Сорванный лотос

Сюэ Ян усердно выполняет связки упражнений с мечом на общей тренировке. Его брови упрямо сведены у переносицы, руки слегка подрагивают от напряжения, но он продолжает стараться быть лучшим во всём. Теперь у него есть дополнительная нагрузка. Цзян Чэн, дабы отвлечься от дурного настроения после разговора с Лань Цижэнем и от своих переживаний по поводу смерти госпожи Вэнь, наконец-то занявшись делом, вчера вечером приступил к выполнению давно планируемого: личных тренировок с Сюэ Яном. Они на славу постарались. Цзян Чэн хорошенько погонял Сюэ Яна. Не до седьмого пота, конечно, но и не отходя далеко от методов Юй Цзыюань. Сюэ Ян очень устал: тяжело дышал и раскраснелся уже к середине тренировки даже несмотря на наличие золотого ядра. Однако, даже так энтузиазма у него не убавилось. Цзян Чэн видел это по его глазам, в которых не потухал огонёк решимости. Видимо, обещание, данное после долгожданной встречи с Цзян Чэном, является не просто обещанием, а главной целью, к которой Сюэ Ян дойдёт, чего бы ему это ни стоило. Цзян Чэн, видя его стремление стать сильнее, не может не помочь ему. Конечно, пока он не может обучать Сюэ Яна в полную силу — Цзян Чэн уважает просьбу Лань Сичэня и не возьмёт в руки Саньду, пока повязки не снимут. Вчера была лишь проверочная тренировка. Цзян Чэн испытывал его силу и выносливость, чтобы точно понять уровень подготовки Сюэ Яна. «Я совсем забыл спросить у А-Яна, как идут дела с изучением правил Гусу Лань, — он не хотел бы давить, но вынужден требовать от Сюэ Яна справиться с этим до переезда в Облачные Глубины. Там уж Сюэ Яна никто не пожалеет, даже если Цзян Чэн будет изо всех сил оберегать его. — После тренировки нам нужно будет поговорить об этом. Такие вещи нельзя оставлять без контроля». Вспомнив об Облачных Глубинах, Цзян Чэн мрачнеет. Вчерашний разговор с Лань Цижэнем… Цзян Чэн не стал лгать Лань Цижэню, не стал его обнадёживать и пытаться искать лазейки в правилах. Его честность всегда ценил Лань Сичэнь, но вот в клане Лань она — отнюдь не достоинство. Цзян Чэн сказал всё, как есть, и отстоял свою точку зрения до конца. Он был уважителен и соблюдал все правила приличий, но и не был полностью хладнокровен. Цзян Чэн, раз за разом прокручивая в голове их диалог с упором на своё поведение, не доволен собой. Потому что не так должен вести себя человек, который несёт ответственность не только за себя. Сюэ Ян… Ему может всё аукнуться. Как бы невзначай, практически незаметно — к нему и так испытывают неприязнь. Он может пострадать, если Цзян Чэн допустит малейшую ошибку. Это звучит слишком правдоподобно, чтобы сердце Цзян Чэна не сжалось от неприятного ощущения. Если бы только Цзян Чэн мог оградить Сюэ Яна от дурного полностью! Однако, он не может оставить его в Пристани Лотоса: в понимании Цзян Чэна, в самом лучшем месте в Поднебесной. Вдали от сковывающих правил и недобрых взглядов, от места, где Сюэ Яну не комфортно, где ему могут навредить или попытаться изломать так, как выгодно. Цзян Чэн переживает, очень переживает не столько за себя, сколько за него. И всё же, даже под предлогом лучшей жизни и безопасности Сюэ Ян никогда на такое не согласится, как не согласится и Цзян Чэн. Потому что Сюэ Яну будет лучше в Пристани Лотоса только при условии, что Цзян Чэн тоже останется и никуда не поедет. Если же Цзян Чэн будет жить в Облачных Глубинах, то Сюэ Яну в Пристани Лотоса не видать счастья. Цзян Чэн не сможет с ним расстаться, даже из лучших побуждений предотвратить всё, что может поджидать их обоих в чужом ордене. Пока Сюэ Ян — ребёнок, Цзян Чэн не даст судьбе разлучить их. Конечно, когда-то у Сюэ Яна появится собственная семья, и Цзян Чэн не будет его отговаривать, если Сюэ Ян не захочет строить её в ордене Гусу Лань. Цзян Чэн бы и сам туда не лез, особенно сейчас, когда он только-только начал погружаться во внутренние интриги, если бы не Лань Сичэнь. Однако, они уже помолвлены. К счастью. Иначе, Цзян Чэн абсолютно уверен, после вчерашнего разговора Лань Цижэнь действительно бы бился головой о южную стену и приложил бы все усилия, чтобы сватовство не произошло. Однако, даже несмотря на все те слова, что он сказал Цзян Чэну, он и не подумал обсудить наказание самого Цзян Чэна. Даже не намекнул, каким способом ему придётся расплатиться за жертву Лань Сичэня. Что это? Отложенная казнь, которой и так суждено произойти? Цзян Чэн не боится. Ничего не боится. Только бы Лань Сичэня не трогали. Он и так слишком много сделал для брака. Цзян Чэн восхищается внутренней силой Лань Сичэня. Противостоять близким людям, которые пытаются манипулировать и убедить в собственной неправоте, заставляя жить не собственным умом, а чужими интересами — это действительно достойно уважения. Цзян Чэну кажется, что вчера он дал слабину: он всё-таки поддался эмоциям. Не на глазах Лань Цижэня, но всё-таки сорвался. Так быть не должно. Цзян Чэн понимает это, смотря на старания Сюэ Яна. Он равняется только на Цзян Чэна, который, в свою очередь, не имеет права подвести его. Нужно быть рассудительнее, нужно просчитывать не просто несколько шагов наперёд, а стараться предугадать вообще все варианты развития событий, даже готовясь к худшему. Цзян Чэн знает: он не подходит клану Лань. Он как чёрное клеймо, как сажа на снегу, как тёмная страница истории. Всё, что у него есть — любовь и поддержка Лань Сичэня. Разве может Цзян Чэн позволить себе постоянно опираться только на это? Но… Ведь и другого выхода у него нет. Впредь его жизнь принадлежит Лань Сичэню. Одним указом он дал Цзян Чэну всё, одним указом он может… «Не может, — уверенность Цзян Чэна не знает границ. — Между нами никогда и ничего не может измениться. Кто бы что ни говорил, сколько бы раз Лань Хуань ни делил кровать со своей наложницей из-за долга перед орденом, какие бы интриги и сплетни ни вымышлялись. Он навсегда останется на нашей стороне». В душе скребётся разочарование и тлеет гнев, способный с лёгкостью превратиться в губительный пожар, — вчера он позволил себе слабость. Вчера Цзян Чэн, пытаясь найти в себе честный ответ на вопрос Лань Цижэня и не желая лгать, на мгновение усомнился в Лань Сичэне. Представил его в роли человека, коим он никогда не был и не будет — тем, кто сделает Цзян Чэну больно, кто разлюбит и оставит. Цзян Чэну стыдно. Стыдно перед Лань Сичэнем. Стыдно перед самим собой. Боль от утраты дорогого человека с лёгкостью может посеять семя неуверенности в давно устоявшихся вещах. Руки чешутся отвесить себе пару тяжёлых пощёчин, но если он это сделает даже наедине с собой, Лань Сичэнь всё равно обо всём узнает и будет очень расстроен. Цзян Чэн выучил Лань Сичэня достаточно хорошо, чтобы знать то, что Лань Сичэнь решит долго и вкрадчиво выпытывать детали, а потом объяснять, что вины Цзян Чэна ни в чём нет. Однако, это не является оправданием в глазах Цзян Чэна. Это — лишь подтверждение того, что у него будет самый добрый и замечательный муж. То подтверждение, которое ещё раз укрепит понимание того, насколько он любит Лань Сичэня. «Любого, кто только посмеет усомниться в любых его словах, живьём закопаю или гулям скормлю, — Цзян Чэн начинает неосознанно поглаживать левое предплечье, которое под одеждой перевязано налобной лентой, как бы извиняясь и успокаивая. — Даже я не имею на это права. Между нами нет ничего кроме правды». … и непоколебимой верности. Цзян Чэн обдумывает свою линию поведения. После случая с Цзинь Гуаншанем, Цзян Чэн более не собирается недооценивать своих оппонентов, особенно тех, кто намного старше его. Нельзя позволять себе действовать импульсивно, нельзя рубить сгоряча, нельзя вестись на провокации — это недопустимо. Он, конечно, не зависит от старейшин, но и действовать нужно умно. Кто знает, какие фокусы у них припрятаны. Все они должны играть добропорядочных родственников. Во всяком случае, напоказ. Цзян Чэн знает, что в их глазах он — неопытный и паршивый щенок, не достойный еды с господского стола. В присутствии Лань Сичэня его точно не оскорбят, а в разговоре один на один он разберётся. Однако, не стоит расслабляться. Против него настроен клан Лань, который будет работать на деву, выбранную для Лань Сичэня. Каким бы продуманным ни был Цзян Чэн, нужно трезво понимать, что против него расчёт мощнее будет: ни территория, ни окружение на руку не играют. Слабости Цзян Чэна на лицо, он же — почти не знает, чего ожидать. Цзян Чэну нужно больше информации. К Лань Сичэню с этим идти? Его постараются успокоить и уверить в том, что защитят. И действительно защитят. Цзян Чэн знает это. Лань Сичэнь приложит все усилия, чтобы оградить Цзян Чэна от интриг собственной семьи, играя партию за них двоих. Но это совсем не тот брак, не тот союз, к которому стремится Цзян Чэн. Лань Ванцзи очень помог: принёс свиток с очень ценной информацией. Цзян Чэн там всё не просто выучил, а вызубрил. Среди ночи разбуди — расскажет. Это заняло ни один день, но теперь он хотя бы владеет определённой информацией. Однако, всего этого тоже мало, очень мало, чтобы защитить себя и Сюэ Яна. Всё это — несомненно, большая помощь, но даже так Цзян Чэн не чувствует твёрдой почвы под ногами. Цзян Чэн должен быть внимателен, должен пытаться считывать мотивацию и видеть то, что показывают глаза другого человека. Нужно знать больше — слабости и пороки. Это даст возможность и договориться, и пригрозить, и властвовать. Да только, как узнать обо всём? Да ещё и в таком закрытом ордене, как Гусу Лань, где любой позор переворачивается с ног на голову и рассказывается общественности аки великая благодетель? Нужно иметь не только большие связи, о которых никто не будет знать, чтобы докопаться до тайных сведений, но также иметь определённую репутацию и не иметь открытого интереса, чтобы не вызывать подозрений. «Нужно написать письмо Не Хуайсану, — на Цзян Чэна, особенно сейчас, направлено слишком много внимания, а вот Не Хуайсан всегда укрыт от посторонних глаз широкой и мощной спиной Не Минцзюэ. — Раз смог книги по тёмному пути найти, то и здесь, быть может, ему улыбнётся удача». Цзян Чэн знает, что на открытый конфликт идти ни в коем случае нельзя. Да и не будет он — сам справится со всеми выпадами в свою сторону. Правда, Лань Сичэнь просил обо всём рассказывать… Просил больше ничего не скрывать, не таить ни одного секрета. Цзян Чэн обещал. Уже который раз обещал. Он должен сдержать своё слово, во что бы то ни стало — иначе снова расстроит Лань Сичэня, за что более себя не простит. Цзян Чэн может купаться в его ласке сколько угодно. Стеснительно, иногда упираясь, самостоятельно всё ещё редко делая первый шаг, но никогда не чувствуя перенасыщения. Лань Сичэнь снаружи очень мягкий человек, ласковый и добрый, но при необходимости может действовать, как острый клинок. Он защитит Цзян Чэна: именно поэтому Цзян Чэн следует за Лань Сичэнем даже туда, где ему не видать мира и покоя до конца своих дней. Не предаёт ли Цзян Чэн своими расчётами доверие Лань Сичэня? Не подвергает ли сомнениям его слова и обещания? Не проявляет ли неуважение, всё время как будто опасаясь зависимого положения? «Пусть Не Хуайсан всё же поищет информацию. Лишним не будет. А если не пригодится, то и гуль с этой семейкой монахов недоделанных, — Цзян Чэн всё же чувствует, что там чисто ничего быть не может. — С Лань Хуанем нужно просто обсуждать каждый шаг, чтобы не было недопонимания. Лучше уж спорить о совместной стратегии, нежели потом окажется, что… Что я снова всё порчу. Нет, нужно преодолевать себя и заставлять, если нужно, но идти на компромиссы и рассказывать друг другу обо всём. Лань Хуань прав. Иначе быть не должно». — Молодой господин Цзян, — голос Лань Ванцзи заставляет Цзян Чэна вздрогнуть. — Ханьгуан-цзюнь, — вряд ли Лань Ванцзи решил подойти к нему просто так. Цзян Чэн, оборачиваясь, переходит сразу к делу. — Что привело вас сюда? Лань Ванцзи опускает глаза и молчит. Цзян Чэн хмурится: он абсолютно не понимает реакции собеседника. Лань Ванцзи обидело предположение Цзян Чэна? Действительно просто проходил мимо? Снова хочет спросить о самочувствии? Цзян Чэн всегда начинает раздражаться, если не понимает ситуации или не контролирует её. Он уже собирается отвернуться и продолжить наблюдать за Сюэ Яном, как Лань Ванцзи всё-таки подаёт голос. — Поговорите с Цзян Ином. Цзян Чэн совсем уж мрачнеет, напрягается. Даже Цзыдянь начинает искрить мелкими молниями. Цзян Чэн поджимает губы. Внутри вспыхивает злость, непонимание и беспокойство. Он тяжёлым взглядом смотрит на ничего не выражающее лицо Лань Ванцзи. Их отношения нельзя назвать хорошими, но и плохими их посчитать нельзя. Хочется съязвить. Просто потому, что в его конфликте с Цзян Усянем теперь замешан ещё один человек. Даже Лань Сичэнь, несмотря на свои повадки гиперопеки, согласился отступить. Потому что эта ссора — не его дело. Это — только между Цзян Чэном и Цзян Усянем. Цзян Чэна разозлила даже не просьба Лань Ванцзи, нет. Его разозлило то, что, по-видимому, Цзян Усянь отправил Лань Ванцзи разведать обстановку. Пришёл не слуга, не он сам — Лань Ванцзи, который только-только помирился с Лань Сичэнем, и Цзян Усянь об этом не может не знать. Цзян Чэн недовольно цыкает. — У него уже всё зажило? — Цзян Чэн спрашивает с издёвкой, на самом деле очень надеясь, что на лице Цзян Усяня не осталось шрамов. Цзян Чэн ведь… С Цзыдянем на пальце был. Да и лицо Цзян Усяня тогда было буквально умыто в крови. — Без последствий? Лань Ванцзи кивает, а у Цзян Чэна на сердце легче становится. Даже раздражение уменьшается. Цзян Чэн даже готов признать, что бегать от Цзян Усяня так же, как он бегает от Цзян Чэна — не вариант. Да, он сейчас совсем не готов к разговору, но… Раз уж Цзян Усянь просит. Просит ли? Цзян Чэн щурит глаза. Его не спросили, когда он может встретиться, хотя вопрос… Это был даже не вопрос — просьба, не привязанная ко времени. Неуверенная и шаткая. И тут в его голову приходит одна догадка: выстрел в небо, но Цзян Чэн не будет самим собой, если не попытается подстрелить кого-то или что-то. — Он знает, что вы здесь? — Цзян Чэну важно узнать ответ. Лань Ванцзи ожидаемо качает головой. Всё становится на свои места. Цзян Чэн криво усмехается. Так Цзян Усянь никого не отправлял. Он даже не попытался. Лань Ванцзи решил взять на себя ответственность и помирить их. Да, они скоро станут одной семьёй, но это не значит, что теперь можно вмешиваться в чужие конфликты и воплощать свои «благие» намерения в жизнь. Жизнь… Она действительно скоротечна. Цзян Чэну недавно снова напомнили об этом. Несмотря на это, он всё ещё обижен. Да, обижен, и считает, что имеет на это право, хотя знает, что обидел сам. В порыве гнева, не контролируя себя, он кричал о том, о чём совсем не думал и не думает, но он не сдержался, не смог подавить в себе жгучую боль, пробудившуюся от признания Цзян Усяня. Оскорблял, выливал столько яда, сколько только был способен в себе найти, выгонял вон из Юньмэна и заявлял, что они более не братья друг другу, как будто на это можно повлиять словами. Как будто многолетнюю дружбу и родство по отцу можно стереть словами. Право слово, Цзян Чэну тяжело даётся то, что происходит между ними — так сильно они ещё никогда не ссорились. Он хотел бы, чтобы в их братских отношениях был мир. Очень хотел бы. Забыл бы об иллюзии. Когда-нибудь он бы даже простил — себе — жертву Лань Сичэня и скорую смерть госпожи Вэнь, которая была следствием той новогодней драки и теперь висела камнем на сердце Цзян Чэна. Он желал бы оправдать Цзян Усяня, убедить себя: его хотели спасти так же отчаянно, как и он тогда в случае с Вэнями, но не видели иного выхода, как тогда не видел Цзян Чэн, выскочив прямо в руки врагам. Цзян Чэн бы уверил себя в том, что да, Цзян Усянь совершил огромную глупость и Цзыдяня на него мало, но он совершил это с той же мотивацией, что сделал и Цзян Чэн. Его ложь могла бы быть толикой одной из самых главных тайн Цзян Чэна. Однако, Цзян Чэн не может оправдать Цзян Усяня, как и простить. Цзян Усянь долго продумывал свою «ложь», сдавшись лишь в последний момент, в то время как Цзян Чэн действовал на инстинктах. Цзян Чэну ненавистно слово «герой» по отношению к себе, но он первым кинет камень в того, кто скажет, что Цзян Усянь хотел совершить великий и праведный поступок. Потому что это равносильно тому, что сказать: «Поступки Цзян Чэна и Цзян Усяня равны, как тайна Цзян Чэна подобна лжи Цзян Усяня, и меж ними нет разницы». Цзян Чэн не признает этого, потому что тогда, у Вэней, пострадал только он. Доведи Цзян Усянь задуманное до конца — пострадало бы сразу два клана, стоящих во главе великих орденов. «Как же долго ты думал, Цзян Усянь, и всё равно не понял, что лучше оставить меня помирать, чем кормить ложью и подвергать опасности множество людей! — Цзян Чэн сжимает кулаки. — Неужели только случай с родом Цао натолкнул тебя на сомнения в собственной правоте?! Только тогда ты начал догадываться, что более не имеешь право на безрассудства?!» Раз Цзян Усянь не хочет выступать с инициативой, Цзян Чэн согласится с этим. Они уже не дети. Ни Цзян Яньли, ни Лань Ванцзи не могут и не в праве «мирить» их, потому что только Цзян Чэн и Цзян Усянь в полной мере знают суть их конфликта. Только они могут решить, что им делать. Даже в своей кровавой вспышке ярости он прекрасно слышал Цзян Усяня. Ему хотели «отдать долг» — и ради этого чуть не возложили на алтарь судьбу ордена Юньмэн Цзян, брак Цзян Чэна и Лань Сичэня, жизнь Цзян Усяня, будущее Сюэ Яна, положение Лань Ванцзи. Не нужен Цзян Чэну этот «долг»! Даром не надо! Тошнит! Надоело! Страшно! До сих пор страшно, что Цзян Усянь мог умереть как тогда, так и сейчас! И не жалеет Цзян Чэн, что надавал Цзян Усяню по шее! Потому что пора уже иметь мозги к его-то годам! Об ордене думать! Вот в чём его долг! Вот в чём! О Цзян Чэне и без него позаботятся! И без Цзян Усяня разберутся! Если Цзян Усянь и раньше делал всё из-за долга, если продолжит всё делать из-за обещания, данного Юй Цзыюань, то Цзян Чэн отказывается от этого. Он не допустит «выплаты» и не подпустит Цзян Усяня с его добрыми делами героя ни к себе, ни к Лань Сичэню, ни к Сюэ Яну. — Не вмешивайтесь в то, во что не просят. Предыдущий ваш опыт ничем хорошим не кончился, — Цзян Чэн не сдерживает острого слова, чтобы осадить Лань Ванцзи. — Думайте прежде всего о том, что творится между вами двоими. «Лучше сами для начала помиритесь! Что за логика! Пришёл просить за того, с кем сам не можешь найти мир? Разберись со своим женихом! А он пусть сам свои проблемы решает! — Цзян Чэн отворачивается. Хочется ругаться, да только он не будет орать при посторонних о том, что будет сказано совершенно не для их ушей. — Сколько можно перекладывать всё на других?! Мне, может, к нему ещё пойти в ноги кланяться?! Куда он вообще делся?! Нигде не видно! О делах клана, надеюсь, не забывает?!» Разговор уже закончен, да только Лань Ванцзи никуда не уходит. Вот нервирует он Цзян Чэна своей твердолобостью — и ничего здесь не поделаешь. Цзян Чэн уже заметил, что все в клане Лань упрямые: будут молчать или со всем соглашаться, вместо того, чтобы решить проблему напрямую, но в конечном итоге всё равно сделают по-своему. Чего один Лань Сичэнь стоит. Только вот если в Лань Сичэне эту черту Цзян Чэн готов принять и мириться с нею, то в Лань Ванцзи она более, чем раздражает. Терпением Цзян Чэн никогда не отличался. Они с Лань Ванцзи никак не могут найти общий язык — никто не идёт друг другу на уступки, что бы ни происходило, ведь каждый твёрдо стоит на своих убеждениях. Вот уж действительно остриё иглы против пшеничной ости. Хоть ты что хочешь, а мир у них всегда натянутый. И такое бывает в семьях, и на том, как говорится, спасибо. Главное, чтобы без скандалов. Цзян Чэн уж точно ругаться с Лань Ванцзи не собирается, хотя бы ради Лань Сичэня, поэтому и сказал меньше, чем хотелось бы. — Прошу вас… — как-то надломленно, умоляюще, отчаянно. Цзян Чэн не оборачивается. Ему ничего не скажет безэмоциональное лицо Лань Ванцзи. Нет даже смысла пытаться расшифровывать его — Цзян Чэн не умеет этого делать и, скорее всего, никогда не научится. Хочется оскалиться, прячась за привычной грозностью, но сил нет. Взгляд, вновь направленный на Сюэ Яна, тускнеет. Цзян Чэн устало прикрывает веки на несколько мгновений. Чем больше Цзян Чэн прокручивает в голове слова и интонации Лань Ванцзи, тем больше понимает, что так продолжаться больше не может, что нужно что-то делать. Нужно действовать, иначе они потонут в этом болоте, особенно Лань Ванцзи с Цзян Усянем. Он не желает этого, потому что как бы он ни кривился, наблюдая за отношениями Цзян Усяня и Лань Ванцзи, прекрасно знает, они только вместе могут быть счастливы. «Хоть бы они не разрушили то, чем дорожат». Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Следуйте за мной, Ханьгуан-цзюнь. Не стоит продолжать такой разговор при свидетелях. Цзян Чэн, даже не взглянув на Лань Ванцзи, уходит с Тренировочного поля. Он знает, что за ним пойдут. Так и происходит — он слышит за собой быстрые шаги. Сердце не на месте. Цзян Чэн ни мимикой, ни словами, ни поведением не выдаст того, что он на самом деле переживает. Переживает за Лань Ванцзи, который пришёл к нему чуть ли не на поклон, переживает за Цзян Усяня, с которым вообще не понятно что творится. Он ведёт Лань Ванцзи по тайным тропам: к чему скрывать что-либо, если Лань Ванцзи вскоре и так станет мужем Цзян Усяня? Цзян Чэн направляется к одной из беседок, которая отдалена от главных зданий резиденции. Разговор предстоит нелёгкий. Им никто не должен помешать: ни слуги, ни адепты, ни члены семьи. Они должны поговорить так честно, насколько смогут это сделать. Тогда Цзян Чэн решит, как поступит. Как Цзян Чэн и думал, ни в беседке, ни поблизости никого нет. Когда они заходят внутрь, Цзян Чэн окутывает беседку тёмным куполом. — Не беспокойся, Лань Ванцзи, — он считывает напряжение Лань Ванцзи по тому, как сильнее его пальцы сжали ножны. Официальный тон ни к чему, когда на кону стоят взаимоотношения в семье. — Нас никто не увидит и не услышит, поэтому мы можем говорить начистоту. Лань Ванцзи как-то неопределённо кивает, продолжая смотреть на укрывающую их тьму. Как всегда, по его лицу не понятно, о чём он думает. Цзян Чэну всё равно. Мнение Лань Цижэня ему пришлось выслушать, скрипя зубами, что касается Лань Ванцзи, то здесь всё понятно: Цзян Чэн уйдёт отсюда сразу же, если Лань Ванцзи хоть слово скажет о том, что Цзян Чэн после пересадки ядра продолжает пользоваться тёмной ци. От него подобных тем он терпеть не станет. Цзян Чэн между тем отходит к дальнему заграждению, опираясь о него спиной и складывая руки на груди. Он не обращает своё внимание на сад, в упор смотря на Лань Ванцзи. У него нет времени на долгие паузы, ведь день строго распланирован. С утра он вместе с Лань Сичэнем пытался разобраться в документах, пока Сюэ Ян был на теоретических занятиях, потом — пошёл посмотреть на тренировку. Цзян Чэн постепенно возвращается в свой темп под чутким вниманием Лань Сичэня, который только и делает, что работает на износ, что, конечно, не может не беспокоить Цзян Чэна. Тем не менее, Цзян Чэн выжидает, давая Лань Ванцзи некоторое время. Выжидает, но не затягивает. — Говори, Лань Ванцзи, — он первым прерывает молчание. — Разве ты не был всё это время с ним? Лань Ванцзи тут же переводит на него взгляд. Цзян Чэн не теряет время на то, чтобы расположить к себе Лань Ванцзи, из которого обычно и слова не вытянешь. Это он пришёл к Цзян Чэну. Раз пришёл, то пусть не молчит. У Цзян Чэна и так голова пухнет от всего и сразу. Он собирается говорить с Лань Ванцзи обо всём так, как есть. — Лань Сичэнь рассказал? — звучит больше как утверждение, но Цзян Чэн не уверен. — Догадался, — для Цзян Чэна это настолько же предсказуемо, как и то, что Лань Сичэнь стремится проводить с ним всё своё время. — Лань Хуань лишь упомянул о вашей ссоре и о том, что вы не разговариваете, хотя продолжаете делить одни покои. — Мы не в ссоре, — опровергает Лань Ванцзи. — Цзян Ин… Он… Молчит. — Молчит? — Цзян Чэн недовольно дёргает бровью и тут же хмурится. — С чего бы ему молчать? «Для него это так же противоестественно, как для Лань Ванцзи — говорить, — с угрюмым сарказмом подмечает Цзян Чэн. — Вот уж действительно небо перевернулось и земля опрокинулась ». Лань Ванцзи не отвечает. Долго. Очень долго. Как будто больше не собираясь продолжать разговор. — Брат играл, очищая твоё тело от тьмы и днём, и ночью, пока Вэни тоже сражались за твою жизнь, Цзян Ваньинь. Когда Цзян Ин пришёл в себя, брат призвал его, чтобы он всё рассказал как есть, без утайки… В глазах Лань Сичэня было столько гнева, когда он обо всём узнал, что я испугался за Цзян Ина. Я всерьёз подумал, что мне, возможно, придётся оголить меч, чтобы не допустить ещё большего насилия… Но порвались только струны его гуциня. Брат ничего не сказал, достал флейту и отозвал нас жестом… — похоже, Лань Ванцзи должен был собраться с мыслями, чтобы теперь говорить о том, чего наверняка вспоминать совсем не хочется. Он смотрит в пол и почему-то выглядит абсолютно беззащитным и потерянным, ледяной глыбой, которая тает. — Тогда у нас с Цзян Ином и произошёл разговор. Я не мог понять, почему он… Почему решил сделать всё это… Цзян Ин… Долго плакал… Он рассказал… Много… Чего… Вот теперь Лань Ванцзи по-настоящему тяжело говорить. Обычно ровная, спокойная и безэмоциональная речь прерывается практически через слово. Похоже, эти воспоминания действительно причиняют боль. Он открывает рот, видимо, пытаясь продолжить, но не может. Не может, и Цзян Чэн, всё ещё не видя ни одной эмоции на его лице, каким-то неведомым чувством понимает его состояние. Понимает, что Лань Ванцзи в отчаянии, что он услышал что-то, чего и повторить не в силах, но что пытается вырвать из своего горла, чтобы хоть как-то уговорить Цзян Чэна поговорить с Цзян Усянем. Потому что ему сейчас нет — жизни — спокойствия и умиротворения. Почему-то Цзян Чэну кажется, что Лань Ванцзи очень устал, что внутри у него спрятано столько всего, что могло бы бесконечными ливнями омывать Поднебесную ни один день. От этого нужно освободиться, высказать, выплакать или ещё что, а потом — хорошенько отдохнуть. Лань Ванцзи нужно отпустить это напряжение, которое сковало его, которое мучит его, которое отдаляет его от Цзян Усяня. Цзян Чэн — не тот человек, рядом с которым Лань Ванцзи можно это сделать. Они не настолько близки и никогда не откроют свои души друг другу. Без толку даже начинать что-либо. Лань Ванцзи для «исцеления» нужен Цзян Усянь, и чем быстрее, тем лучше. — Я не смог подобрать слов, чтобы хоть что-то ответить ему… — кажется, Лань Ванцзи винит себя за это. Он снова замолкает, да вот только Цзян Чэн не позволит паузе затянуться. Ему же надо знать всё, иначе он не сложит всю картину воедино, а, следовательно, не будет держать её под контролем. От Лань Сичэня всё равно если о чём-то и можно узнать, то только в мягкой форме, ибо Лань Сичэнь слишком обеспокоен душевным состоянием Цзян Чэна, которое и так с натяжкой можно назвать нормальным. Поэтому Цзян Чэн вместо попыток успокоить Лань Ванцзи, которые и так ни к чему не приведут, поворачивает ситуацию так, чтобы иметь достаточно — знаний — власти, чтобы иметь возможность корректировать последствия по своему усмотрению и понять, какие у кого позиции на игральной доске. — А что потом? — нервно спрашивает Цзян Чэн. — Что случилось потом? — Потом… — Лань Ванцзи промаргивается, как будто внутренне собираясь. — Потом я с трудом уложил Цзян Ина спать, а сам пошёл присоединиться к брату играть «Песнь очищения». Цзян Ина пришлось напоить отварами, чтобы он успокоился и заснул. В тот же вечер дева Вэнь провела операцию. Цзян Чэн молча медленно кивает, как бы показывая, что ждёт продолжения. Лань Ванцзи придётся говорить дальше. Цзян Чэн знает, как со стороны это выглядит: он сейчас имеет над Лань Ванцзи власть, потому что лишь Цзян Чэн может выполнить его просьбу. Гордый и излишне справедливый Лань Ванцзи наверняка тоже скептично к нему настроен. Однако, ради Цзян Усяня он готов на многое, если не на всё, а Цзян Чэн — не монстр, чтобы требовать от него что-то сверх меры или манипулировать. Он лишь хочет услышать историю от начала и до конца, собрав все её части воедино. — Всё будто вернулось в прошлое. Брат снова не отходил от тебя, снова не щадил себя и не хотел никого слушать кроме лекарей, — от речей Лань Ванцзи становится тяжело на душе. Он практически видит порезанные струнами изящные пальцы, пустой взгляд и несчастные глаза, полные переживаний. — К концу недели ему явился Цзинь Гуанъяо. Лань Сичэнь объявил мне о своём решении и написал обо всём дяде… Беседа с ним была долгой, но нам удалось уговорить его. Дядя не только согласился, но и помог. Лань Ванцзи не делится тем, что ему пришлось стоять вместе с Лань Сичэнем на коленях, умоляя Лань Цижэня позволить спасти Цзян Чэна. Не рассказал о том, что пообещал отказаться от собственного счастья, если у Лань Сичэня ничего не выйдет. Он не упоминает о том, что на самом деле он очень много сделал и тогда, когда Лань Сичэнь вместе с Цзян Чэном были в иллюзии. Не воспользовался шансом и не преминул потребовать услугу взамен на услугу. Для благородного Лань Ванцзи даже это низко и не достойно. Он никогда не будет хвастаться собственной добродетелью, никогда не будет гордиться тем, что сделал, ведь каждый его поступок никогда не идёт в паре с выгодой, но всегда делается от всего сердца. При всех недомолвках, что были между ними, Цзян Чэн признаёт, что Лань Ванцзи — достойный человек, которому Цзян Чэн с полной уверенностью готов оставить Цзян Усяня, а вместе с ним и Юньмэн. «Ты спас мой брак, Лань Ванцзи. Я постараюсь спасти твой настолько, насколько от меня это зависит, — Цзян Чэн уже принял для себя решение. — Если вы будете поддерживать друг друга, мне будет спокойнее за Пристань Лотоса». — Если решится поговорить до моего отъезда в Гусу, то пусть приходит, — говорит Цзян Чэн, смотря в глаза Лань Ванцзи. — Если нет — скажешь ему потом, что я, как законнорождённый сын своей Матушки, освобождаю его от всех обещаний, данных ей и мне. Пусть впредь не беспокоится об этом. Лань Ванцзи кивает. Цзян Чэну даже кажется, что он становится менее бледным, а блеску в глазах прибавилось. Наверное, всё же действительно кажется. В любом случае, Лань Ванцзи вряд ли осознаёт весь смысл услышанных слов. Он не понимает, что пропасть меж Цзян Усянем и Цзян Чэном едва ли преодолима. Даже если Цзян Усянь и рассказал ему обо всём, то улучшить настрой Лань Ванцзи может даже мизерная надежда. Цзян Чэн же не испытывает никакого оптимизма — он не хочет разговаривать, но должен. Должен, потому что не останется неблагодарным перед Лань Ванцзи и поставит точку в этой ситуации прежде, чем уедет. Цзян Чэн взмахом руки избавляется от купола, знаменуя окончание разговора. — Всего доброго, — Лань Ванцзи не медлит с прощанием. Цзян Чэн в ответ вежливо кланяется. Он смотрит на удаляющуюся спину Лань Ванцзи, осознавая, что в голове полнейший кавардак. Цзян Чэн устало трёт переносицу. Он подумает об этом позже. Возможно, перед сном, но не сейчас. Цзян Чэну следует поспешить, ведь он обещал Сюэ Яну совместный обед, а ещё нужно наконец вытянуть Лань Сичэня из документов, за которыми он наверняка так и сидит. Цзян Чэну следует больше оберегать его, потому что Лань Сичэнь заботится о нём, о своей семье, о своём ордене, о всей Поднебесной, но не о себе самом. Подобное поведение расстраивает Цзян Чэна, поэтому он продолжает упрямо сидеть с Лань Сичэнем, перенимая знания. Цзян Чэн выходит из беседки, чтобы разыскать Сюэ Яна. Цзян Чэн предполагает, что его могут ждать около Тренировочного поля. Если это не так, то Сюэ Ян обязательно найдётся или у себя в комнате, или около покоев Цзян Чэна. На крайний случай всегда можно использовать тьму, чтобы не бегать по всей Пристани Лотоса. Он направляется к Тренировочному полю быстрым шагом. Занятия Сюэ Яна должны были только-только закончиться, поэтому он не должен был уйти далеко. До Цзян Чэна доносится громкий, разозлённый возглас Сюэ Яна. Цзян Чэн тут же корректирует направление своего движения и идёт на его голос. Он хмурится, не различая слов, но интонацию — прекрасно. Она злая, возмущённая и безжалостная. «С кем уже разборки наметились?! Я же говорил решать всё умнее и хитрее! — Цзян Чэн уже готов вмешаться в конфликт, сурово сведя брови у переносицы. — Накажу за драку! Одним выговором не отделаешься! Только попробуй меня ослушаться! Не выпорю, конечно, но… Но поставлю на руки, как в Гусу! Не посмотрю, что ты устал! На час… На полчаса точно поставлю!» — Да как ты посмел сказать Ему подобное?! Перед Цзян Чэном предстаёт обескураживающая картина: Сюэ Ян, выкрикивая своё негодование, тычет пальцем в грудь Вэнь Юаня, угрожающе нависая. Ещё никогда Цзян Чэн не видел, чтобы они ссорились. Вэнь Юань уже вот-вот заплачет, цепляется пальчиками за своё ханьфу. Он не соблюдает траур, так как ещё слишком мал. — Учитель всегда защищал нас! — выкрикивает Сюэ Ян, совершенно никак не смягчаясь от слёз Вэнь Юаня. — Баловал! Прикладывал все усилия, чтобы… — Что здесь происходит?! — Цзян Чэн обозначает своё присутствие, подобно неожиданно наступившей непогоде. Сюэ Ян вздрагивает и быстро оборачивается: — Учитель… — он выглядит застигнутым врасплох. — Говори, раз начал, — Цзян Чэн со стороны наверняка выглядит довольно разгневанным. Сюэ Ян отвечает после недолгой заминки: — Этот ученик хотел пригласить Вэнь Юаня на обед с Вами, — Сюэ Ян пренебрежительно кивает в сторону Вэнь Юаня. Он больше не зовёт Вэнь Юаня так, как это делает Цзян Чэн, не подражает этой манере, что не может не наводить на конкретные мысли. Деталь, малая деталь, а как же много она значит. — Но он не желал этого, и я захотел узнать почему. — Узнал? — строго спрашивает Цзян Чэн. — Узнал, — Сюэ Ян сильнее сжимает кулаки. — Тогда и я хочу узнать, почему у А-Юаня глаза на мокром месте, — Цзян Чэн складывает руки на груди. По испуганному личику Вэнь Юаня нетрудно догадаться, что Сюэ Ян надавил на него. Вряд ли бы Вэнь Юань сам пожелал рассказать некоторые моменты их последнего разговора с Цзян Чэном. Сюэ Ян не может не чувствовать ауру Цзян Чэна, который совершенно не доволен его поведением. Цзян Чэн прекрасно понимает, что произошло, но намеренно заставляет Сюэ Яна произнести всё вслух, и Сюэ Ян наверняка догадывается об этом. Цзян Чэн — родитель. Не только любящий, но и справедливый. Если бы Сюэ Ян ругался с кем-то другим, то, конечно, Цзян Чэн бы вступился за Сюэ Яна, наедине объяснив ему, в чём он не прав, и наругав. Однако, когда дело касается Сюэ Яна и Вэнь Юаня, Цзян Чэн не может выбирать. — Мне долго ждать ответа?! — прикрикивает Цзян Чэн. Сюэ Ян хмурится и опускает взгляд: — Этот ученик разозлился. — Почему ты разозлился? — уже спокойнее спрашивает Цзян Чэн. — Потому что Вэнь Юань посмел Вас… — угрюмо бубнит Сюэ Ян, вдруг заглядывая Цзян Чэну в глаза, будто пытаясь доказать свою правоту. — Он поступил неправильно! Цзян Чэн старается быть терпеливым, очень старается. Он поджимает губы, стараясь подобрать правильные слова. Цзян Чэн подходит ближе. Он хочет объяснить Сюэ Яну, что он не прав. Цзян Чэну нужно, чтобы Сюэ Ян понял свою ошибку, а не навязать свою правду, оставляя Сюэ Яна наедине с внутренним чувством несправедливости. Цзян Чэн постарается быть мудрее и держать себя в руках. — Что именно по-твоему он сделал неправильно? — нужно навести Сюэ Яна на определённые мысли. — Он не имел права говорить Вам те слова! — Сюэ Ян на эмоциях. Наверное, ждёт, что его вот-вот начнут ругать. Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Он сказал правду, А-Ян, он не соврал мне, — Цзян Чэн не позволяет чувствам взять вверх. Ему было больно. До сих пор больно, но он заставляет себя быть спокойным и мягким, насколько ему на это хватает сил, чтобы Вэнь Юань не подумал, что на него сердятся. — Однако, что бы он мне ни сказал и что бы между нами ни произошло, тебя это не касается, А-Ян. Ты не можешь ругать А-Юаня за его поступки, потому что это могут делать только взрослые из его семьи, как и право наказывать тебя имею только я. Ты понимаешь меня? А-Ян, запомни на будущее: никогда не влезай в чужие конфликты. Решай свои проблемы и проблемы нашей семьи. Сюэ Ян молча кивает. Он выглядит расстроенным. Цзян Чэн очень надеется, что ему удалось донести свою мысль и что сердце Сюэ Яна приняло её. — А-Ян, как ты сейчас должен поступить? — Цзян Чэн задаёт наводящий вопрос, по которому он поймёт, стоит ли проводить воспитательную беседу с Сюэ Яном наедине. — Этот ученик… — Это не правда! — выкрикивает Вэнь Юань, начиная реветь. — А-Юань, что именно не является правдой? — Цзян Чэн не ожидал, что Вэнь Юань решит заговорить. «А-Ян никогда не врал мне. Никогда». — Я… Я не нена-ааави-ииииии… Гээээээ-гээээээээээ! — из-за того, что он очень сильно плачет, Цзян Чэн едва ли может что-либо понять. — Не ненави-иииижу-ууууууууууу! Это-ооооо не пра-аааавда-аааааааааа! Гэээ-гэээээээээээ! Ресницы Цзян Чэна вздрагивают. Он не выдерживает слёз Вэнь Юаня. Быстро опускается колени, не думая о том, что запачкает своё ханьфу, и притягивает к себе Вэнь Юаня, обнимая. Вэнь Юань на мгновение замолкает, будто не ожидав этого, но, всхлипнув, начинает плакать ещё больше и громче. Вэнь Юань обнимает его шею, громко и безудержно рыдая — это растапливает сердце Цзян Чэна. Забирается на его колени, обхватывая ещё и ножками. — Я не-еее хоте-еееееел! Гэ-эээгэ-эээээээ! — Вэнь Юань оглушает Цзян Чэна на одно ухо. — Это-оооо не пра-ааавда-ааааааааа! Не пра-ааааааавда-аааааааааааааа! — Всё хорошо, А-Юань… — глаза щиплют слёзы какого-то невероятного облегчения. Он быстро моргает, чтобы не дать им пролиться. — Твой Гэгэ тоже виноват… Перед тобой. И на тебя зла не держит. Никогда не держал. Цзян Чэну не нужно, чтобы Вэнь Юань просил у него прощения. Ему достаточно того, что они простили друг друга. Они оба не могли поступить в той ситуации по-другому, за что им очень-очень жаль. Цзян Чэн поднимает Вэнь Юаня на руки, совершенно забывая о просьбе Лань Сичэня. Ему сейчас не до этого. Он укачивает Вэнь Юаня, гладя по спине. Сюэ Ян, застывший от подобного, ревностно смотрит на Цзян Чэна. Как будто его бросили, как будто не выбрали его сторону, как будто отнеслись совершенно несправедливо. Цзян Чэн, заметив его поникшую фигуру, притягивает к себе и Сюэ Яна. Приходится перенести вес Вэнь Юаня на торс и одну руку, чтобы освободившейся приобнять Сюэ Яна. Цзян Чэн тепло улыбается, когда Сюэ Ян крепко-крепко обнимает его. Он даёт им время. Вэнь Юаню — чтобы выплакать всё, что у него накопилось, Сюэ Яну — чтобы наобниматься вдоволь. — Вы оба очень дороги для меня, — Цзян Чэн очень редко говорит о том, что чувствует. — Старайтесь не ссориться. А если ссоритесь, то лучше сразу мириться. Хорошо? «Пока вы ещё дети, попросить прощения друг у друга гораздо проще». — Хорошо, Учитель, — первым отзывается Сюэ Ян. Вэнь Юань всё ещё плачет, поэтому ничего внятно ответить не может, но он несколько раз кивает головой. Цзян Чэн чувствует, что на сердце стало легче, будто с него сбросили огромный валун, будто и чувства вины за смерть госпожи Вэнь убавилось. И всё же, грусть не покидает сердце Цзян Чэна. Потому что он очень привязался к Вэнь Юаню. Он не знает, что будет делать, когда уедет в Облачные Глубины. Наверное, будет раз в неделю хоть на день приезжать в Пристань Лотоса. Не может Цзян Чэн просто взять и оставить Вэнь Юаня самого, ну просто не может. Всё равно даже, что будет думать об этом Лань Цижэнь. Цзян Чэн когда-то обещал Вэнь Юаню, что всегда будет рад ему, что всегда постарается помочь и поддержать, что к нему всегда можно прийти. Цзян Чэн сдержит своё обещание, чего бы ему это ни стоило. — Отпускай меня, А-Юань, — Цзян Чэн склоняется вперёд, не признаваясь, что ему тяжело. — Пойдём обедать. — Не хочу-ууу, — капризно тянет Вэнь Юань, уже немного успокоившись. — Гэгэ, понеси меня! — Слушайся Учителя, — Сюэ Ян недовольно зыркает на него. — Ты уже большой, — Цзян Чэн ставит Вэнь Юаня на землю. — Посмотри на А-Яна. Я же его на руках не ношу. Вэнь Юань дует губы и недовольно мычит. Цзян Чэн разгибается с явным облегчением. Он сразу же достаёт платок, чтобы промокнуть глаза Вэнь Юаня и вытереть нос от соплей. О своём ханьфу он предпочитает не думать. Дети, что уж поделаешь. Вэнь Юань цепляется за его ладонь. Видимо, хочет идти за руку. Что ж, Цзян Чэн совсем не против. Это даже хорошо, что Вэнь Юань сегодня пообедает вместе с ними. Сейчас в семье Вэнь соблюдают строгий траур, который касается и еды. Если бы Вэнь Юань не был так мал, то ему пришлось бы, как Вэнь Цин и Вэнь Нину, соблюдать очень строгие правила. Так как они являются внуками госпожи Вэнь, им приходится блюсти годичный цзыцуй без посоха. Ему пришлось бы носить определённые траурные одежды, общаться определённым образом и даже есть грубую пищу, пить только воду и не употреблять овощи и фрукты, что, конечно, ничем хорошим для здоровья ребёнка не является. «Нужно будет приучить его кушать в Трапезной и к себе почаще приглашать. Всё равно сейчас всей семьёй не собираемся. А-Юань должен хорошо питаться», — Цзян Чэн собирается позаботиться об этом. Сегодня третий день, как не стало госпожи Вэнь. Ранним утром тело госпожи Вэнь было положено в гроб, что следует из погребальных традиций, а потом мужчины семьи Вэнь отправились в Храм предков клана Вэнь, чтобы совершить ритуальное гадание, при котором будет дана дата и место захоронения. Цзян Чэн слышал, что уже возвели эши, в котором будут проживать Вэнь Цин и Вэнь Нин на время траура. Цзян Чэн хмурится. Ночи всё ещё холодные, земля ещё не прогрелась, да и у Вэнь Нина нет развитого золотого ядра, в отличие от Вэнь Цин. Однако, во время траура цзыцуй проживание совершенно лишено каких-либо удобств. Благо, что другие родственники соблюдают вариации дагун и сыма, поэтому не нужно беспокоиться о том, чтобы Вэнь Юань не остался один в доме с гробом госпожи Вэнь. «А-Юаню нужна помощь и поддержка, чтобы справиться со смертью Тётушки, — Цзян Чэн хотел бы хотя бы частично оградить Вэнь Юаня от той тяжёлой атмосферы, что на долгое время поселилась в его доме. — Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы ему стало легче».