видимо, лишь прочитал сообщение и не удосужился ответить. — Хотелось бы с тобой потолковать». В ответ прилетел вопросительный знак, а после него — сухое «о чем». «Об этом самом», — набрал Серафим, добавив в конце пассивно-агрессивно улыбающийся смайлик. А секундой после прислав злосчастную фотографию, с которой началось его знакомство с Сеней. — Сеня? Что за черт? — недоуменно выпалил Серафим, появившись на месте встречи в назначенное время. Запах сырости и прелых листьев мешал сосредоточиться, густевшее преддверие вечернего сумрака, сдобренное высокими рядами гаражей, нагнетало тревогу. Прямо перед ним, отстраненно отклонившись на порыжевшую стенку, чертил каракули на земле Арсений, а по другую сторону настороженный, но старательно скрывающий свое напряжение Вадим сверлил пришельца тяжелым взглядом. — Что происходит? — Ты недооценил нашего общего знакомого, — вздохнул рыжий старшеклассник. — Зря ты все это затеял. У него ведь имеются и другие способы воздействия на нас обоих. — В смысле? — В коромысле, мелочь, — вмешался Вадим, отталкиваясь от стены и делая пару неторопливых шагов вперед, оказываясь примерно между друзьями. — Семейные разборки отложите до ночи. Я хочу… — Да не интересно мне, чего ты там хочешь. Арсений здесь откуда? — Пока мы болтали, он соображалку-то развил, — тихонько хихикнул тот и поднялся на ноги, отряхивая штаны. — А вы, верно, за идиота меня держите, — цыкнул второй. — Думал, я не догадаюсь, что ты опять ради своего дружка стараешься? — Опять?.. — нахмурился младший. — Я день нашего знакомства еще не забыл, мелкий ты зверь. Без тебя проблем выше головы хватает. И понял, где у тебя кнопка триггера; трогать больше не буду. Даже страшно. А если так? Вадим волком метнулся к Арсению, несколько проигрывающему в физической мощи, заломил ему руки за спину и прижал к стене гаража. Парень охнул, резко стукнувшись грудью о металлическую поверхность, и оторопело скосил глаза на друга. Серафим от неожиданности отступил на полшага, но затем сориентировался и выхватил телефон. — Или ты прекращаешь это шоу, или я нажимаю «отправить», — с улыбкой произнес он, показывая заранее подготовленный экран, где был открыт чат со знакомой всем троим девушкой и загруженной роковой фотографией. — Дрянь, — осклабился Вадим. — Или ты удаляешь фото, или я ломаю ему пальцы. Младший брезгливо фыркнул: — Ты этого не сделаешь. Ты же трус, что уже успел доказать своим поведением. — Да? Думаешь? — Он наклонился, будто обращаясь к «заложнику». — А ты проверь. Серафим поймал взгляд Арсения, губы которого были напряженно сжаты, однако выразительные обычно брови были безразлично расслаблены. «Дай мне знак, — умоляли травянистые глаза, — дай мне знак, что я прав», — в немом колебании кричали они. Уголок губ Арсения дернулся, и он отвернулся. Решил предоставить ему выбор или отказался выбирать вовсе? Серафим прищурился, выплевывая нервную самоуверенную усмешку, смерил обоих острым взглядом и нажал «отправить». Но вдруг услышал глухой хруст костей. Арсений взвыл, изогнувшись всем телом и вжавшись в стену гаража, ноги задрожали, на глазах выступили слезы, и он, жмурясь, стукнулся лбом о металл. Не сдержавший потерянного вопля отчаяния Вадим сорвался на не менее болезненный крик, склоняясь к чужим ладоням. Серафим не мог дышать. Он просчитался. Он совершил ошибку. Мгновение спустя, когда все трое неосознанно задержали дыхание и вечерний воздух на долю секунды замер густой сырой ватой, Арсений оскалился и с силой пнул Вадима ногой в живот, отбросив его на землю. Когда тот перекатился, порываясь встать, пнул еще раз и кинулся прочь. По пути он резко махнул рукой в сантиметре от плеча Серафима: не злобно — побудительно. Серафим, не смея оторвать глаз от свернувшегося на земле дрожащего парня, боком, шатаясь, двинулся вслед за ним. Каждая дружба обладает своей специфической окраской, своим оттенком. Общение Арсения с Серафимом с самого начала носило легкий флер не то делового партнерства, не то доверительного сотрудничества. Старший всегда был готов поддержать самую безумную идею младшего — и при необходимости, разумеется, подкорректировать, исключив это тревожащее «самую», за что получал ответную поддержку и здравую критику. Порой вспыхивавшие между ними споры носили в большей степени характер творческого полета фантазии, а редкие ссоры были только результатом их общей потребности в победе. И когда Арсений смеха ради уступал, то лишь сильнее чувствовал их связь. Серафим был озорным трикстером, лидером по натуре, негласно не оставившим ему выбора в вопросе статусов ведущего и ведомого, а потому выбирать, уступать ему здесь или нет, даже не приходилось. Он оправдывал свою позицию: хорошо справлялся с постом главы «банды», как любил ее называть, хоть и был самым младшим ее членом, никогда не позволял собеседнику заскучать, если тот казался ему хоть сколько достойным внимания, не показывал предвзятости и некой поверхностности суждений, свойственных Арсению. Они, бесспорно, уважали друг друга и держались на равных. Старший с восторгом признавал бескомпромиссную честность младшего, нестандартное мышление и тягу к несколько скандальным забавам. А еще его сестра, какое совпадение, была точно в его вкусе. «Вы выдаете замуж?» — одним взглядом прощупал Арсений почву, впервые встретившись с Любовью. «Нет, просто показываю», — отрезал Серафим, прищурившись по старой привычке. «Красивое», — отразилось в потускневших голубых глазах. Сам Серафим на вопрос «и чего ты со мной водишься?», прозвучавший на первых этапах их общения, ответил так: «Ты ужасно интересный», — и хитро улыбнулся. Арсений понимал, что из них двоих именно он был взрослее, даже если отбросить возраст; рассудительность обоих не отменяла детской еще взбалмошности Серафима, нередко заводящей их в… странные ситуации. Парень тоже отличался юношеской горячностью, хотя был при этом достаточно неконфликтным человеком. Пусть и не гнушался применить физическую силу в целях отстаивания личных границ — своих или, когда тот не справлялся, друга, а также для защиты самого Серафима от рукоприкладства. Порой, правда, несколько увлекался. Все-таки компании им попадались разные… Иногда, когда Серафим снова увлеченно транслировал свои идеи новым знакомым, он будто смотрел на него откуда-то издалека, оказывался по ту сторону экрана. Он любил такие эпизоды, любил, полуприкрыв глаза и позволив едва уловимой улыбке скользнуть по губам, смотреть, как друг азартно оглядывается вниз с вершин, которых они вместе достигли, а потом опять-таки вместе прыгать вниз, рассекая беззащитной кожей волнующиеся воды. И иногда побудительно пинать его, конечно. Он любил укутывать его своей курткой и тыкать в нос банкой холодного кофе, когда тот заплывал слишком глубоко, и сильные руки «делового партнера» в самый раз подходили для разрывания цепей, связывающих его с неисчислимыми балластами, так и норовящих утопить мальчишку. Черт его знает, что за страшные подводные жители так хотели его смерти — он не видел даже их теней. А копаться в чужом прошлом у человека, каждой клеточкой своего тела живущего настоящим, не было совершенно никакого желания. «Сейчас с Фимой что-то происходит, но скоро это пройдет», — думал он, просто оставаясь рядом в тяжелые времена. Что и было наилучшим выбором с точки зрения каждого из них. Когда Вадим совершил самоубийство — как выяснилось, тот день стал для него последним катализатором для вынесения собственного приговора, — Арсений сразу понял, что никогда не расскажет другу об этом. Догадывался, что может уже не вытянуть его, когда тот достигнет дна. Оглядываясь назад, он также чувствует, что средняя школа для Серафима была периодом ремиссии, фальшивым избавлением от призраков прошлого, мигом раскаленными кандалами впившихся в неприкасаемую кожу, как только их состав дополнился призраками настоящего. И робко предполагает, что сам не только подарил ему пару лет беззаботной подростковой жизни, но и позволил впоследствии снова окунуться во тьму ненависти не то к себе, не то к людям, не то к нелюдям. Его кости пальцев срослись неправильно, и он больше не мог играть в волейбол. Злобы ни на косвенного, ни на истинного виновника такого исхода у него не осталось; первый скоропостижно свершил самосуд, а единственный раз, когда Серафим показал перед ним обжигающие искренним раскаянием слезы, не оставил на сердце и тени обиды. «Ты слишком много для меня сделал!» — сквозь всхлипы повторял младший, зарываясь пальцами в землю. «И сделаю еще больше, — сказал тогда Арс. — Только ты, когда решишь отплатить по заслугам, в следующий раз не оплошай». После года сомнений и метания по самым разным подработкам Арсений решил остановиться на своем втором после спорта хобби — алкоголе. «Не злоупотребление, а тщательное изучение, — поучал парень. — Не бессмысленное распитие, а наслаждение вкусом», — продолжал Арс, подбирая подходящую площадку для бара. «Не побег от себя, а предпочтение наиболее перспективной из альтернатив», — мысленно убеждал он себя. — Не было у нас никаких акций по пятницам, — уверяет он теперь Серафима, когда молодые люди вновь покинули застолье и уединились у рабочего места старшего из них. — Но друзья-то у тебя побывали! Я прошу всего один… — Да что за… Иди и сам делай, — Арс делает еще один глоток из стакана, — раз такой умный. Серафим, окрыленный, вспархивает за барную стойку и принимается самозабвенно химичить на чужой кухне. Минуту спустя он, с видом бывалого знатока, упивается ароматом своего творения, после чего пробует его на вкус. Арсений снисходительно наблюдает, как меняется цвет его лица, а нос забавно морщится. — Отвратительно, — честно признает несостоявшийся бармен. — Приму это за комплимент своему искусству. — Я не только про эту бурду. — Серафим кивает в сторону ненадолго оставленных товарищей. Тима, счастливо блестя глазами, обнимает за плечи тающую на глазах Любовь и прижимает к себе, пока Родион о чем-то увлеченно вещает. Арсений прячется в тени стакана с пивом и тихо спрашивает: — Ревнуешь? — С чего бы! — раздраженно цыкает тот. — Я вот просто вспоминал всякое. Минуту назад, правда… Какие мы дела воротили! Эти самые столики были прямо-таки хирургическими койками, а для некоторых — уже вырытыми могилами, — мечтательно тянет парень, присаживаясь рядом. — И мне пришло в голову, может, предложить тебе последнее дельце? Такое, в котором ты сам был бы непосредственно заинтересован… — Хватит, — отрезает Арсений, прочитав его намерения до того, как они успели прозвучать между ними. — Я думал, ты наконец научился… Эх, порой кажется, что даже у меня к ней больше братских чувств, чем у тебя. Я не сделаю этого. — Он замолкает, делает несколько длинных глотков, глядя мимо Серафима неопределенным взглядом. И добавляет: — Это ее жизнь, Фим, и тебе пора принять это и освободить ее. Поблескивающие в приглушенном теплом свете холодные травянистые глаза скользят по плечу собеседника и останавливаются на крепко сжатых жилистых пальцах. — Все с тобой ясно, — подскакивает с места Серафим, легонько щелкает его по лбу и удаляется в сторону спутников. Арсений машинально поднимает свободную руку и хватается за внезапно атакованный лоб, в смешанных чувствах провожая парня взглядом.