Не бегством — но панацеей

Разглядывая светлое небо, плескавшееся где-то невыносимо высоко, считая мягкие облачка, в которые хотелось зарыться, как в пуховые подушки, и потягивая из видавшего виды граненого стакана парное молоко, Серафим впервые за долгие месяцы чувствовал полное умиротворение. Где-то у его ног лежала Любовь, усердно практиковавшаяся в плетении венков — незамысловатом искусстве, что девочка открыла для себя только вчера. В голове — пушистые венчики одуванчиков и крылья бабочек, вокруг — только высокая сочная трава и ветвистые фруктовые деревья, а воздух… Серафим глубоко затянулся духом летней деревенской глубинки, куда родители сплавили их на первые совместные каникулы, и вытянул успевшие подзагореть ручонки вперед, вырывая утомленное бездельем тело из объятий некошеной лужайки во дворе. Полуденное солнце слепило глаза и расчерчивало сад контрастными отпечатками на сетчатке… Вдруг он издал удивленное «о!» и оперся ладонями перед собой, вглядываясь в крону ближайшей яблони. — Кот, — довольно сообщил мальчик, указывая встрепенувшейся сестре на дерево. — Кот? Где? — Да вон же, слепуха, — Серафим разом вскочил на ноги и деловито зашагал вперед, — пойду с ним знакомиться. Оказавшись прямо под растянувшимся на недосягаемой высоте гостем, мальчик оценил возможности своего полутораметрового тельца и вцепился в кору. — Эй, осторожно! Любовь очень и очень нескоро привыкла к авантюрным выходкам брата, хотя ее опасения всегда оказывались напрасными: мальчик ловко взобрался на дерево и уже ерзал на ветке, ползя дальше предельно осторожно — не потому, что боялся упасть, но потому, что не хотел спугнуть нового знакомого. — Приветик, — дружелюбно протянул он ладошку, позволяя коту себя обнюхать. Мохнатый вторженец лишь окинул ребенка подозрительным взглядом, стремительно спрыгнул вниз и исчез в кустах. Серафим понимающе хмыкнул: — Ну, наверное, у него тоже какие-то важные дела. Он перекинул обе ноги на одну сторону и, болтая ими в воздухе, отряхнул от коры руки. А затем вдруг легко качнулся и повис на ветке вверх тормашками. — Вау! Я… я так делать не буду, но к тебе тоже хочу! Капюшон безрукавки, спасавший от навязчивых поцелуев соседских бабушек, болтался за головой, в выжженных осветлителем волосах, все еще жестких, как вороньи перья, пестрели травинки. Серафим приложил к носу растопыренные пальцы и лукаво показал язык. Любовь, заразившаяся задором брата, тем временем уже кружила вокруг ствола, думая, как бы к нему подступиться. Получив подсказку, она резво полезла наверх, но стоило ей коснуться оккупированной мальчиком ветки, как тот, раскачавшись, умело оттолкнулся от нее и точно приземлился на траву, забавно раскинув руки, чтобы не потерять равновесия. — Ого… А… Ааа! Отвлекшись на мгновение и растеряв всю концентрацию, Любовь в панике схватилась за злополучную ветку. Но та оказалась не лучшим спасением, чем соломинка для утопающего: детская ручка соскользнула вслед за предательскими калошами, и девочка полетела вниз. Серафим позволил себе только один резкий вдох после кувырка на землю; не думая ни секунды, он подскочил к яблоне и поймал сестру в свои объятья. Но тут же отпрыгнул, словно кипятком ошпаренный. Глаза огромные, круглые, что незрелые яблоки над их головами, и не сказать, что испуганные — скорее возмущенные поступком своего хозяина, все мечутся-мечутся-мечутся. Оправляя усыпанную щепочками футболку, Любовь чувствовала себя до слез виноватой. В светлой гостиной, добрую четверть которой занимала расписанная когда-то всей семьей печь, часто можно было наблюдать такую картину: Любовь на коленях у бабушки поглощает очередную мелодраму с региональных каналов, послушно закрывая глаза на сценах с поцелуями, а Серафим лежит с книгой на диване, закинув гибкие ноги на его спинку и свесив голову с сидения. «Так больше крови к голове приливает», — с алеющими ушами заверял скептически настроенное старшее поколение он, однако подобная практика не слишком ощутимо помогала ему в погоне за новыми знаниями: он то и дело засыпал в таком положении, уронив книжку на грудь. Просыпался он посреди ночи в чудовищном ужасе, ужасе, от которого немеют конечности, холодеют губы и сводит скулы — так, что даже не закричать. Схватиться бы за сдавленное горло — да руки будто свинцом налиты, позвать бы на помощь — да язык когтистой лапой с корнем выдрали, вдохнуть бы мерзлого ночного воздуха — только легкие кровью по самый край заполнены. Стряхнуть бы с сердца отвратительное нечто, проглотившее всех светлячков в саду и напившееся звездным светом из млечного пути — и вспороть ему брюхо, высвободив на волю жаркое солнце. Если его не переварили вместе с серафимовой верой — вовсе не шестикрылой. Лишь к осени он приучил себя спать на животе, обхватив для надежности подушку обеими руками и на всякий случай закрыв на ночь форточку. Что, как показывал опыт, не слишком помогало, но. — Оса! — визжала Любовь, вжавшись в кресло и обхватив голые колени. — Оса! — Да что ж ты так вопишь-то, бабушку до инфаркта доведешь, — вкрадчиво поучал Серафим, тихонько подбиравшийся к замершей на торшере виновнице детской паники. Со стаканом из-под компота в качестве оружия. — Или инсульта. Интересно, чем они вообще отличаются… — Только не убивай ее! И вообще не трогай, т-тебя ведь покусают! — Да я поймать хотел. Ну, а если покусают, делов-то. Их яд даже полезный, как я слышал. — Но у тебя аллергия! А если у тебя она есть, то и у меня тоже… — У меня? С чего ты взяла? — Мальчик ойкнул себе под нос: насекомое снова взмыло в воздух, когда заподозрило, что ее местоположение рассекретили, и решило сменить дислокацию. — И мы ведь не родные, забыла? Кровно никак не связаны. — Н-но… — Любовь испуганно, но с толикой закрадывавшегося сомнения поморгала темными омутами. — Ты ведь сам говорил… Серафим внезапно осознал причину беспокойства сестры. Он, до этого стойко державшийся своего образа, наконец не вытерпел и покатился со смеху, обняв живот руками. — Ох, Любавка, и ты поверила? — всхлипывал он от хохота. — Это тогда, когда нас малину послали собирать? Боже… Такую простую отмазку придумал, глупенькая… Тебя только за нос и води! Девочка сначала надула щеки, обиженно насупившись, но затем подскочила на месте. — Погоди! А оса-то где? — Так вон, на ноге твоей сидит, — еще хихикая, невозмутимо кивнул Серафим, благодаря чему имел неудовольствие выслушивать испуганные визги сестры. — Да пошутил я, пошутил! — тут же ощутив угрызения скорой на расправу совести улыбнулся он. — Она в окошко улетела. — Правда? — Правда. Любовь переворачивает страницу альбома, переворачивает другую. «Вернуться бы в то время», — безнадежно кружит в голове, и девушка украдкой поглядывает на Серафима, залипшего неподалеку в телефон в привычной с детства позе — как же нелепо он все-таки выглядит в домашней обстановке, этот грациозный дикий кот, сейчас безучастно развалившийся в кресле, с одной ногой на спинке, второй — на подлокотнике, — и в сознание вновь вгрызается мысль о том, что он, наверное, тоже совсем был бы не против возродить ранние годы их общей биографии. Вот только…