Не бегством — но панацеей

Серафиму снится сон. Он обнаруживает себя бредущим в черной пустоте, и пульт управления собственным телом возвращается в руки лишь волею неожиданной острой боли. Он опускает глаза к земле и замечает, что его ступню насквозь пронзил бутылочный осколок. Ощущения резко контрастируют с действительностью, чему можно лишь порадоваться. Рваные края раны раскрываются кровавыми лепестками; кожа исчерчена ручейками алой жидкости. «Вишневый сок», — зажигается в голове абсолютным знанием. «Вино», — сменяет его новая истина. Серафим устало вздыхает и продолжает свое бесцельное путешествие по полю битого стекла. Осколки больше не доставляют дискомфорта и будто специально отворачивают острые краешки, неопределенно подмигивающие в сумраке. Парень плетется во тьму, безразлично разглядывая причудливую мозаику отражений на их поверхности и пиная особо крупные осколки, пока не утыкается взглядом в чужие ноги. Он ошарашенно отскакивает назад и инстинктивно вскидывает руки. Человек напротив поднимает голову и будто включает свет в подсознании Серафима. Тонкие нежные черты, светлые-светлые волосы, не выжженные солнцем, а напитанные им, длинная бледная шея и сотканное из тумана легкое платье — определенно знакомая девушка кажется воплощением абсолютной чистоты и непорочности, но отталкивает одной пугающей деталью: лица у нее нет. Вместо него — белое полотно, и Серафим почему-то представляет сестру, но через секунду отбрасывает мысль о ней. Незнакомка наблюдает за чужой реакцией, а когда убеждается в правильности произведенного впечатления, насмешливо хмыкает — Серафим не видит этого, но ясно чувствует. Она вцепляется в собственную шею отчего-то измазанными в грязи руками и яростно вжимает пальцы в кожу. Не переставая ядовито-болезненно хихикать, она душит себя, пока смех не перетекает в прерывистое бульканье. Белое полотно наливается кровью от натуги, бульканье сменяется последним хрипом, тонкие ноги подкашиваются, и девушка падает, тут же погружаясь в осколки с головой. Безумный взгляд Серафима, зажавшего рот ладонями, застыл на том месте, где только что оказалась погребена белокурая незнакомка. Робкий шаг вперед, еще один — и вот он в нарастающем помешательстве перебирает цветные стеклышки, погружает пальцы все глубже, разгребает мерцающие горы. Тревожный звон, сначала осторожно перебивающий мрачную тишину, постепенно заполняет все уголки меркнущего рассудка, сливается в пронзительный визг сталкивающихся осколков, обращается навязчивой, угрожающей трелью. Тяжелые взмахи, взметающиеся зеленоватые волны, погружение на глубину… Серафим резко выбросил руку и припечатал сорвавший голос будильник к тумбе. Привел дыхание в порядок, несколько раз зажмурил и вновь разлепил заспанные глаза. Будильник под тяжестью ладони завалился на бок. Серафиму семь, и он доверяет. Он позволил себе понежиться в постели, размять затекшие плечи, после чего, бодрый и полный сил, вскочил сразу на обе ноги. Нет, мальчик был не слишком наивен, чтобы задумываться о природе примет, но слова отца о том, что в этой жизни главное — твердо стоять на обеих ногах, пусть даже под ними нет земли, произвели на него сильное впечатление. А на комментарий, что в полной мере он поймет их значение еще нескоро, Серафим только изогнул бровь. Пустой холл встретил его слепящими люстрами и мягкими коврами, высокими окнами и новыми обязательствами. Поначалу Серафим горел к ним живым интересом и азартом — подумать только, он пока и в школу не ходит, а уже приобщается к семейному бизнесу, кому еще могло так ужасно повезти! А позже мальчик узнал, что в школу он не пойдет, да и повезло ему в самом деле… ужасно. Ребяческая жажда новых знаний и стремление ко взрослой жизни постепенно сменились холодным любопытством, к которому через некоторое время начало примешиваться отвращение. Через некоторое время. — Ангелок! — Так обращались к нему все женщины, которых ему доводилось видеть в доме; мягкий тонкий голос отвлек от изучения пейзажа за окном. — Вот и ты проснулся. — Вы сегодня прямо-таки цветете, тетя Ангелина, глаз не оторвать, — сладко протянул тот и сверкнул огромными травянистыми глазами. Женщина улыбнулась в ответ и изящно опустилась на подоконник; солнце было уже высоко, все жители этого уголка давно привыкли к своему необычному режиму. — Папочка тебя научил, да? — Изучающий взгляд ярко подведенных глаз прогнал полчище мурашек вдоль позвоночника. — Жду не дождусь, когда ты наконец присоединишься к нему в качестве сотрудника… Нет, не присоединится. — Тетя, когда я до этого дорасту, вы уже бабушкой станете. — Именно поэтому все от тебя без ума. — Ангелина потрепала мальчика по иссиня-черным волосам. — Ну, беги в кабинет. Серафим выскользнул из плена ухоженных ноготков и вскоре исчез на лестнице. — Поздно ты, — промурлыкал отец, когда Серафим заявился к нему в кабинет. Он отложил бумаги и принялся накручивать на палец прядь таких же черных, как у сына, волос, одним взглядом проинспектировав внешний вид последнего. Сильные руки, хватку которых Серафиму не раз довелось испытать на себе, широкие плечи, горделивая осанка и острый крепкий подбородок — все в нем было воплощением элегантной мужественности, мистическим образом подчинявшей своей воли любого оказавшегося в поле его зрения смертного. Однако сын, отхвативший на свою голову долю отцовской харизмы, не всегда поддавался его воздействию. И сложно сказать, какие эмоции это вызывало у обоих. — Мне потребовалось время на то, чтобы как следует похвалить чудесный завтрак тети Алисы, — непринужденно откликнулся он. — Хороший ответ, вороненок, — кивнули на это. За шесть лет методом проб и ошибок Серафиму удалось выявить все критерии ответа, который отец счел бы «хорошим». Сейчас же он работал над определением требований к «правильному». Ведь в случае «неверного»… — Учитель тебя уже заждался, давай. — Я хотел с тобой… Мужчина иронически скривил губы и развел руками над заваленным документами столом: — Неужели ты научишься относиться к такой стороне работы с должным уважением лишь тогда, когда сам займешь мое место? Нет, не займет. — С таким же уважением, как и к остальным ее сторонам? — прозвучал вопрос. Отец на секунду оторопело замер, после чего довольно засмеялся. — Иди уже, — сквозь смех фыркнул он. Серафим получил еще одну порцию растрепывания вороньих прядей, после чего выскользнул за дверь. Серафиму восемь, и он пропитан сомнениями. Первые их ростки взошли на уроках этики, а также во время редких прогулок по городу, после — за чтением классической литературы. Зеленые листочки раскрылись и потянулись к нарисованному в правом уголке солнышку с первым визитом во второе крыло дома. Вскоре зацвели и бутоны. «Нельзя», — все чаще слышал он от старших на многие просьбы: он не мог самовольно покидать дом, бесконтрольно пользоваться интернетом, общаться со сверстниками. Конфликты с отцом участились, ведь выкованная им клетка не могла насытить жадное любопытство и ребяческую энергичность. Нередко Серафим принимался спорить с ним за неимением иного развлечения и, ко всеобщему недоумению, с каждым разом все ближе подбирался к победе. К сожалению, он не обладал ультимативным оружием старших, заключавшимся в возможности сослаться на свою занятость или авторитет. Ибо не пристало ребенку пререкаться с родителем и ставить под сомнение его требования… — Нельзя, — рокотал прямо над ухом низкий, до мурашек пробирающий голос, — маленьким деткам лезть туда, куда пока не следует, — с силой сжимала запястье тяжелая ладонь, долго напоминая о себе черными синяками, — всему свое время. Серафим молча всхлипывал. У него уже была возможность убедиться в том, что в таком положении лучше держать рот закрытым. Тогда поиск «правильного» ответа перестал его занимать. — Ангелок! Вороненок! — сыпались со всех сторон восторженные возгласы, стоило ему переступить заветный порог в праздничном наряде. — Ты просто сверкаешь, — облепляли его экстравагантные женщины разных возрастов. Гладили по плечам, игриво проводили кончиками ногтей по щеке, снова трепали по голове. — С каждым днем только распускаешься! Ни одна из них не была его матерью — несмотря на то, что добрая половина звала его сыном, в шутку, ласково или с тревожными нотками одержимости. Он сделал твердый вывод совсем недавно — мило растягивая улыбку, играя в переглядывания за обедом, стойко выдерживая чужие взгляды, не прячась за длинными ресницами. Среди них было много черноволосых красавиц — но ни у одной из них не было зеленых глаз. Тем не менее отец не спешил развеивать мифов и пресекать слухов, распускаемых каждой третьей, хоть и не подтверждал их. На прямой вопрос о матери он закатил глаза и уверил, что связанная с ней история способна вызвать в чистой детской душе разве что разочарование. Казалось, отец делал все, чтобы с возрастом Серафим не потерял веры в чистоту этой самой души и священное величие их бизнеса, незаметно окуная ее в концентрированный мрак, будто выжатый из его волос. Но только начав захлебываться во тьме, Серафим обрел зрение. Бессчетные комнаты во втором крыле оказались вовсе не гостевыми, никогда не выходившие за пределы территории девушки — не просто подругами семьи или дальними родственницами, документы на отцовом письменном столе — не совсем торговыми договорами. А витаминки, которые тот приучил своего вороненка выпивать перед сном в определенные дни — не витаминками. Однажды Серафим из трезвого любопытства решил не принимать их в назначенный вечер, благодаря чему вскрылись его проблемы со сном. В следующий раз он так же тайно проигнорировал требование, связав между собой два строгих предписания родителя и отважившись на полуночную прогулку во второе крыло. В ту ночь он сильно повзрослел. Поначалу полностью отказаться от «витамин» было непросто — если бы мальчик имел представление о том, что такое ломка, он мог бы списать свои ощущения именно на нее. Синяки под глазами, лопавшиеся капилляры и чувствительная кожа стали частью его временного образа, во что со рвением поверили девушки, но к чему скептически отнесся отец. Во взгляде последнего начала проскальзывать холодная подозрительность, однако при тщательном осмотре комнаты обнаружить тайник с таблетками ему не удалось. Серафим не смог бы объяснить даже самому себе, зачем начал откладывать лекарство в укромное место. На первых порах оно давало ему возможность в любой момент расправиться с приступом ломки, иногда накатывавшей особо шумными ночами, а затем он оправдывался тем, что всему рано или поздно найдется свое применение. И на следующий год он нашел его сам. Серафиму девять, и он потерял веру. — Познакомься, вороненок, это Арсений, и теперь он будет жить с нами, — произнес отец, представляя загадочного мальчика с детским лицом и взрослыми глазами. — Как мой брат? — невинно поинтересовался ревностный преемник. — Как сотрудник. Серафим не мог понять, почему режим Арсения так отличается от его собственного — точнее, не осмеливался поверить своим страшным догадкам. А когда во время очередной вылазки, в отмеченный красными чернилами в календаре кабинета день, предположения подтвердились, мальчик лишь обрадовался тому, что единственного наследника такая же участь точно не постигнет. Обрадовался — после нескольких часов исполненных ужаса рыданий в постели. А потом перестал верить и в это. Арсения, которому было тогда едва ли больше двенадцати, девушки трепали как-то иначе. Пытались приласкать, подбодрить, погладить, но сыном не называли, что уж говорить об ангелочках. И светилось в их глазах нечто большее, чем принятие или понимание, чем обычная расположенность к товарищу по несчастью и соседу по лямке. Отец не прикасался к нему вовсе. Серафим больше не пытался подружиться с новым домочадцем, руководствуемый неявными для еще незрелого сознания эмоциями. С медленно нарастающей неприязнью он наблюдал за вычурно-тактильными жителями дома, касания самых юных из которых еще носили призрачный отпечаток вымученности. Чувствовал на своей коже пальцы, которые ночью видел на телах незнакомцев. Исключил из гардероба одежду с короткими рукавами; находил все новые поводы избегать контакта с ними. И в то же время не мог противостоять влиянию, оказанному на взрослеющее дитя, что переняло от окружения манеру двигаться плавно и изящно, растягивать гласные томно и непринужденно, бросать взгляды острые и предлагающие. Арсений же на удивление быстро обжился, только глаза его из взрослых стали мертвыми. С Серафимом он пересекался не слишком часто: весь день он обычно спал, а вечерами был занят. В основном они встречались только на странных торжественных приемах, устраиваемых с завидной периодичностью — именно после них юный наследник, уводимый в жилое крыло под самый разгар веселья после трогательно доставленного детскими ручками алкоголя, получал дозу. Так за несколько месяцев жизни в одном доме они почти не узнали друг друга. Но это не значило, что Серафим отнесся к смерти юного домочадца равнодушно. — Это твоя вина. — Довольно наглое заявление, вороненок, не находишь? О чем речь? Отец, за два года набравший вес, но приобретший вследствие этого лишь более авторитетный вид, восседал в своем кабинете с видом сытого хищника. — Виноват не грубый клиент и не то, чем его накидали. Только ты! На челюсти мужчины выпирала напряженная жилка. Он сделал глубокий вдох. — О, — протянул он, встретившись взглядом с поднявшим голову сыном. — Не могу же я ругать тебя за то, что ты умен, — хмыкнул спокойно — или совсем не читая чужие эмоции, или умело скрывая это. Или просто игнорируя, во что почему-то верилось легче. — Ты… — Серафим сжал губы, впившись в нижнюю зубами, но быстро взял себя в руки. — Я хотел… В этот момент его прервал телефонный звонок. — Прошу простить, это важно, — доверительно подмигнул отец и поднял трубку. — Да? Да, Михаил, — сквозь туман доносилось до Серафима. — Некоторый просчет с моей стороны, но в то же время у нас появились две новые «мадонны». Тогда отправлю на рабочую почту… Нельзя сказать, что он хотел возмездия. Он не строил планов мести, не мечтал о том, как будет прыгать на могиле отца и кричать небесам о своей победе. Возможно, ему подсознательно хотелось как раз-таки предотвратить появление повода для этой самой мести. Или так подействовал скандал, в ходе которого Серафиму пришлось уяснить, что он действительно не имеет права на иную жизнь — ему этого права не выдали, но он возомнил, что сможет забрать его сам… Почему-то сомнения в том, что он имеет право решать чужую судьбу, не смея изменить своей, даже не возникало. Сомнения сами по себе больше не входили в его привычки: он выучился непоколебимой уверенности в себе, а остальное не имело значения. И на подтверждение этого ему даже не требовался повод. Впоследствии, оглядываясь назад, Серафим, откинув максимализм и мнительность, смирится со своим истинным мотивом, коим был страх. До искусанных губ, исчерченных полумесяцами ладоней, выпадающих волос он боялся, как ни странно, оправдать надежды отца, шутившего про то, что с такими отношениями они вскоре оба поседеют. Остаться заточенным в этой норе, о роскоши которой большинство может лишь мечтать, на всю оставшуюся жизнь, да и много ли от этой жизни останется, утверждать сложно. Ждала ли его на самом деле доля отца? Убежденность в этом постепенно гасла. Постигнет ли его и вправду участь Арсения? Подобной вероятности отрицать было нельзя. Где в плане его воспитания стояло посвящение в подробности семейного дела? Серафим не думал, что хотел терпеть до этого момента. Первый неудачный побег Серафим счел только новой возможностью. Бешенство отца, привыкшего поднимать руку на девушек, обошлось ему дорого, как и разбитое окно, однако оно же разбудило в нем нездоровый азарт. Провал указал ему на главную ошибку его плана: просто вырваться из клетки — это мало, более того, не гарантирует успеха и не дает надежд на будущее. Если его найдут, то обязательно вернут родителю, сеть связей которого охватила весь город безжалостней никогда не виданного метро. Это значило лишь одно. — Если б я был достоин прикоснуться к твоим роскошным волосам, то был бы самым счастливым из людей, но моих карманных денег не хватит даже на это, — болтая ногами на подоконнике, заверял Серафим. — Правда, тебе нравится? Не сильно хуже стало? — Ангелина силилась разглядеть свое отражение в стекле, поправляя прическу. — А то он меня как дернул, так целый клок и выдрал, пришлось со всех сторон обрезать… — Тебе очень идет. То, что женщина разглядела в отражении травянистых глаз, понравилось ей куда больше. — Так бы тебя и затискала, — потянулась она к Серафиму, но он в то же мгновение спрыгнул на пол и ускользнул от цепких пальцев. — Извини! Совсем забыл, что у меня занятие в шесть. До вечера! — Но сейчас и четырех нет… Он мог попросить помощи у прохожих, разбив еще пару окон, и понадеяться на их личную инициативность. Мог обратиться к полиции, но год назад он уже в тайне налюбовался бесчисленными лицензиями и договорами с отцовского стола. Мог… — А ну-ка стой! Вокруг пояса обвилась тонкая рука, тело оказалось развернуто на сто восемьдесят градусов. Рукав немного задрался, что-то под сердцем болезненно свело. — Ты такой чудной в последнее время. Почему? Мог со всей силы впечатать колено в плоский живот. Мог по самую рукоять вонзить в почти не прикрытую грудь кухонный нож. Мог… — Такими темпами я совсем перестану тебе верить, ну же, ангелок. Расскажи тете, что случилось? До переходного возраста еще ведь далеко… Изрезать лезвием нежную кожу, заставить захлебнуться в собственной крови, снова и снова вспарывать холодеющую плоть кривым осколком, а затем спалить все здание к черту. — Эй, ты слушаешь? — Ангелина ненарочно царапнула приоткрывшийся кусочек тела. Она действительно не хотела ему навредить. Это вышло случайно. Серафим поднял глаза и увидел на своей руке такую же бледную полоску, что и на плечах одного из многих незнакомцев, которые приходили тогда, когда мальчик давно должен был видеть седьмой сон. Спалить все здание к черту. Маниакальные идеи спасения захватили неокрепшее сознание, и пошатнувшаяся психика ребенка, обласканная столь недетским стремлением, превращала его в малолетнего невротика. Он сходил с ума, он помешался, но едва ли задумывался об этом: все его мысли, клубами густого дыма сплетающиеся в жуткие образы, были переполнены грандиозными планами, больше похожими на сценку из гротескного детского спектакля. Серафим не зацикливался на деталях — одержимость новыми и новыми вариантами публичного страшного суда не оставляла места для мелочей, заполняя разум бесконечно генерирующимися идеями. Он был для себя как спасителем, так и героем. Героем, способным пролить свет на густой мрак, в котором его топили с самого детства. И если то была голодная до пламени нефть — он утопит в ней и спичку. Отвратительно знакомые и ужасающе чужие силуэты чудились за каждым углом, в каждом стуке часов слышались цоканья каблуков, от каждого окна вытягивали когти черные тени. Но Серафим знал, что на каждую тень найдется свой костер. Окончательный план был прост, и скопившиеся витаминки исполняли в нем главную роль. Добраться до заветного числа на календаре, обведенного красным дважды: Серафим считал дни и отмерял расстояние до порога дома стрелками часов. Получив, как и обычно, несколько доверенных бутылок вина, растворить в них весь немалый запас таблеток: Серафим заведомо сам отпил пару глотков, чтобы унять недопустимую дрожь. Убедиться в том, что каждый из жителей дома, от новенькой девушки и очередного гостя до самого отца, отведали заветного лакомства, а охрана осталась во дворе: Серафим со стучащими зубами наблюдал из-за двери за жалкими потугами проваливавшихся в небытие домочадцев продолжить вечер. Дождавшись, пока каждый из них потеряет сознание, забаррикадировать входные двери и уничтожить драгоценную коллекцию бесценного алкоголя в главном зале на втором этаже запретного крыла: Серафим под отдаленные переливы музыки судорожно вдыхал пары заливавшего пол и стены спирта и нещадно бил бутылки. Зажечь спичку… Серафим захлебнулся ужасом и едва не рухнул на потемневший ковер, когда на его плече сомкнулись чужие пальцы. — Ты поступаешь… невероятно глупо, — сложили слова непослушные губы, но несмотря на туманность рассудка, голос своего хозяина вполне слушался. — Я дал тебе шанс… Конечно, это ведь отец — не слишком увлеченный предосторожностями, но никогда не забывавший о них, не выпивавший больше положенного, не пренебрегавший заботой о здоровье, не поддавшийся нескольким граммам давно знакомого вещества. Отец, тяжело склонившийся сейчас к его плечу и опалявший кожу своим дыханием. Серафим развернулся и разбил очередную бутылку о черную голову. Отец ошарашено отшатнулся, нелепо взмахивая руками — он силился схватиться за окровавленный лоб, но налившиеся свинцом конечности только тянули тело вниз. Губы бесцельно трепетали, не выдавая больше ни звука, по щеке скользнула струйка крови, заметавшиеся темные глаза выражали, наверное, именно то, что когда-то видели в травянистых глазах сына. Он с глухим стуком завалился на бок, уронив голову у ног Серафима. Мальчик смотрел на собственноручно выписанную красочную картину: широко раскинутые ноги, лишь немного замявшаяся одежда, исчерченная прожилками и взбухшими венами кожа, приоткрытый рот и вывалившийся язык — в подтеках странного сочетания вина и крови, заполнившего комнату тем более опьяняющим ароматом. Смотрел и прислушивался к своим ощущениям. Губы резкой судорогой исказила улыбка — мрачная и неуютная, но глаза оставались полными растерянности. И какого-то нового, неведанного ранее страха — исходившего уже не извне. Ощущения победы и заслуженного (ли) ликования не было, как и радости грядущего освобождения и предвкушения новой жизни. С другой стороны, это естественно, подумал Серафим, ведь незавершенным оставался последний пункт. Зажечь спичку: пламя, призванное очистить насквозь пропитанное развратом место, затрепетало, почуяв питательные пары спирта. Ожоги на ладонях едва уловимо ныли под грубыми порывами ночного ветра, развевавшего опаленные кончики перьев вороненка. Этот вороненок собирался выпорхнуть из родительского гнезда. Серафим выбрался на балкон, протирая слезившиеся глаза; охваченный огнем зал, напоминавший скорее раскаленный адский котел, составлял интересный контраст с ленивой прохладой улицы. Он запрокинул голову, держась за грудь и умоляя беснующееся сердце притормозить: черное небо, на котором не проглядывали даже робкие звезды, было освещено извивающимися в ритуальном танце жаркими языками. Пламя взмывало ввысь, повиновалось ритму надсадно хрипевшего дерева и трескавшегося от жара стекла, взрывало полуночную тишину чудовищным ревом. Страшно. У ворот визжали подоспевшие к самой фееричной части представления пожарные машины — единственное, что оставалось сделать бессильной уже охране. Серафим скользнул взглядом по меркнувшим на фоне стены огня мигалкам и взобрался на перила. Это уже не было побегом, это не было отступлением, это не было принятым от безысходности уделом слабых и беспомощных. Это был триумф победителя, содрогавшегося от страха и задыхавшегося от подступающего осознания совершенного. Нога занесена над пустотой: «Посмотрим, папочка, нужна ли мне на самом деле земля, чтобы твердо стоять на ногах».