Ворон плюс ворон равняется

Шун в больнице третий день. Ему не скучно. Ему больно. Чертов Токаджи. Шун не сомневается, что их пути еще пересекутся, и вот тогда… Но сейчас действительно больно. И развлечений никаких, ни сигарет, ни пива, ни завалящего тетриса. Врачи велят лежать, мать поддерживает. Хуево. Из посетителей, кроме родных, — его десятиклассники, сурово обещающие отмстить за лидера класса. Шун также сурово рекомендует не спешить и ничего не предпринимать до его выписки. Мстители хреновы. Да нет, они хорошие ребята, но кишка у них тонка против банды Токаджи. Такое дело нужно обдумать. Шун развлекает себя любимой забавой — анализом межличностных отношений. Киришима не приходит к любимому семпаю по понятной причине — дуется за переход на сторону Генджи. С Чутой и Маки — тоже понятно, они ведь друг другу пока никто, даром что на одной стороне. Ни одной крупной драки, где спина к спине, ни капли совместно пролитой крови врага. А без этого никакой бейсбол и никакие пьянки не сработают. А сам Генджи, видно, не простил ему «войну без правил», с которой Шун начал их знакомство. Неудивительно. Шун бы тоже такого не простил. И тоже не навещал бы, случись все наоборот. Это в Судзуране они лидер и генерал, а за стенами школы — чужие люди, так ведь? За три дня Шун отоспался на месяц вперед, теперь ночами пялится в потолок, считает тени от фар проезжающих машин. За Серидзавой он наблюдал месяцами, с Генджи хватило десяти минут. Серидзава при удачном стечении обстоятельств мог бы отдать свой трон — только оставайся в стороне и выжди нужный момент. С Генджи сразу было ясно — этот не уступит. Помрет, но не сдастся. Хотя и помирать тот явно не собирался. Шун смотрел, как Генджи поднимается, словно феникс из пепла, а внутри оседал другой пепел — прежних планов и стремлений. И Шун, недолго думая, прямо на нем и вывел четко, без сомнений: «Такия Генджи». Чем-то это напоминало обещание. Шун не любил обещаний. А Генджи их, кстати, и не давал, так что все в порядке. Вот Шун выйдет, отпиздит Токаджи до кровавых соплей, потом завалят Серидзаву, и все наладится. Пара недель на больничной койке — мелочи, внеплановые каникулы, глазом не успеет моргнуть, как пролетят. Еще и скучать потом будет по тишине и покою. Шун криво улыбается потолку. Ему не обидно. Ему одиноко. Генджи появляется на пятый день. В поразительно чистом гакуране, неизменно черной футболке, со свежим пластырем под правым глазом и офигительным фингалом вокруг левого. Костяшки пальцев, сжимающих ручку пакета, тоже свежесбиты. У Шуна недобрые предчувствия, с трудом пробивающиеся сквозь поток захлестнувших его эмоций. Он рад видеть Генджи. Он может сколько угодно держать лицо, но он чертовски рад. — Ты как? — спрашивает Генджи, садясь у кровати на стул. Пакет он держит на весу между колен. — Выглядишь вроде неплохо. — Да заебись вообще. — Сейчас Шуну действительно заебись, неужели он мог думать иначе. — Еще бы курить разрешили. У тебя есть? — Нельзя значит нельзя, — внезапно Генджи становится сторонником соблюдения правил. — Тебе это… поправляться надо. Я тебе тут это… Он раскрывает пакет и тянет из него нечто, ничуть не похожее на традиционные яблоки или апельсины. Это толстая веревка. Канат. Очень знакомый канат. Шун сжимает кулаки. Ухмыляющаяся рожа Токаджи. Его руки, поигрывающие веревкой. Если бы только у Шуна был тогда шанс хоть разок врезать по этой морде… — Откуда? — Он видит и то, что канат тут не весь — иначе никакого пакета не хватило бы, — и то, что он по всей длине в темных пятнах. Шуну не надо спрашивать, что это. Он и так знает. — Подарок тебе на выписку будет, — Генджи вроде как неловко. — Тот тоже в больнице недели две проваляется. В другой, не в этой. Будто место пребывания Токаджи сейчас главное. Шун долго втягивает в себя воздух — всасывает со всей палаты, переполняя легкие. Потом медленно выдыхает. Чувствует каждое сломанное ребро, каждый сучий синяк. Вот так разом похерить все, сломать все планы... Теперь их точно размажут. — Генджи, я ведь говорил — нас слишком мало. — Да не, все нормально, — торопится тот. — Я это дело с Серидзавой по-честному перетер. Объяснил, что к чему. Сказал, что мне нужна сатис… сатисфакция. Один на один. Серидзава решил, что это справедливо. Я, правда, в конце Токаджи чуть не придушил этим канатом… — Он опускает голову, смотрит на веревку в своих руках. Шун смотрит на него. Думает: никакому огню и воде не сравниться. В горле застрял горячий ком. — Спасибо, — говорит он глухо. Генджи поднимает голову. Похоже, это еще не все. Он тянет руку, чуть касается пальцами ладони. И не подумать, что умеет вот так — бережно, невесомо… — Шун, — так напряженно, будто собирается убить словом, — хотел спросить… ты еще со мной? Смысл вопроса доходит не сразу. Генджи допускает, что цена пребывания в его армии могла показаться Шуну слишком высокой? Считает, что он мог испугаться, отступить? Обида обжигает глаза. Но ведь… даже допуская такой исход, Генджи все равно пошел мстить за него. Все продумал, ничего не испортил. И теперь пришел, с трофеем. Будто сомневался, что иначе ему будут рады. Или просто не хотел приходить с пустыми руками. Неважно. Шун стискивает его пальцы, предваряя ответ. — Навсегда, — без раздумий подтверждает он, и это очень похоже на обещание, но на сей раз Шун ничего не имеет против.