Сорванный лотос

Слуги уже собрали вещи Цзян Яньли. Их совсем не много: даже повозку дополнительную не следовало снаряжать. Цзян Чэн предпочёл бы не видеть всего этого. Занять бы себя срочными планами, делать… да что угодно. Когда Цзян Яньли перед свадьбой забирали спешно и без предупреждения было хоть и неприятно, но намного легче. Как будто не чувствовалось, не осознавалось того, что Цзян Яньли, любимая и единственная сестра, уехала навсегда. Как будто тогда она всегда могла приехать с визитом и навестить своих братьев — и снова хоть на день всё стало бы как раньше. Скоро за Пристанью Лотоса останется присматривать только один брат, другой уедет ещё дальше, чем их сестра — в холодные горы. Выезжают ночью. Дорога лежит с избежанием каких-либо поселений. Цзинь Цзысюаня доставят в Башню Золотого Карпа, не привлекая ненужного внимания. Никаких факелов или фонарей — из освящения только лунный свет. Цзян Усянь снарядил для сопровождения тайной делегации много охраны. Лучшие старшие адепты и некоторые учителя обоих орденов переодеты в дешёвую и непримечательную одежду. Одна половина стражи была тайно расставлена по пути заранее. Ей приказано прибегнуть к маскировке и не дать себя заметить случайным путникам. Другая — находится в Юньмэне и будет охранять Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня на протяжении всего пути. Таков замысел Цзян Усяня. Он всё спланировал самым наилучшим образом. Цзян Чэн наблюдает за ним, пока Цзян Усянь ходит от воинов к повозке и обратно — не может стоять на месте спокойно, тоже наверняка переживает, как всё пройдёт. Как только Цзян Яньли и Цзинь Цзысюань окажутся в Башне Золотого Карпа, в Пристань Лотоса тут же отправится срочное послание. Цзян Чэн видит, как Цзян Усянь беззаботно улыбается и перешучивается со своими людьми. Пустой взгляд в никуда, когда Цзян Усянь единожды забывается, тоже замечает. Несмотря на излишнюю подвижность и смех, что-то выдаёт его измученность. Быть может, только потому, что Цзян Чэн слишком пристально на него смотрит. Быть может, только потому, что Цзян Усянь наверняка это чувствует. Цзян Усянь за всё время ни разу не посмотрел Цзян Чэну в глаза, как и перестал смотреть с… — Пора отправляться, — с грустной улыбкой сообщает Цзян Яньли, когда Цзинь Цзысюаня заносят в крытую повозку. — Цзецзе… — Цзян Усянь тут же крепко обнимает её. Не хочет, чтобы она уезжала. — Почему Цзецзе так быстро стала такой взрослой и красивой? Он, как и Цзян Чэн, не даёт Цзян Яньли повода для беспокойств: на прощальном ужине, приготовленном ею, ни один из них не молчал, хотя друг с другом напрямую и слова никто не обронил. Общались с Цзян Яньли, постоянно втягивая её в разговор. Пытались, не сговариваясь, показать, что всё хорошо, что они наверняка придут к взаимопониманию. Они слишком хорошо знают друг друга, лучше, чем Цзян Яньли понимает их обоих. Ведь всё-таки они всё ещё — лучшие друзья — родные люди. — А-Сянь, ты ведь тоже уже взрослый. Цзян Чэн хмурится, наблюдая за этим: — Доброго пути, Цзецзе, — он прячет свои эмоции. Цзян Яньли обнимает его так же крепко, как и Цзян Усяня. «Почему именно в этот раз на сердце так…» Она берёт их обоих за руки: — Не печальтесь, не стоит. Мы скоро снова увидимся на очень радостном событии, — она права. Свадьба Цзян Чэна не за горами. — Даже двух недель не пройдёт. От её попыток подбодрить ещё грустнее… Нельзя признаться — Цзян Чэн не хочет уезжать из родного дома. Ведь когда он снова вернётся, он будет здесь всего лишь гостем. Как и Цзян Яньли. Счастье и печаль — наверное, так всегда перед свадьбой. Тяжело прощаться с прошлым и привычным. Однако, новоприобретённое должно стоить того. — Ах, Цзецзе, я уже соскучился! — Цзян Усянь сжимает её ладонь обеими руками. — Навещай Юньмэн как можно чаще! Цзян Яньли улыбается: — Я постараюсь. Она, возможно, хотела бы оттянуть прощание ещё немного, но нельзя. Цзян Яньли забирается в повозку к Цзинь Цзысюаню и на прощание выглядывает, мягко улыбнувшись и помахав рукой. Учитель Ло, возглавляющий процессию, накидывает звуконепроницаемый барьер, чтобы снаружи не было слышно ни звука того, что происходит внутри. Они трогаются, пересекают ворота Пристани Лотоса. Цзян Усянь даёт слугам знак расходиться, а сам остаётся смотреть в след удаляющимся фигурам. Цзян Чэн тоже не находит в себе сил развернуться и уйти. Когда они остаются одни, Цзян Усянь сразу меняется в лице. Его взгляд тускнеет, уголки губ опускаются. Как будто и не он это: потухший, апатичный, угнетённый. Они стоят и молчат, смотря вдаль. Уже настолько поздно, что даже слуги спят. Лишь они до сих пор застыли у ворот. Напряжение в воздухе никуда не уходит, но они не пытаются его избежать. Стоят. Стоят как привязанные. Цзян Усянь достаёт из рукава сосуд с вином и отпивает с горла. Цзян Чэн не долго смотрит на всё это и хмуро протягивает руку. Цзян Усянь, замешкав, делится алкоголем. Цзян Чэн, только когда берёт сосуд в руки, понимает, что это тот самый горшочек-цянькунь, который Цзян Усянь использовал в Чуньцзе. Он делает пару глотков и замечает, что не чувствует запах алкоголя, хотя по вкусу узнаёт «Улыбку Императора». Цзян Чэн хмурится. Он вертит сосуд в руках, пытаясь нащупать какие-то иероглифы на стенках, но вскоре с трудом при лунном свете замечает их очертания внутри, у самой каёмки. Молчит, ничего не говоря, но понимая, почему от Цзян Усяня не разит алкоголем ни сейчас, ни… Когда Лань Цижэнь с племянниками покидал Пристань Лотоса, Цзян Усянь тоже был пьян не так ли? Цзян Чэн был ещё удивлён, почему Цзян Усянь был так подозрительно весел. «Сколько он уже так пьёт? Цзецзе… Нет, она точно не… — Цзян Чэн поджимает губы. — Жених твой знает?» Даже если Лань Ванцзи и знает, то сейчас, находясь далеко, ничего сделать не может. Цзян Чэн не спешит отдавать горшочек, а Цзян Усянь украдкой глядит на него, то ли нервно, то ли нетерпеливо перебирая пальцами ханьфу. — И долго это длится? — угрожающе спрашивает Цзян Чэн. Цзян Усянь ни слова не говорит, но хмурится и поджимает губы. Всё ещё не поднимает глаз и смотрит на вино. — Что молчишь?! — Цзян Чэн бесконтрольно распаляет в себе чувства злости и некоторого разочарования, за которым едва ли возможно проследить беспокойство. — С Чуньцзе просыхал, спрашиваю?! Цзян Усянь вздыхает, упрямо смотря на горшочек-цянькунь: — Я исправно выполняю все свои обязанности и блюжу за благополучием ордена, как мне и полагается, — слова как будто заученные, отчуждённые, полные виновности и нежелания ссориться. — Ты! — Цзян Чэн от этого ещё больше вскипает, хватая Цзян Усяня за ворот ханьфу. — Да ты…! Цзян Усянь не пытается вырваться. Как и тогда. Цзян Чэн тут же отпускает его, отстраняясь. Он не хочет снова… Хватит. Он просто… Просто… Отъезд Цзян Яньли нарушил весь уклад вещей. На короткий промежуток времени они с Цзян Усянем снова остались лишь вдвоём. И это невыносимо. — В глаза мне до конца жизни теперь смотреть не будешь?! — Цзян Чэн не может смолчать. Цзян Усянь наконец заглядывает ему в глаза. Впервые за долгое время. Чем дольше смотрит, тем больше в его глазах покаяния, тем больше потерянности, тем больше самых тяжёлых эмоций. Смотрит так, словно в нём слишком много невысказанного, словно ему нечего терять, словно он уже всё для себя решил. В груди Цзян Чэна шевелится дурное предчувствие. Он внимательно смотрит на Цзян Усяня, выжидая, что будет далее. Сейчас Цзян Усянь очень похож на человека, у которого не было повода улыбаться уже долгое время, хотя сегодня вечером он был как всегда душой компании. Цзян Чэн, видя у него такую резкую перемену настроения, совершенно не знает, как реагировать. — Ты всё равно меня никогда не простишь, — говорится это с полной уверенностью. Как будто удар под дых. Тишина не легче ответственности за собственные поступки и решения. В ней Цзян Чэн тоже чувствует виновность: за собственное упрямство, за неосознанное желание повторно наказать, не растоптать, но сбить с ног морально и заставить вместе прочувствовать эту боль снова. Нельзя так. Нельзя быть настолько жестоким к человеку, который раскаялся, который умолял о прощении и рассказал всю правду. Нельзя всю жизнь злиться за несовершённый, хотя и долго планируемый поступок. Нельзя держать обиду так долго и делать себя заложником прошлого. Они ведь оба приложили руку к тайнам друг от друга… Они же всё-таки братья. — Это не так, — Цзян Чэну тяжело даётся это признание. — Но на Чуньцзе… — Цзян Усянь осекается, как-то неопределённо кивает, но не выражает никакой радости. — Хорошо… Спасибо. Ничего не хорошо. Цзян Усянь молча забирает горшочек. Выливать вино, бить сосуд бесполезно. Алкоголь — последствие, но не источник проблемы… Лань Ванцзи так умолял Цзян Чэна о разговоре с Цзян Усянем, так просил выслушать. Оказывается, им нечего сказать друг другу. Как будто Цзян Чэн наконец добился того, чего хотел в начале войны: они с Цзян Усянем отдалились достаточно, чтобы стать чужими людьми, ничем — кроме боли прошлого и одной крови — не связанными. Цзян Чэн наверное, должен радоваться? Почему же так противно от самого себя?! — И всё же… Прости, — Цзян Усянь отпивает вина и снова смотрит под ноги. — Я был неправ. — Ты всё продолжаешь извиняться, — Цзян Чэн невесело, саркастично усмехается. — Какая я, должно быть, драгоценная персона. — Не будем больше об этом. Ничего уже не исправить, — Цзян Усянь тяжело вздыхает. — Всё уже в прошлом. Последняя фраза колет сердце Цзян Чэна: — Что именно в прошлом?! Цзян Усянь качает головой, всячески избегая конфликта: — Всё, что хочешь, Цзян Чэн, — впервые за долгое время произносит его имя. — Я больше не буду вмешиваться в твою жизнь. Скоро ты будешь частью другой семьи. — И что же получается?! — Цзян Чэна отчего-то сильно злит напоминание о том, что скоро его домом станут Облачные Глубины. Звучит, будто ворота Юньмэна закроются для него навсегда. — Мне после свадьбы запрещается знать, как обстоят дела моего родного ордена?! Цзян Усянь вдруг заглядывает ему в глаза: — Речь ни о том… Впредь я не буду пытаться выпытать, что произошло с тобой за те три месяца войны, когда ты пропал без вести, — его плечи опустились, а выражение лица сделалось на редкость подавленным. — Я всё понял, Цзян Чэн, ты доходчиво объяснил… Я должен положить свою жизнь во благо моего ордена. Только это имеет значение. Цзян Чэну не представляет, что на это ответить. Вот они и вернулись к корню трёх ядов — к началу всего. Когда они впервые встретились на войне, между ними уже была пропасть, только вот теперь она намного шире и глубже. Они уже не те. Их связь уже не та. Цзян Усянь более не попытается узнать, что произошло. Он смирился с тем, что уже никогда не узнает и не разделит с Цзян Чэном это горе. Осознаёт, что хотел сделать непоправимое и то, что из-за него умер посторонний человек. Весь груз своей ответственности он держит на своих плечах, как Цзян Чэн того и хотел. Цзян Усянь действительно наконец принял то, что уготовала ему судьба. Но каким путём и с какими последствиями… «Я должен был сдохнуть, а ты — не горевать по мне, — Цзян Чэну давно не было так отвратно на душе. Его молчание, его ложь должны были обернуться им обоим во благо. — Но я выжил… и просчитался». — Цзян Усянь…! — Цзян Чэну почему-то страшно. А страх его всегда сопровождался яростью. — Что всё это значит?! — Твой брат не способен позаботиться о тебе должным образом, — Цзян Усянь разворачивается. — Потому береги себя и помни, что Пристань Лотоса хранит к тебе прежние родственные чувства. Цзян Чэн смотрит в спину Цзян Усяня и испытывает стойкое ощущение, что если Цзян Усянь уйдёт прямо сейчас, то это будет конец. Конец всему — и прошлое уже действительно будет не вернуть. Впредь они никогда не будут вместе проводить время и дурачиться. Цзян Чэн вначале войны, оберегая свои тайны, именно этого и хотел. Желал стать чужим, чтобы перестали любить и лезть в душу, чтобы оставили в покое и дали сдохнуть от тьмы побыстрее, чтобы не горевали о нём. Вот что он планировал. Однако, ему не дали умереть. Его спасали посторонние люди, к некоторым из которых он до сих пор несправедливо относится, поскольку не может побороть свой дурной характер. И вот к чему всё привело… Кто виноват? Нет… Кто виноват больше всего? Они оба в этом виновны. Столько воды утекло, что уже трудно сказать, кто не прав в большей степени. Цзян Усянь хотел вернуть Цзян Чэну его законное право — иметь золотое ядро — наследника Пристани Лотоса. Он, не дурак, быстро понял, что тёмные заклинатели, особенно пустые внутри, долго не протянут. Цзян Чэну было, в понимании Цзян Усяня, нужнее: у него ведь жених, дети, изобретения. Скорее всего, великое будущее. Кто он, бастард, по сравнению с Цзян Чэном? Как бы посмел он жить счастливо, зная, что его родной и единственный брат в таком положении…? Цзян Чэн же всегда самонадеянно считал, что поступает правильно. Только жизнь его научила тому, что всё не так, что семья и друзья — самое дорогое, что у него есть. Он может сколько угодно искать смерти и одиночества, но его истинная натура противится этому. Иначе он бы не старался выполнять роль старшего брата, не стал бы заботиться о Сюэ Яне или Вэнь Юане, не принял бы поддержку Не Минцзюэ, не влюбился бы в Лань Сичэня. Он не одиночка, а семейный человек, несмотря на непростой характер и постоянную попытку убедить себя, что ему никто не нужен. Всегда таким был. — Да пошёл ты!!! — Цзян Чэн не выдерживает. — Какое, к гулю, прошлое?! Разве ты не сам умолял простить тебя?! Вот! Я прощаю тебя! Почему тогда всё это продолжается?! Почему всё выглядит так, будто я виноват?! Кто именно его винит? Цзян Чэн ещё сильнее повышает голос: — На Чуньцзе я много чего сказал! И что теперь?! Тебе из Юньмэна уходить?! Мне от нашего родства отрекаться?! — его трясёт от переизбытка чувств, о которых он даже не подозревал. Он думал, что уже успокоился, отпустил ситуацию, но его вновь захлёстывает невероятная волна, с которой едва ли возможно совладать. — Что за бред, Цзян Усянь?! Не он ли сам себя…? — Прости… — Цзян Усянь до хруста сжимает кулаки, до последнего стараясь держать себя в руках. — Я крепко-накрепко запомнил обещание, данное нашему отцу и госпоже Юй: мне следует позаботиться о тебе… Я не смог выполнить его… Вэни пришли из-за меня… Лучше бы это я… Умри, но защити. Юй Цзыюань была очень сильной женщиной. Однако… Она сказала Цзян Усяню оберегать Цзян Чэна даже ценой жизни. Такому же ребёнку, которому тоже нужна была защита. Даже если это была вынужденно обстоятельствами, это очень сильно ударило по Цзян Усяню. Он и без того винил и продолжает винить себя во всём произошедшем. Если брать нормы их общества, то Цзян Чэн действительно раньше стоял выше Цзян Усяня. Юй Цзыюань, которая строго придерживалась иерархии, никогда не давала Цзян Усяню забыть, что он бастард и то, что жизнь наследника намного дороже. Участь восстанавливать орден и править должна была достаться не ему. Цзян Чэн впадает ещё в большую ярость: — Заткнись, Цзян Усянь! Если ещё раз произнесёшь подобное, я тебе ноги переломаю! — его колотит. — Нет никакого долга! Нет никакой расплаты за то, что наша семья дала тебе! Потому что этому нет цены! И не тебе её назначать! Цзян Усянь, помолчав, отвечает: — Брат, даже если бы никакого долга не было, я бы всё равно спланировал пересадку ядра. Прости. К Цзян Чэну приходит осознание и понимание, что половина его негодования завязана на том, чего не существует. Цзян Усянь всё делал от чистого сердца, пытаясь прежде всего не отплатить, но спасти. Это Цзян Чэн не так понял его. Да, это всё ещё безрассудно, ненужно, но это делалось только из искренней братской любви. Однако, клятва, данная Юй Цзыюань, осознание отсутствия у Цзян Чэна золотого ядра тоже остро повлияли на Цзян Усяня. Как это можно было вынести? — Тогда чего ты добиваешься своими вечными извинениями, раз всё равно поступил бы так же?! — Цзян Чэн не может это слушать. Цзян Усянь оборачивается: — Мне жаль, что я не смог всё сделать правильно… — горечью переполнены слова. — До войны мы всё-всё рассказывали друг другу, но вместо того, чтобы сплотиться в трудную минуту, мы отдалились… — Замолчи! — Цзян Чэн едва ли не отводит взгляд. Нет сил снова говорить это в лицо. — После войны я долго не мог смириться с тем, что ты стал главой ордена, когда у меня впредь не было и шанса! Мы уже говорили об этом! Ты прекрасно знаешь, какой я дрянной брат! Когда он сошёл с горы Луаньцзан, он мог сразу присоединиться к Цзян Усяню. Он мог объединиться со своей семьёй ещё тогда, не уходя на три месяца подполья. Однако, он не смог бы тогда посмотреть в глаза Цзян Усяню и Цзян Яньли. Не смог бы объяснить, почему больше не пользуется мечом, почему начал осваивать энергию Инь, почему лишился ядра, почему… Почему он стал и не мёртв, и не жив. Цзян Чэн осознаёт очень чётко: это он сделал первый шаг к отдалению. Первый, второй, третий, десятый… сотый. Он начал уничтожать их братские отношения, думая, что всем так будет легче, эгоистично решив всё за всех. Цзян Чэн помнит, почему он покинул Южный фронт: зависть, неприятие, злость. Было легче игнорировать всё это, было легче сбежать. Эти чувства Цзян Чэн вылил в тайне на войне, убивая врагов. И всё же, осталось лёгкое послевкусие чего-то мерзкого, неприятного, горького. Цзян Чэн убеждал себя, что не хочет быть главой ордена. Хотел. Тогда очень хотел. Но одно дело — хотеть, другое — иметь право. Цзян Чэн неожиданно понимает корень конфликта — он поступал не сердцем, но умом. Он просчитал всё, что мог: и расстановку сил после войны, и наилучший вариант для ордена Юньмэн Цзян, и даже несколько вариантов на случай, если что-то пойдёт не так. Не просчитал только главного. — Тогда… Можешь ли ты рассказать мне ещё и о том, почему… — Цзян Усянь качает головой. — Не важно. — Что ещё?! — хмурится Цзян Чэн. — Так что же случилось после того, как сгорел наш дом? — выдыхает Цзян Усянь, обращаясь будто не к Цзян Чэну, а к пустоте ночи. Как… Как рассказать? — Зачем? — стальная интонация не выдаёт ни одной эмоции. — Мне перед сном, что после войны, что сейчас, не даёт покоя мысль: как Вэням удалось схватить тебя? Как я мог бы изменить это? — Цзян Усянь говорит всё тише и тише. — Может, я ещё в чём виноват? И поэтому ты после войны ты отдалился от своей семьи и уходил от разговоров по душам? Почему ты не рассказал, что потерял ядро? Почему… — Потому что я знал, что ты не сможешь ничего не делать и оставить всё так, как есть! — Цзян Чэну хочется убежать, но он не может себе этого позволить, потому что он уже не юнец, а мужчина. — Я ещё раньше тебя прочитал трактаты этой твоей Вэнь Цин и узнал, что возможна пересадка! Думаешь, я глуп?! Вместо того, чтобы жить, ты зациклился бы на том, чтобы попытаться вернуть мне ядро! Мне не нужно было этого! — Вместо этого я жил столько времени в неведении, зациклившись на поиске причин, почему ты теперь общаешься с кем угодно, но не со мной! — вдруг выпаливает Цзян Усянь, наконец не выдерживая и выплёскивая свои мысли и эмоции. — Вместо этого я места себе не находил, не понимая, почему ты впадаешь в такую ярость, когда я или Лань Чжань пытались вернуть тебя на путь меча, хотя мы не желали тебе зла! Мы с Лань Чжанем не были тебе врагами, но ты реагировал так, будто не тьма тебя собирается убить, а мы! Будто я, твой брат, не желал тебе добра! Что мне было думать и делать, когда ты ходил по грани, Цзян Чэн?! Как мне было не переживать за тебя?! Пока ты был на стороне победителей, ты был отважным и благородным героем войны! Единственным и неповторимым в своём роде тёмным заклинателем, необыкновенным храбрецом, который помог переломить ход сражений и выиграть войну! Однако… Тебя считали безумцем, тебя боялись! Единственные, с кем ты почему-то считался были Чифэнь-цзюнь и Цзэу-цзюнь! Меня, собственного брата, ты не во что не ставил! Да, я совершал ошибки, но ты всё-таки настоял на том, чтобы я остался на месте главы ордена! А я всё думал, что, стань ты главой, то снова вернёшься на путь меча! Я приложил усилия, чтобы все перестали думать, что ты правишь моими руками! Все ждали, когда ты сойдёшь с ума и Пристань Лотоса сгорит в братоубийственной войне! Я всеми силами старался не допустить, чтобы проблемы нашей семьи снова стали достоянием общественности! Как я мог не зациклиться на всём том, что с тобой произошло и происходит, если ты сам себя не жалел?! Я бы не смог тебя спасти! Как бы я чувствовал себя тогда, если бы мне и тебя пришлось похоронить?! Выдержал бы я это Цзян Усянь? Цзян Чэн когда-то искренне думал, что заплатит тьме собственной жизнью. Все его действия на поле боя, все самоотверженные и рискованные — безрассудные — поступки были направлены на то, чтобы побыстрее отдать «долг» тьме. Он не щадил себя на поле боя, допоздна сидел над документами ордена, пытался помочь всем дорогим людям, старался поскорее обеспечить хорошее будущее тем, кого взял под свою опеку — ждал смерти. Цзян Чэн думал, что она уже стоит за его спиной. Оказалось, что он очень сильно ошибся. Не жизнью он заплатил. Тьма взяла втридорога, забрав то, чем он действительно дорожил: его братские отношения с Цзян Усянем. Цзян Чэн посчитал врагом, предателем и лжецом человека, который пытался его спасти. А тьма ли в этом виновата? Или она лишь подсветила затаённую зависть, которая годами копились в Цзян Чэне? Цзян Усянь ли был бельмом на глазу, раз пытался много раз образумить, но так и не смог разбить стену, которую воздвиг меж ними Цзян Чэн? Лань Сичэнь ли был так хорош, раз не пытался ограничить использование Цзян Чэном тьмы и прекрасно понял, как нужно вести себя с объектом своего обожания, чтобы остаться вместе с ним, из чистой удачи спасая в последний момент и постепенно приручая, привязывая к себе? Один раз он попытался — его осадили с такой силой и резкостью, что это вышло за дозволенные рамки приличий даже в дружеской компании. Но… Единственный раз против постоянных попыток поговорить по душам… За кем же правда?! За кем именно чистые намерения?! Нельзя исключать одно: история всегда писалась победителями. Первичные мотивы Лань Сичэнь от того и ускользают из поля внимания, что он является тем, кто в конечном итоге спас Цзян Чэна. Ни Лань Ванцзи, навязывающий свою праведность, и не Цзян Усянь, искренне пытающийся помочь в ситуации, когда всё словно вода, выливалось у него из рук, но Лань Сичэнь, который правдами и не правдами добился того, чего так отчаянно желал. Все они желали Цзян Чэну добра. Суть не в том, кто из них оказался хорошим и плохим, ведь эти понятия субъективны, а в том, чей подход оказался для Цзян Чэна действенен. Однако, как бы поступил сам Цзян Чэн, если бы Цзян Усянь, не приведи Небеса, занял место на тёмном пути вместо него? Что бы делал он, не зная всей боли своего брата? Верно… Пытался бы «вернуть» Цзян Усяня в семью, направить на верный, светлый путь — всё то же, что сделал Цзян Усянь. Он бы поступил так же. Пытался бы найти решения. Пытался бы придумать что-то с Лань Ванцзи, чтобы… А сложились ли бы их с Цзян Усянем отношения? Разве была бы в таком случае у Цзян Усяня поддержка? Учитывая резко отрицательное отношение Лань Ванцзи к тёмному пути… «Сумел бы я или второй Лань спасти тебя от смерти…?» — точно так же, как спасали его самого много раз. Цзян Усянь пытался уберечь его. Вот и всё, что следует понимать. Пытался как мог, как умел. Предлагал логичный для него выход из ситуации, не зная всех обстоятельств. Пытался вернуть место главы — не получилось, уговаривал поехать на лечение в Гусу — тоже мимо. Однако, тогда Цзян Чэн, охваченный тьмой, даже не подумал поставить себя на место Цзян Усяня и сгладить углы. Для него тогда просьба поехать в Облачные Глубины была сродни предательству, попытке контроля, ограничения и, что самое главное, раскрытия тайны. Он не мог согласиться на это. Те времена были тёмными для Цзян Чэна, сродни постоянному опьянению и замутнённому сознанию. Оглядываясь на события тех дней, Цзян Чэн хотел бы многое изменить. Он ли был это или тьма — не важно. Не тьма пришла в него. Он сам решил отравиться ею. — Я был готов принять свою судьбу и наконец сдохнуть, чтобы не быть грязью, которая пачкает честь нашей семьи! — произносить вслух жёсткую истину так тяжело, будто каждое слово режет глотку. — Мой план был рассчитан на то, чтобы никто не сожалел о судьбе ничтожного тёмного заклинателя! Я должен был сдохнуть, чтобы перестать приносить беспокойство своей никчёмной жизнью в том числе и тебе! И не говори, что ты тоже не считал меня чудовищем! Иначе ты бы выгнал Цзинь Цзысюаня за его слова обо мне из Пристани Лотоса, а не отдал ему Цзецзе! Я знаю, что Цзинь Гуаншань писал тебе! Знаю, какого мнения была, а, может, и есть обо мне семья Цзинь! Цзян Усянь распахивает глаза: — Я не буду оправдывать себя! Да, я отдал Цзецзе не по правилам, так как боялся за неё! Ты был безумен! Ты не хотел никого слушать! Тьмы вокруг тебя было так много, что Пристань Лотоса была переполнена ею! К Юньмэну нечисть сползалась! Учителя и старшие адепты не вылезали из ночных охот! Откуда мне было знать, что принесёт последующий день?! Я не боялся за себя! Но Цзецзе… — он не выдержал гнева Цзян Чэна и теперь тоже говорит всё, что думает, без утайки. — Клан Цзинь любит Цзецзе, даже старый бесстыдник относился к ней хорошо! И она была в безопасности! Что мне было думать, Цзян Чэн, когда ты сам теперь говоришь, что хотел умереть?! Думаешь, тьма бы не взбунтовалась?! — Ты тоже боялся меня! — уверенно заявляет Цзян Чэн. — Особенно после угрозы жизни Лань Ванцзи! Я знаю о том, что вы хотели сбежать! Кто же вас остановил только?! — Да! Если бы Лань Чжань умер по твоей вине, я бы действительно этого не вынес! Да, от страха чего я только не придумал! Разорвать с Лань Чжанем все связи! Сбежать! Насильно отвезти тебя в Гусу! Да что угодно! Не знаю, как ты узнал об этом, но твой информатор, кем бы он ни был, доложил тебе не полную картину событий! Я сам решил не убегать! Думаешь, я не хотел стать с Лань Чжанем странствующими заклинателями?! До сих пор хочу! Но понимаю, что этого никогда не произойдёт! — Цзян Усянь говорит таким голосом, будто выплакал, залил вином все эмоции. — Я решил, что лучше издалека наблюдать за тобой, чем оставить тебя совсем одного! Подумал, что, случись непоправимое, я должен быть на всякий случай подхвате! Понимал, что не могу бросить орден на тебя, когда ты в таком состоянии! Желание сбежать было продиктовано отчаянием. Цзян Усянь, потерявший стольких дорогих людей, просто бы не пережил смерти Лань Ванцзи. Цзян Чэн, охваченный в то время тёмной ци, не дал усомниться в последствиях непослушания. Слово — тоже оружие. Цзян Чэн в совершенстве овладел им, опрыснув свой клинок ядом тьмы. Он ранил много людей, но больше всего ран носит в себе Цзян Усянь. И даже так… Не сбежал ведь. Спонтанно пожелал, но не сделал! — Да не собирался я его убивать! Жертва, что хотел принести Цзян Чэн, никому не нужна. Он сам выдумал и внушил себе, что так будет легче. Видел, как Цзян Усянь переживает за него, как пытается наладить общение, и всё равно продолжал слепо гнуть свою линию, продолжал несправедливо обижать Цзян Усяня. Цзян Чэн прекрасно помнит, как угрожал Цзян Усяню смертью Лань Ванцзи. Абсолютный ужас и жгучий стыд охватывает сознание. Угрожать убийством любимого человека… Как это низко, как подло, как… Как Цзян Чэн только смел говорить подобное? — Откуда мне было знать?! Откуда мне было знать об этом, как и о том, что ты до сих пор не забыл то, что наш отец…! — выкрикивает Цзян Усянь и судорожно выдыхает, понижая тон голоса. — В любом случае… Это уже не важно. У меня теперь нет тайн перед тобой. Моя душа честна и пороки открыты. На этом всё. Цзян Чэн непонимающе хмурится: зачем он на Чуньцзе вспомнил про фаворитизм Цзян Фэнмяня? Зачем всё звучало из его уст так, как будто он до сих пор винит Цзян Усяня в том, что не стал главой ордена? Это же не так! Да, в детстве он завидовал Цзян Усяню из-за того, что он был более любим всеми. Всеми, кроме Юй Цзыюань. В юношестве злился на Цзян Фэнмяня. Но ведь это уже в прошлом. Цзян Чэн обрёл возможно больше. Зачем же он… — Цзян Усянь! — его горделивое сердце чувствует укол вины. Прояви он хоть немного больше терпимости и доверия… — Мне уже всё равно на то, как поступал наш отец! И…! — Доброй ночи, Цзян Чэн, — Цзян Усянь потирает глаза. — Нам пора отдыхать, а то сейчас не только Пристань Лотоса, но и весь Юньмэн разбудим. Цзян Чэн опускает голову, слушая отдаляющиеся шаги. Он жадно цеплялся за власть в клане, завидовал Цзян Усяню из-за любви Цзян Фэнмяня, хоть он уже давно лежит в могиле. Цзян Усянь не был виноват в его выборе. Он не выбирал рождаться в такой ситуации. Он не выбирал быть любимчиком. Многое решалось за него, не давая Цзян Усяню вдохнуть свободы. Цзян Чэн тоже приложил руку к этому. Признаваться себе в своих низких порывах подобно пытке. Как будто Цзян Чэн достаёт из повреждённой, уже почти зажившей плоти, вросшиеся иглы. В сердце чувствуется характерная для тёмной ци боль. Это конец… Конец?! — Тогда, в прошлом, Вэни поймали меня не потому, что мне хотелось вернуться в Пристань Лотоса и забрать тела родителей… — дрожащие ладони сжимаются в кулаки. Это заставляет Цзян Усяня остановиться: — Цзян Чэн… «Если я расскажу… Ты поймёшь… Что я такой же, как ты… Ничем не лучше… Такой же…» Герой Юньмэна. «…Идиот!» В горле пересохло. Страшно! Очень страшно!!! А Цзян Усяню на Чуньцзе рассказывать об обмане не было страшно?! Легко ли было признаваться в своих тайных умыслах?! Он ведь тоже хотел, как лучше! Правда — вот чего Цзян Чэн желал себе в новом году! Вот чего требовал от Цзян Усяня! Кто же он, таков, раз не судит себя так же, как и других?! Последний трус?! Самый большой лицемер?! Подобный Цзинь Гуанъяо ублюдок?! Нет! Он не такой человек! Он не хочет навсегда разорвать их братскую связь! — В том городке, через который мы проходили, а ты отправился купить нам еды… Нас нагнал отряд заклинателей из Ордена Вэнь, — сердце колотится как сумасшедшее. Цзян Чэн выглядит так, словно желает потерять рассудок, вместо того, чтобы вспоминать о тяжёлом прошлом. — Я загодя увидел их и покинул место, где ты меня оставил… Спрятался за углом, чтобы не попасться им на глаза… Но они принялись обходить улицы… И вскоре… И вскоре наткнулись бы на тебя. По телу прокатывается дрожь. Или это Цзыдянь начинает колоть кожу мелкими молниями? Цзян Чэн сжимает челюсти. Сердце, кажется, то ли вовсе остановится, то ли разорвётся на части прямо в груди. Они словно вернулись во времена, когда Цзян Усянь всё пытался узнать и понять, а Цзян Чэн отталкивал и огрызался. Взгляд Цзян Чэна становится донельзя болезненным и напряжённым. Слова вместе с воздухом застревают в горле. Взрослеть значит делать правильный выбор несмотря на то, что он будет трудным. — Зачем ты… Зачем… — Вот, что случилось после пожара, — сердце режет так, что Цзян Чэн едва терпит. Цзян Усянь закрывает глаза ладонью: — Ты… Ты ведь мог умереть, — вырывается сквозь сжатые зубы. — Тоже. Как и Цзян Усянь во время планируемой пересадки ядра. Цзян Чэн знал, какова будет реакция на правду и не хотел, чтобы Цзян Усянь чувствовал вину. Однако… Честность дороже гордости. Цзян Усянь беззвучно плачет. Горячие слёзы застилают его взор, неровными дорожками скатываются к нижней челюсти и падают на ханьфу. — Мне было страшнее, что умереть можешь ты, — Цзян Чэн с трудом раскрывает своё сердце. Два безумца. Два любящих друг друга брата, которые готовы пожертвовать жизнями друг ради друга. — Прости… — Цзян Усянь давится слезами. — Прости меня… — Мы бы оба не изменили бы своих решений, — Цзян Чэну так плохо, что он едва стоит. — Не проси больше у меня прощения — потому что я не собираюсь просить у тебя. Цзян Усянь безутешно рыдает. Они с малых лет стояли друг за друга горой и без наставлений, скорее наоборот: вопреки тому, что диктовало общество. Не желая того, обменялись судьбами. Цзян Чэн уходит, не находя в себе более сил ни на действия, ни на слова. Они не окликают друг друга и не прощаются. Чтобы изменить свое будущее, достаточно ли разобраться с прошлым?