Не бегством — но панацеей

У них обоих давно установились абьюзивные отношения с совестью. Только в случае с Родионом тираном оказалась она сама, а с Серафимом — ровно наоборот. По крайней мере, такой вывод можно сделать на первый взгляд. На деле же, быть может, один в поисках обоснования своего существования и нового смысла жизни осознанно преувеличивает собственные грехи и закрывает глаза на их непреднамеренность, а второй… просто не способен скрыть искренние метания души лишь от себя самого. Да, у них обоих давно установились абьюзивные отношения с совестью. А теперь, кажется, и друг с другом. Родион оправдывает эту связь возможностью спасти чью-то жизнь — если не Серафима, то следующего несчастного, кто попадет ему под руку. Буквально. Разумеется, такая стратегия не станет компенсацией за прошлогоднее преступление, но, может, облегчит душу его жертве. Он с исполненной страданием надеждой смотрит на небо. Зная, что его самого никогда там не будет. Иллюзия случайного сходства Серафима и Ани почти развеялась, однако избавиться от убежденности в судьбоносности их встречи не удалось. Возможно, думается ему, она была нарочно подстроена кем-то свыше, чтобы дать шанс на исправление им обоим. Возможно, это его новый священный долг: вытянуть из бездны такого же запутавшегося человека — не пряником, но кнутом — и заодно разобраться в себе. Или с собой — если надежды снова не оправдаются. А пока он способен только вымещать скопившуюся на сердце тьму (бессмысленную обиду на себя и инфантильную — на весь мир) алыми разводами по чужой коже. Бесконтрольно и грубо, отчаянно и болезненно в первую очередь для себя. Раз за разом находя оправдание каждому поцелую. Для Серафима же эдакий подъем из центра планеты становится не иначе как шоковой терапией. Хлесткими ударами тока, искрящегося между ними — оголенными проводами, мысли заполняет мерный гул, надолго заглушающий и все прочие голоса в голове. Его непозволительно огромный мир сузился до одного человека, а излюбленные вопросы теперь с момента облечения в слова носят клеймо риторических — точнее, может, и требующих ответов, но никогда их не получающих. По воле самого автора. И даже если подсознательно он тоже мечтает о свершении страшного суда и честном приговоре, то более все равно не думает об этом. Как и о том, почему он позволяет происходить тому, что происходит. О том, что будет дальше… «Если слепой поведет слепого — оба упадут в яму». Так отозвалась о состоянии своего друга Алена, когда начала смутно догадываться о происходящем по его виду. Но Серафим отказался объяснить ситуацию, а на требование сейчас же все ей выложить просто ушел. Не споря, не увиливая и не переводя стрелки, не хмыкая и не прищуривая глаз. Но через два дня вернулся вновь. — Пришел поинтересоваться, как прошла твоя операция по ампутации совести, — заявляет с порога он. — И немного с Днем рождения поздравить. Чтоб у тебя, как говорится, все было и тебе за это ничего не было... Алена понимающе улыбается и принимает подарки. Все стало таким странным, что почему-то она была готова поверить, будто никогда больше его не увидит. Позже они поднимаются на крышу — единственное, о чем после торта со свечками попросила именинница; последний этаж встречает их теплым персиковым небом и великолепным видом вечернего Петербурга. Алена шутит, что с радостью столкнула бы Серафима с края только ради того, чтобы потерять возможность спуститься в осточертевшую квартиру, на что парень предлагает скинуться на эскалатор. И сам хихикает над непреднамеренным каламбуром. — Елена Николаевна, вы взрослая женщина, вам почти тридцатник, при деньгах, можете себе позволить! — Любишь же ты коверкать чужие имена… — В таком возрасте следовало бы уже признать, что миленькое сокращение тебя ничуть не молодит. Алена устраивается на вытянутой трубе, пока Серафим прогуливается по выступающим краешкам крыши и закуривает. «Только не молчи», — хочется сказать ему, вместо чего он глубоко затягивается. — Жаль, что без фейерверков, — вдруг слышит он свой голос. — Виноват. — Глупости. Я как будто в юность окунулась. Плоские крыши, золотой свет, запах сигарет и вечера… — Она тянет довольное «м-м» и откидывает волосы за острые плечи. На ее руке блестит прошлогодний подарок Серафима — браслет, позволяющий одной кнопкой отправить на телефон парня сигнал тревоги. «Чтобы мы вместе еще сотню Дней рождений отпраздновали», — заверил он тогда, надеясь уберечь подругу от внезапных обострений — защемить позвоночник у нее может в самый неожиданный момент, что потребует сиюминутного медицинского вмешательства. Или помощи ловких рук надежного друга, которые откликаются на вызов куда спешнее профессионалов. — Ага, — отзывается Серафим, старательно игнорируя окна многоэтажек, зажигающиеся под огненными лучами обжигающим пламенем. — Я прямо вижу, как ты сдерживаешься, чтобы не назвать меня старухой. — Да ты на глазах молодеешь: того и гляди, сейчас как новенькая вскочишь без всяких палок и пихнешь меня вниз. — Ничто не помешает мне метнуть эту самую палку и сейчас… — Кто же будет развлекать тебя своей болтовней? — А кто будет ею же тебя спасать? — парирует Алена. Серафим с преувеличенно оскорбленным видом в шутку заносит ногу над пропастью, и оба смеются. — Стоило указать на твою главную ошибку, как ты торопишься совершить новую, — фыркает она. — Ошибку? Не помню, чтобы ты подмечала за мной недостатки. — Потому что надо было меня выслушать. Милый мой, у тебя в глазу не бревно, у тебя там Шервудский лес... И я, знаешь ли, убеленная сединами и наученная опытом, умные вещи иногда говорю. А ты взял и дверью хлопнул. — Скоро ты превратишься в одну из тех бабулек, которые сидят у подъезда и перемывают косточки всем знакомым представителям современной молодежи. Во сколько лет происходит эта метаморфоза? В двадцать восемь? Двадцать девять? — Он примирительно поднимает руки в ответ на укоризненное цыканье. — Только палками кидаться не надо. — Посмотрите, как он растрещался. — Беседы с тобой и правда меня исцеляют. Куда же я без них. Алена откидывается на дымоход и очерчивает взглядом контрастно темнеющую на фоне отгорающего неба фигуру. — Как раз об этом я и хотела сказать, — вздыхает она. — О том, что ты мог направить свою потребность в общении на избавление от фобии. Серафим удивленно притормаживает, но голос его не выдает. — Ага, так сказать, и рыбку съесть, и… — Не перебивай. Но ты предпочел простой путь — держать дистанцию со всеми. И вымещать скопившуюся злобу на каждом, кто пересечет черту, тем самым только подкармливая растущий в душе негатив. Так время от времени он достигает своего апогея, что приводит к ужасным событиям. И когда ты… в том году… как бы сформулировать… — Когда я снова убил человека, — услужливо подсказывает Серафим, за что награждается усталым взглядом. — Когда случилось то, что случилось, ты мог немного обдумать это, сделать выводы и понять, что, например, все подобные ситуации и их последствия были спровоцированы именно тобой, стоило кому-либо без злого умысла коснуться тебя. Такая мысль могла бы смотивировать тебя начать работать над собой, избавляться от патии, вместо того чтобы продолжать скатываться в ту же бездну и вредить окружающим. И своей психике. Чтобы такого больше не повторялось, понимаешь? Сам ведь знаешь, что не будь этого твоего сдвига — ты бы спокойно под ручку с каждым встречным гулял. К слову, еще не поздно… — Мне хватает лекций по альтернативной медицине от Любавы, а тут еще ты со своей эзотерикой. Прекращай… «Ведь дело далеко не только в моей ненависти к прикосновениям». — Я просто хочу помочь, Фим. Ты же мой друг. Серафим выдыхает и разглядывает простирающиеся внизу новостройки и редкие парки через быстро тающую серую вуаль. — Если ты чувствуешь себя обязанной за то, что я спас тебя от смерти, — он коротко затягивается, будто проверяя, станет ли Алена перебивать его, — то лучше сделай одолжение, брось эту затею. — Ты мой друг, — повторяет женщина. — Если бы кто-то другой помог мне тогда, мое отношение к тебе все равно было бы таким же, как и сейчас. — О, то есть моя помощь ничего для тебя не значит? — оборачивается; улыбка озорная, но глаза смотрят изможденно. — Не делай вид, будто не понял меня. — Друг, да… Солнце опускается ниже, слепя глаза, и вынуждает сознание самостоятельно дорисовывать линии горизонта. В залитом золотом лесном островке Серафим видит совсем не то, что хотелось бы. — Позволь себе наконец поверить в это. Тебе пора признать, что я всегда буду на твоей стороне. — Неужели? И правда, звучит очень по-дружески, — отстраненно тянет парень, удерживая в тоне нотки иронии. Алена ласково смеется, как мать подшучивает над ребенком, выдумавшим уже существующее слово: — После такого диалога обычно треплют по голове в качестве подтверждения и заряжают мотивацией хлопком по плечу. Серафим выдыхает облачко дыма, выбрасывает сигарету с крыши и становится перед ней на одно колено. Родион смотрит сверху вниз, взгляд его прожигает до костей. Серафим прижимает его руку к щеке, будто сдирает корочку засохшей крови, под которой не открытая рана — розовая полоска шрама. Впервые позволяет себе прильнуть ласково, чувственно, прижигая нежную кожу прикосновением, поддавшись моменту. Проводит кончиками пальцев по всей длине чужой ладони — как вдруг ее резко выдергивают из трепетных объятий. На щеке наливается красное пятно, как от пощечины след, Серафим поднимает голову и в темно-зеленых глазах, мерцающих ярко, потерявших былую тусклость, видит свое отражение. И, кажется, понимает правду, что оказывается для него разрушительней любого пожара; правду, что становится для него уроком. Обида просачивается в сердце нежданным гостем. Впасть в нездоровую зависимость от того, кто никогда не спасет ни тебя, ни самого себя, позволить загадочному поглотителю солнца внезапно ворваться в твою галактику, помешаться до одури — теряя рассудок, отравляясь мыслями грязными, манящими каждую ночь, заставляющими шипеть в подушку, со стыдом воображать руки, тянущиеся к неподатливому, но возжелавшему ласки телу — руки, отравленные ядом фарфоровой кожи, руки, поклоняющиеся ей. Неслучайные уже встречи проходят по одному сценарию: Родион впечатывает его в стену, выбивая глухой стон — но в полуприкрытых глазах и высоком голосе улавливает чужой призрак. Спохватывается, пугается самого себя, однако через полтора рваных выдоха выдергивает обоих из зеркала иллюзий — так и не подчинив эмоции, тут же стремительным потоком направляющиеся в иное русло. Злится на себя за слабость и подлое святотатство — и набрасывается с новой силой. И оба чувствуют, будто вместе избегают таинственной истины мироздания, ведь стоит им раскрыть ее — как весь мирок, воздвигнутый вторым днем знакомства, когда фундаментом их вселенной на двоих легло первое прикосновение, в миг рухнет им на головы. И каждый день они проживают как последний. Продолжая неосознанно чего-то ждать: не то знака, не то хотя бы конца света. — Ты… корни покрасил? — удивляется Алена, когда Серафим поднимается на предательски дрожащие ноги. — Вот они, первые признаки дальтонизма, появляющиеся к старости… — бурчит парень, но вскоре понимает, что женщина не отведет серьезного взгляда, пока не получит ответа. Он хмурится и ерошит волосы, оттягивая отросшие кудри пропахшими никотином пальцами. — И как я раньше не заметил, совсем забыл… Разве ты не знала? Волосы-то у меня черные, даже темнее, чем у тебя, так еще и прямые, что твоя палка, — он рассеянно пинает трубу, — а я класса с пятого их осветляю. Кстати, из-за этого они как раз начали виться. Истончились совсем. — И ведь ты не просто ради дополнения ангельского образа их красишь, верно? — Верно, — звучит короткий ответ. Признание в том, что взрослеющий вороненок при взгляде в зеркало видел того, кого, как был убежден, навсегда устранил из поля своего зрения, превзошло бы допустимую дозу полуночных откровений в несколько раз. Не то чтобы изменение цвета волос сильно помогло. Но теперь среди дюжин выглядывающих из зеркал мертвенно-мрачных образов он мог, по крайней мере, различить себя. — Ну и ну, ты полон сюрпризов, как и всегда. — Это ты пока меня с мокрой головой не видела. — Секунду назад я восхваляла небеса за неожиданно хорошую погоду в конце мая, а теперь молю об обратном. — Ты еще тут с бубном спляши, давай-ка уже домой… Первые звезды высыпают на ночное небо, сонно потягивая острые лучики, и Серафим задирает голову, взглядом провожая одну из них, оказавшуюся огнем самолета. — Оба упадут в яму, да? Но с другой стороны… Клин ведь клином вышибают. — П… поразительно, — судорожно шепчет он, даже не пытаясь унять крупную дрожь, пробивающую все тело до ослепительных искр перед глазами, когда Родион в первый раз проводит ногтями вдоль позвоночника. — Эй, стой! — тут же всполошился парень, стоило чужому пальцу поддеть ремень. — Это мы не проходили, э-это нам не задавали! Остывшее под вечер стекло неожиданным прикосновением к беззащитной полоске кожи лишь усиливает его беспокойство, а узкий подоконник, вынуждающий постоянно балансировать на грани еще и в этом отношении, добавляет происходящему привкус дикости. — Парам-пам-пам, — выдыхает в искусанную шею Родион, утыкаясь лбом в отрезвляюще холодное окно и смотря в глаза своему отражению. — А разве мы действуем по определенному учебному плану? — Было бы неплохо обзавестись хоть каким-то. — Тебя так гнетет неопределенность? — Не то чтобы меня особо интересовал математический анализ, — Серафим напряженно хихикает, — но мысль о том, что мы выбрали неверное решение для своих проблем, периодически возникает. — Не знаю насчет периодов, но вот частота твоих колебаний меня немного настораживает. Так и жертвой гравитации стать можно. — Родион перехватывает трепещущего Серафима за плечи и не позволяет соскользнуть с подоконника лестничной площадки. — А насчет плана… Знаешь, я как будто постоянно только об этом и думаю, но не осознаю этого… Памятную лампочку спустя несколько недель наконец заменили — и не кто-то, а сам Родион, когда Серафим невзначай указал на это упущение; оказалось, что он и вовсе не обращал внимания на подобную мелочь, чему порядком удивился. Теперь под светом чистым, подчеркивающим нежность светло-охровых тонов подъездных стен, искреннее замешательство на обрамленном русыми прядями лице читается беспрепятственно. Витающий в воздухе бестелесный призрак недоверия предстает пред бездипломными хирургами как под операционным светильником. — Ты опять мне снился, — невозмутимо сообщает Родион. — З-звучит соблазнительно. — Это был кошмар, — поясняет он. — Слушай, ты... меня боишься? — вдруг спрашивает парень, заправляя чужие выжженные осветлителем локоны за ухо. — В смысле… Нет, забудь. Просто ты даже волосы подкрашивать забываешь. — Как догадался?.. — У тебя же ресницы чернющие. Какие тут могут быть сомнения. — Вот для чего нам нужен Ватсон… Оба давятся смехом; Родион, так и не убирая руки, проводит большим пальцем по мочке уха. — А уши проколоть не думал? Тебе бы пошло. — Не только думал, даже пробовал. — Серафим вздрагивает и осторожно поворачивает голову так, чтобы пальцы музыканта соскользнули с уха, но тот наоборот подается вперед и перехватывает ими тонкую шею. — Еще в средней школе мы с другом взяли по иголке и наделали себе дырок — не пойду я же в салон. Только вот у меня все воспалилось и давно заросло… Подушечки пальцев перекатывают узелок старого шрама, прячущегося под кожей. — А сейчас хочешь проколоть? — Наверное, не отказался бы. Да как-то забил после первого неудачного опыта, некогда было возиться. — Не отказался бы, даже если б я тебе предложил? «Доверился бы?» — А ты предлагаешь? — Вроде того, — пожимает плечами Родион и прощупывает второе ухо, обнаруживая там целых три шрамика. — У меня все-таки опыт какой-никакой имеется. — Сам колол? — Серафим кивает на неприметный гвоздик в левом ухе. — Нет, — он хмурится, будто пытаясь незаметно отогнать болезненные воспоминания, — но у меня вышло не хуже. — Тогда будь со мной помягче, господин, — лукаво хихикают в ответ. — Сам ведь убедился, я тот еще неженка. — Повеселись там завтра, — напутствует Алена с порога. Но не может избавиться от чувства, будто вкладывает заряженный пистолет в детскую ладошку. — С такой толпой скучно не будет, — заверяет ее Серафим, вытягиваясь вдоль косяка двери. — Давно я никуда толком не выбирался. — Настало время наверстать это упущение! Я помню, каким ты был раньше: что не выходные — наше белобрысое недоразумение исчезает на гулянках. Да тебе даже выходные для этого не требовались, в каждом универе ты находил себе уши… — Которые рано или поздно развешивал на кольях. — Парень уже успевает пожалеть о том, что поддался моменту и позволил подруге развить тему. — Ты же знаешь, мне не это нужно. — Что тебе нужно — так это прийти в себя и прочистить голову. — Нечего там чистить. — «Буквально нечего», думает он про себя. — Хватит… — Вот не понимаю тебя. То ты без задней мысли хватаешься за рогатку и сбиваешь стаю журавлей, то даже синицу самовольно отпускаешь. Любовь мне и больше того рассказывала, как ты сиял в школе, пока тебя не начало гасить странной хандрой. Да и без ее рассказов мне всегда было ясно, что я общалась с тенью кого-то большего… Ты умеешь открываться, ты умеешь любить, умеешь быть собой, тебе лишь надо… не знаю. Вспомнить это. Позволь знакомствам на пару недель стать… — Все, — отрезает Серафим, кладя ладонь на ручку двери, — я не простужен. Хватит меня лечить. — Да? А почему же щеки красные, как вишня в названии того бара? — Ага-ага, с Днем рождения! Удивительно, но какой на самом деле задумывалась вишня в названии «того» бара, в завсегдатаи которого давно записался Серафим и куда теперь он прибыл вместе с Любовью, Тимофеем и Родионом, никто не знал. Кроме его владельца и по совместительству бармена — Арсения. Как отмахивался от вопросов сам Арсений, он проиграл в некоем загадочном споре, но благодаря удивительному стечению обстоятельств (удачному для него) вывеска с названием через какие-то пару дней после открытия превратилась в «аЯ Вишня», и только через несколько месяцев он удосужился снять оставшиеся буквы и переоформить документы. Если верить словам незадачливого владельца, он намеревался проверить, как быстро пресловутая федеральная антимонопольная служба и иже с ними положит глаз на его заведение. И если положит — то согласится ли заглянуть на пару бокалов… Однако Арсений не подозревал, что страшнее любой правительственной организации окажется бесчеловечно шутливый друг. — Сколько лет, сколько зим, Серафим! — приветственно раскинув руки, выходит он из-за стойки. — А я Вишня, приятно познакомиться! — с невозмутимой дежурной улыбкой откликается друг. И вот уже через несколько секунд они чуть не плачут от смеха. — Ты, — после знакомства с остальной компанией и выбора столика Арсений задерживается у стойки с Серафимом, — все реже появляешься у нас в последнее время. Решил переквалифицироваться в трезвенника? — Тебе бы переквалифицироваться. Этой твоей бурдой в жизни не напьешься, в целой бутылке алкоголя меньше, чем Любовь за всю жизнь выпила. — Ресторанный бизнес, знаешь ли, суровая сфера, приходится вертеться… Как она, кстати? — Что ж тебя еще может интересовать! Ах, лицемер, ты только поэтому и заботишься о моем отсутствии! — Серафим шутливо всплескивает руками, но давится смехом, когда Арс оскорбленно цыкает. — Сам погляди. Любовь, маленькое лучистое солнышко, робко присаживается на стул, отодвинутый Родионом, рядом с Тимой. Темно-русые волосы убраны в пучок, округлые плечи открыты, карие глаза сияют. — Это я вижу. Само очарование, — вздыхает Арсений, упираясь локтями в столешницу, облокачиваясь на нее поясницей и вытягивая вперед длинные тонкие ноги. — Но кто знает, что у нее на сердце творится. — В любом случае, ее сердце тебя волновать не должно. — Серафим будто в ожидании ответа заглядывает ему в глаза. Арсений задумчиво молчит, наблюдая за тем, как троица изучает винную карту. — Эй? — А, да. Да, конечно, я занятой человек, у меня же почти семья! — разгоняется Арс, будто досадуя на саму мысль, что насчет этого могут возникать сомнения. — В этой жизни меня интересует только одна женщина. — Которая вертит тобой, как щенком. — Такой красавице все простить можно. Серафим, сочувственно кивая головой, изучает собеседника взглядом: те же короткие рыжие волосы, нелепо топорщащиеся на манер разгорающегося огонька, поджарое тело, каждая мышца которого вечно пылает в полной боевой готовности, широкие выразительные брови, зачастую уверенно нахмуренные, и ясные голубые глаза. — Ты все такой же падкий на внешность балда, — фыркает он. — Все никак не повзрослеешь, Сенька. — Нет, это просто ты от подросткового максимализма никак не избавишься. И прекрати уже меня так обзывать… — Сенька-Сенька, сейчас бы кофе, конечно… — мечтательно потягивается тот, напрочь игнорируя все замечания. — Тут тебе не кофейня, — раздраженно отзывается Арс. — Или газировочки поядренее… — И не супермаркет! Мягкое освещение, теплая атмосфера и тонкие ароматы пьянят не слабее изощренных коктейлей. Негромкая болтовня, не нарушающая колдовства обстановки, а напротив, вплетающаяся в общую картину новым оттенком вкуса, не оставляет и шанса отрицательным эмоциям. В воздухе витает предчувствие великолепного вечера, сближающее одинокие души. Посетителей в этот вечер заплывает немного, а потому в скором времени Арсений перекочевывает к новым и не очень знакомым за столик. — Не скучаете? — подмигивает он, отлучившись на пару минут и вернувшись с напитками. — Ребятки, надеваем шапочки из фольги, сейчас он опять свою мафию пропагандировать начнет, — беззлобно закатывает глаза Серафим, чем вызывает всплеск заинтересованного хихиканья с противоположной стороны стола, где устроились Любовь с Тимой. — Свою? То есть какую-то особенную? — Именно! — довольно потирает руки Арсений, польщенный вниманием к его затее. — Я решил переписать правила давно приевшейся нашему поколению игры и… — Сеньк, — прерывает его Серафим. — Мы рады, что ты умеешь писать, но вот со счетом у тебя явные проблемы. Какая мафия впятером? Нормально же пили и без твоей самодеятельности. Арс неловко потирает шею, согласно отводя взгляд в свой стакан пива. — Верно, все равно все мы знаем, кто среди нас настоящий мафиози… — в отместку произносит он с тонким намеком, понятным лишь одному человеку за этим столом. — Да ладно тебе, это ж когда было… — Серафим спотыкается о собственные вычисления. — А. Год назад. — Вот выпала бы мне роль врача, — вполголоса вклинивается Тимофей, подливая вина Любови, — я б только тебя на каждом ходе и лечил. Девушка, зардевшись, прячет румянец за бокалом. И не замечает, как брат сверлит их взглядом, исполненным ядовитого коктейля из неприязни, брезгливости и… чего-то, в чем он признается чуть позже. «И вот такими словами ты соблазняешь мою сестру? Серьезно? — шипит про себя он, потягивая «колорадского бульдога», к которому пристрастился после первого же похода в бар. — Какая безвкусица». Профессиональная гордость пенится в крови, и он демонстрирует мастер-класс в ремесле, где привык достигать высот еще до школы. Только почему-то на Родионе. — Если бы я и оказался мафией, то в первую же ночь притворился бы бабочкой лишь для того, чтобы провести ее с тобой. Арс и Тима в немом ужасе воззариваются на чрезвычайно довольного собой парня; привыкшая к придурям брата Любовь, не сдержавшись, булькает вином; Родион давится хохотом и судорожно закашливается, сползая со стула куда-то, кажется, глубоко под землю. Арсений подскакивает с места и принимается стучать ему ладонью по спине, пока так же сорвавшийся Тимофей не останавливает его и не объясняет, что это астма. Серафим в это время, ничуть не меняясь в лице, исследует карманы чужой куртки и протягивает маленький ингалятор. — В таком случае, — откашливается Родион чуть позже, заправляя длинные волосы за ухо, — если нам и доведется когда-нибудь играть вместе, то я точно буду ведущим.