Сорванный лотос

Цзян Чэн просыпается, чувствуя, как голова не просто болит, а раскалывается. Он хмурится, мысленно проклиная себя и весь алкоголь разом. Он слишком давно не пил, вот и забыл свою норму. Да и состояние вчера было такое, что хотелось просто-напросто забыться. Дурак, ой дурак! Лань Сичэнь же вчера потому и ушёл, что хотел иметь трезвый рассудок. А Цзян Чэн что? Напился, будто не понимает, что сегодняшний разговор будет очень важным! Алкоголь с непривычки ударил в голову, отметая логическое мышление. Цзян Чэн лениво потягивается и неожиданно понимает, что он не у себя в покоях. В животе просыпается испуг: неужели он вчера, совсем не соображая, действительно попёрся к Лань Сичэню?! Цзян Чэн подрывается с кровати, тут же хватаясь за лоб и жмурясь, — его одолевает сильный приступ головной боли. «Всё, никакого вина в неограниченных количествах, — обещает сам себе Цзян Чэн. — Пару чарок для меня достаточно». Когда-то он умел пить много, почти наравне с Цзян Усянем, но, похоже, отвык. Из-за здоровья пришлось отказаться от алкоголя. Всё-таки проблемы с сердцем — это серьёзно. Интересно сейчас узнать у госпожи Вэнь, компенсирует ли золотое ядро последствия битвы с Чёрной черепахой. — О, проснулся, — со стороны слышится голос Цзян Усяня. — Да тише ты! — шикает Цзян Чэн, расслабляясь от понимания, что нет, он не у Лань Сичэня. Он медленно садится на кровати, свесив ноги. Цзян Усянь выглядит бодро и свежо, чего совсем не скажешь о Цзян Чэне. Он себя чувствует, будто с горы Луаньцзан кубарем спустился к самому подножию. Цзян Усянь подходит, протягивая воду: — Слушай, Цзян Чэн, мне конечно для тебя ничего не жалко, — он говорит тише, за что Цзян Чэн ему очень благодарен. — Но ты так больше не налегай. Цзян Чэн кивает и жадно выпивает воду, вытирая рот рукавом. Вот теперь он чувствует себя лучше. Он начинает разгонять по своему организму ци, чтобы быстрее привести себя в порядок. Он не может позволить себе пойти к Лань Сичэню в таком состоянии. Нет, нужно бы ещё помедитировать, умыться, рот прополоскать какими-нибудь травами, расчесаться, да переодеться. Неплохо было бы вообще полностью помыться, чтобы смыть с себя вообще все последствия вчерашнего вечера. Лучше предстать перед Лань Сичэнем в чистом и опрятном виде. Или Цзян Чэн столько планов строит, чтобы оттянуть их разговор? Очень даже возможно. Чем больше дел у него будет, тем лучше он сможет обдумать варианты развития событий и подготовиться морально. — Почему я не у себя? — спрашивает Цзян Чэн, потирая переносицу. Цзян Усянь одаривает Цзян Чэна взглядом: «Что, совсем ничего не помнишь?». Цзян Чэн понимает, что с алкоголем ему действительно следует быть внимательным. Цзян Усянь усаживается рядом, качая головой. — Ну выпили мы ещё немного, так ты собираться начал, — пока всё звучит прилично. Да и Цзян Чэн постепенно вспоминает образы прошлого вечера. — Я сначала обрадовался, думал, ты решил к своему Лань Сичэню наведаться. Тебя качало из стороны в сторону, вот я решил проводить. Но ты, оказывается, пошёл поплескаться. — Чего?! — Цзян Чэн смотрит прямо перед собой, а потом закрывает глаза ладонью. — Да грёбанный… — Вот и я глазам не поверил, когда ты пошёл к одному из прудов и решил с мечом позаниматься, — Цзян Усянь прерывает его ругательство. — Мы, конечно, чего только на пьяную голову с тобой ни творили, но, Цзян Чэн, ты вчера, похоже, решил своим мечом в пруду второе дно вырыть. Или ты с ним сражался? Я вот даже сейчас не понимаю. Земля и вода во все стороны летели. Цзян Усянь говорит правду. Цзян Чэн чётко помнит, как не притупил все свои чувства алкоголем и решил пойти проверить пруд ещё раз, чтобы наверняка. Он помнит, как его шатало из стороны в сторону, но до пруда он всё-таки добрался. Как Цзян Чэн умудрился управлять мечом в таком состоянии, он и сам не знает. Как там говорится? Навык не пропьёшь? Вот и Цзян Чэн, похоже, не забыл ни одну из тренировок и прекрасно таранил дно пруда, направляя в удары огромное количество ци. Земля действительно не выдерживала напора и буквально взрывалась, вызывая всплески воды, которые окатывали Цзян Чэна с ног до головы. Он даже не хочет знать, как это выглядело со стороны, но фантазия настойчиво подкидывает воспоминания. — Всё, молчи, — Цзян Чэн больше не может слушать о своём пьяном позоре. Лишь одно успокаивает: было так поздно, что даже слуги уже спали. Цзян Чэн теперь понимает, почему чувствует себя так отвратительно: он ещё толком с мечом не занимался, не медитировал, а выдал вчера очень много сил, так ничего и не добившись. Что ж он туда полез? Ну и что, понял, что никакого «выхода» не существует? Прекрасно! Хорошо, что хоть Цзян Усянь его оттуда утянул. На обратном пути практически тащил Цзян Чэна на себе, потому что у него силы закончились. Привёл на всякий случай к себе, заклинанием высушил, да и спать уложил. Цзян Чэн касается плеча Цзян Усяня: — Спасибо, — коротко, но очень искренне. Цзян Усянь фыркает: — Только на свадьбе своей столько не пей, а то Лань Цижэнь в обморок упадёт от злости, — а потом задумывается. — А если ему подлить… — За всё спасибо, — серьёзно говорит Цзян Чэн, вкладывая в свои слова очень многое. Он благодарит Цзян Усяня не только за то, что вчера позволил отвести душу, напившись, и выплеснуть свои эмоции полностью. Не только за то, что понял и не надоедал особо с вопросами. Он благодарен Цзян Усяню за то, что отвёз Цзян Чэна к Баошань Саньжэнь, несмотря на все обидные слова, которые пришлось услышать в свой адрес, и скептицизм. Сейчас уже кажутся абсурдными мысли о том, что Цзян Усянь мог его обмануть. Цзян Чэн очень рад, что всё оказалось неправдой. Цзян Чэн очень рад, что у него есть брат, который всегда поможет, какие бы конфликты между ними ни происходили. Цзян Усянь широко улыбается: — Гэгэ всегда будет заботиться о своём диди. Цзян Чэн улыбается уголками губ, почему-то чувствуя огромное облегчение. Как будто с помощью Цзян Усяня он освободился от мучительного кошмара. Сомнения более не бередят его душу. Цзян Чэн готов жить дальше, двигаться вперёд и достигать своих целей. Не потому что должен, а потому, что искренне верит. Цзян Усянь в своей манере старается побудить Цзян Чэна улыбнуться. И даже вечно раздражающее «диди», указывающее на возраст, звучит как-то неплохо. — Я к себе, — Цзян Чэн поднимается, идя к своим сапогам. — Давай-давай, — Цзян Усянь спиной откидывается на кровать. — И чтобы всё мне там было хорошо! Расскажешь, как всё пройдёт. — Посмотрим, — Цзян Чэн обувается и забирает свою накидку. — Какое ещё «посмотрим»? — возмущается Цзян Усянь. — Да я за тебя со вчерашнего вечера переживал! Цзян Чэн выходит наружу, вдыхая холодный воздух полной грудью. Пусть всё будут хорошо, пусть с Лань Сичэнем всё разрешится. Цзян Чэн хотел бы, чтобы этот день был началом чего-то большего. Он хотел бы наконец-то провести тренировку с Сюэ Яном, полетать с ним на мече и проверить его навыки. Если Сюэ Ян захочет узнать подробности, как Цзян Чэну вернули ядро, он всё расскажет. Сюэ Ян заслуживает всё знать. Он не пустое место. Цзян Чэн давно не был на тренировках — всё решал свои проблемы. Дети нуждаются во внимании, а Сюэ Яна как будто снова оставили на самого себя. Баошань Саньжэнь сказала, что иллюзии закончатся, когда он будет дома. Раз борьба с тьмой закончилась, Цзян Чэн посвятит себя более важным вещам. Он посвятит себя дорогим людям и своему долгу. Цзян Чэн заходит в свои покои и замечает Лань Сичэня. Он оборачивается, отрываясь от документов. Появление Цзян Чэна было слишком громким, чтобы остаться незамеченным. Цзян Чэн неосознанно выпрямляется и замирает, хлопая ресницами. Лань Сичэнь, не произнося ни слова, бегает взглядом по лицу и телу Цзян Чэна, про себя отмечая его состояние. Цзян Чэн сам знает, как выглядит: как будто не спал у себя в кровати, что, собственно, является правдой. Хочется оправдаться, что на самом деле Цзян Чэн был не где попало, а у Цзян Усяня. Да только звучать это будет жалко и вынужденно. Вот и накрылось его спокойствие всем, чем только можно. И что теперь делать? Следовать плану, заставляя Лань Сичэня ждать? Да только Цзян Чэн не знает, сколько Лань Сичэнь уже ждёт его. Что-то подсказывает, что долго. Да и взгляд у него какой-то не выспавшийся, сонный даже. Скользит по лицу Цзян Чэна, подмечая мельчайшие детали. — Доброе утро, — Лань Сичэнь пытается улыбнуться. — Доброе, — Цзян Чэн проходит к себе, понимая, что утро у него настолько далеко от доброго, что аж тошно. Умываться холодной водой приятно — отрезвляет. Цзян Чэн тщательно трёт лицо и шею, судорожно соображая, что делать дальше. О нет, тянуть время совсем не вариант. Напряжение в воздухе мешает дышать. Цзян Чэн чувствует, что сердце бьётся, как сумасшедшее. Кажется, что даже Лань Сичэнь его слышит. Цзян Чэн сглатывает слюну, чтобы горло не ощущалось настолько пересохшим. Он, не вытирая лицо полотенцем, начинает тщательно чистить зубы, затем полощет рот и горло специальным чаем. Благо, слуги уже всё приготовили. Это хоть немного собьёт неприятный запах. Цзян Чэн распускает волосы. Не прячется никуда, не зыркает на Лань Сичэня, проверяя, смотрит ли он. Тянется вспотевшими ладонями за гребнем и тщательно расчёсывается. Ну что ж, раз не получилось исполнить задуманное, он хотя бы сделает вид, что готов к разговору. Цзян Чэн от волнения затягивает пучок слишком сильно, от чего уже утихшая головная боль снова отзывается. Приходится переделывать. Ему кажется, что лишь этим он уже выдал своё смятение. Всё сделал? Не всё, но что уж бегать? Он готов выслушать Лань Сичэня и принять любое его решение. Цзян Чэн садится напротив Лань Сичэня. Не рядом. Цзян Чэн прекрасно понимает, как от него несёт. Лань Сичэнь ещё молчит некоторое время, держит на лице свою нефритовую маску спокойствия. Столько усилий для этого прикладывает, да только по глазам всё равно всё видно. В груди печёт от того, что Цзян Чэн там видит. — Как тебе спалось? — спрашивает Лань Сичэнь, чтобы хоть как-то развеять тишину. — Я был у Цзян Усяня, — Цзян Чэн всё-таки выпаливает всё и сразу, хотя не планировал это делать. — Мы засиделись. Лань Сичэнь неопределённо кивает. Хоть он спрашивал и не об этом, но наверняка желал знать, где Цзян Чэн пропадал всю ночь. И снова воцаряется молчание. Лань Сичэнь, видимо, собирается с мыслями, Цзян Чэн — ждёт. — Вчера я затронул тему иллюзии. Насколько я успел понять, воспоминания, связанные с ней, тебе не приятны. Я хочу принести тебе свои извинения. Я не должен был ни о чём спрашивать и пытаться понять. Но… — тихий и спокойный голос Лань Сичэня надламывается. — Но я хотел бы узнать правду, душа моя. Я хотел бы узнать, что тяготит тебя, что я могу сделать, чтобы помочь. Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не прервать речь Лань Сичэня. Потому что не за что ему просить прощения, не за что извиняться. Вот снова… Снова Лань Сичэнь делает себя во всём виноватым! Хотя тут и недалёкому уму понятно будет, что это Цзян Чэну нужно извиниться. И он молчит. Молчит, потому что Лань Сичэню нужно высказаться. — Я очень давно не видел твоей улыбки… — Лань Сичэнь не выдерживает, отводит взгляд. — Быть может, ты хочешь, чтобы я уехал? Я не хочу, но я уеду, если ты попросишь. В последнее время мне кажется, что ты хотел бы побыть один, подумать обо всём в тишине. Прости, что я не обращаю внимания на твои желания. Я даю честное слово, что исправлюсь и постараюсь дать тебе больше свободы. Я не хочу давить на тебя и чего-то требовать. Мне кажется, что я в последнее время вынуждаю тебя делать что-то, что тебе не нравится. «Свободу у меня никто не забирает. Я не хочу, чтобы ты уходил. Останься рядом со мной, — если бы Цзян Чэн попытался сказать это вслух, то Лань Сичэнь услышал бы лишь скулёж. — Только благодаря тебе я продолжал бороться с тьмой. Только твоими стараниями я не сдох и не сошёл с ума. Я хочу, чтобы ты был рядом столько, сколько хочешь. Пожалуйста, останься…» Цзян Чэн понимает теперь, куда завели Лань Сичэня все его раздумья. Он снова начал сравнивать себя и своего отца. Начал задумываться над тем, не повторяет ли чужих ошибок, не становится ли похожим на монстра, которым всегда боялся стать. Лань Сичэнь хочет быть хорошим в отношениях, хочет быть таким, каким был бы идеальным для Цзян Чэна. Готов и уехать, и меняться. — И ещё я хочу попросить прощения за то, что не сдержался тогда. Ты думал, что спал, мне не нужно было ничего делать без твоего согласия. Но когда я увидел твой взгляд, услышал, как ты к нему обращаешься… Я не смог сдержать себя. Я не смог не забрать тот поцелуй, который не мне предназначался. А потом я, будто вор, молчал, надеясь, что все остальные ты сам отдашь мне… — Лань Сичэню тяжело об этом говорить. Он прикрывает веки и сжимает кулаки, но всё-таки продолжает. — Прости меня, я не должен был. Но я и ни о чём не жалею. Будь у меня шанс всё изменить, я бы всё повторил. Быть может, он действительно лучше меня. Не зря же ты по нему тоскуешь… Я обещаю, что постараюсь искоренить свои ошибки и измениться к лучшему. Но в то же время я хочу, чтобы, обнимая меня, ты ни о ком другом не думал. Я хочу, чтобы ты был мой, только мой и ничей более. Лань Сичэнь готов всё стерпеть: грубые интонации, холод, разлуку. Не вынести ему только мыслей о том, что в сердце Цзян Чэна поселился кто-то другой. Лань Сичэнь не винит ни в чём, ему просто очень больно. Пока Цзян Чэн думал, что спал, он был ласков, нежен и тянулся за прикосновениями. Довольно сильный контраст по сравнению с поведением во время бодрствования. Если бы Цзян Чэн лишь отдалился, Лань Сичэнь бы смирился и постарался вернуть их отношения, чем он, в принципе, и занимался. Однако, всё это время он носил в сердце знание, что Цзян Чэн отвергает его, но не отвергает другого Лань Сичэня. Вот в чём его главная боль. Он, хочет того или нет, ревнует Цзян Чэна. Всё это даже хуже ситуации, что была до того, как они поняли, что их чувства взаимны. Тогда Лань Сичэнь ещё не обладал любовью Цзян Чэна, не знал, каково это, когда другой человек любит так же сильно. Он был готов принять тот факт, что Цзян Чэну мог понравиться другой человек. И Лань Сичэнь был бы рад за них, ведь Цзян Чэн был бы счастлив. Сейчас же всё иначе. Сейчас Лань Сичэнь, даже держа Цзян Чэна в своих объятиях, не может заявить своё право на него. Потому что Цзян Чэн отвергал его в угоду другому мужчине. И пусть они оба имеют то же тело и ту же душу, — Лань Сичэню всё равно. Он желает, чтобы Цзян Чэн любил только его. «Он ничем не лучше. Тебе незачем меняться, — Цзян Чэн задыхается от того, что услышал. — Я рад, что тем, кто поцеловал меня, был именно ты. Я не хочу, чтобы меня касался кто-то другой. Я хочу быть только с тобой. Я не хочу обманываться, я больше не хочу вспоминать. Я хочу иметь новые воспоминания, чтобы они были с тобой, а не с кем-то другим. Быть может, я не тот человек, что должен быть рядом с тобой, Лань Хуань. Вряд ли я подхожу под твой идеал, да и вообще под чей-либо идеал. Я не тот человек, который нравится другим. И всё же, я мечтаю быть рядом с тобой до последнего вздоха». — Повтори, — Цзян Чэн кусает губы. — Я обещаю искоренить свои ошибки… — послушно начинает Лань Сичэнь. — Я постараюсь измениться к лучшему… — Не это! — бурчит Цзян Чэн, добавляя уже более спокойно. — Если хочешь повторить то, что сделал, то повтори. Лань Сичэнь, судя по осознанию в его глазах, догадывается о каком «повторении» идёт речь. Цзян Чэн может сказать прямо в лицо всё, что угодно и кому угодно, пока это «всё, что угодно» не касается их с Лань Сичэнем отношений. Тут его язык просто деревянеет. Лань Сичэнь сказал, что ни о чём не жалеет, что, будь бы у него выбор, он бы сделал всё то же самое. Пусть делает. Цзян Чэн уже пытался его вчера поцеловать, но его оттолкнули. Если Лань Сичэнь действительно желает этого, то пусть сам сделает это. — Лань Хуань, я не желаю слышать твои извинения! — Цзян Чэн так сильно хмурится, что человек, незнакомый с ним, подумал бы, что Цзян Чэн в ярости. — Я не хочу слышать, как ты берёшь на себя вину за то, в чём не виновен! Это моя вина! Моя! Это я не поверил тебе! Поэтому не вздумай больше никогда брать всю вину на себя! Цзян Чэн не хочет, чтобы Лань Сичэнь был удобным. Он не хочет, чтобы Лань Сичэнь менялся в угоду кому-то. Нет! Хватит масок! Хватит того, что Лань Сичэня всю жизнь заставляли быть идеальным, предъявляли завышенные ожидания и постоянно — ломали — требовали. Цзян Чэну не нужен идеальный Лань Сичэнь, скрывающий свои истинные эмоции. Если Лань Сичэню грустно, пусть плачет, если хочется обниматься, — пусть подходит и обнимает. Пусть делает то, что хочет. Ему и так слишком многое запрещали. Где же ему ещё быть самим собой, если не рядом с Цзян Чэном? Лань Сичэнь вздыхает: — Душа моя… — пары слов хватает, чтобы успокоить бурю. — Прости, — Цзян Чэн сжимает кулаки, отводя взгляд. Он хотел сказать всё совсем по-другому. Хотел попросить прощения, хотел объяснить свои чувства, но всё равно сорвался на крик. Ну почему он такой? Что с ним не так?! Цзян Чэн понимает, что кричит, потому что до сих пор очень сильно злится на самого себя. Одного «прости» не достаточно, чтобы перекрыть его долгие сомнения. Не достаточно, чтобы искупить грубые слова, сказанные Лань Сичэню. Этого не хватит. Цзян Чэн сомневается, что в этом мире вообще есть слова, способные загладить его вину. Цзян Чэну было слишком тяжело отходить от иллюзии. Он едва справлялся с тем, что происходит вокруг. Сложно поверить в то, что жизнь благоволит ему, что всё не может быть плохо. То, что нормально для других, для Цзян Чэна казалось обманом, который создан специально для него. Его сердце оплакало так много всего, что он едва смог принять новое положение вещей. Лань Сичэнь подсаживается совсем близко. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — в отчаянии признаётся Цзян Чэн, боясь, что Лань Сичэнь действительно решит уехать, посчитав, что так для Цзян Чэна будет лучше. — Я не хочу, чтобы ты под кого-то подстраивался. Ты — это ты. Вся правда в том, что Цзян Чэн не сможет жить без той ласки и заботы, которую дарит ему Лань Сичэнь. Он же ни с кем больше сжиться не сможет, никого больше возле себя не видит, ничьи привычки не будет считать милыми и забавными. Он от всего сердца желает просыпаться от поцелуев и голоса Лань Сичэня, чтобы потом они помогали друг другу с работой, а вечером вместе отдыхали. Плевать ему на то, что в ордене Гусу Лань его не ждут, плевать будет, если весь мир будет против него. Если Лань Сичэнь будет рядом, Цзян Чэн ничем и никогда не будет сломлен. — Как мне доказать, что никто тебя не обманывает? — Лань Сичэню важно это услышать. Он нежно касается подбородка Цзян Чэна, привлекая внимание. — Я хочу, чтобы ты верил мне. — Я верю, — в Цзян Чэне нет ни капли сомнений. — Я не хочу держаться за прошлое. Оно мне больше не нужно. Лань Сичэнь видит всю искренность, все чувства, что Цзян Чэн не может облачить в слова. Потому что Цзян Чэн смотрит так, как раньше. Как будто никого больше на свете кроме них нет и не будет. Лань Сичэнь, видимо, поддавшись чувствам, обнимает его, обхватывая талию двумя руками, притягивает к себе. Дыхание Цзян Чэна перехватывает. Он, боящийся до этого прикоснуться, зарывается пальцами в волосы на затылке Лань Сичэня, поглаживает кожу. — Жить без тебя не могу, дышать не могу, — Лань Сичэнь упирается лбом в плечо Цзян Чэна, говорит в шею, обволакивая её своим дыханием. — Даже если ты меня возненавидишь, я всё равно никогда не отпущу тебя. Мы уже помолвлены, счастье моё. Я собираюсь выйти за тебя замуж и любить до конца жизни. Я сделаю всё, чтобы ты был моим. — Я и так твой, — Цзян Чэн слышит всхлип. Лань Сичэнь хаотично водит по его телу руками, вжимая в себя. Какое же облегчение, какую радость чувствует сейчас Цзян Чэн. Ему было трудно, очень трудно. Он боялся довериться, потому что не хотел чувствовать боль. Было бы невыносимо понадеяться на лучшее, привыкнуть к счастью и неожиданно лишиться этого. Цзян Чэн теряется в ощущениях, забывая обо всём на свете. Он не понимал до сего момента, насколько сильно нуждался в тактильности. — Я так скучал по тебе. Умирал, видя, как ты ускользаешь из моих рук. Как будто пропасть разверзлась между нами… — Лань Сичэнь говорит быстро, как будто боится, что его перебьют. — В жизни ведь не может быть всё плохо. Тебе не нужно преодолевать всё одному. Позволь мне любить тебя таким, какой ты есть, позволь мне заботиться о тебе, позволь мне быть рядом. — Я люблю тебя, Лань Хуань, — бесконтрольные слова срываются с губ. Лань Сичэнь медленно переводит взгляд на губы Цзян Чэна, как будто хочет, чтобы Цзян Чэн сказал это снова. Голодно сглатывает, смотря на них. Он тянется за поцелуем, но Цзян Чэн упирается ладонью ему в грудь. — Разве ты не сказал, что я могу повторить? — в голосе проскакивает обида. — От меня несёт за пять ли, — Цзян Чэн хоть прополоскал рот и привёл себя в порядок, но уверен, что запашок остался. — Я вчера слишком много выпил. — Это единственное, что тебя останавливает? — Лань Сичэнь почему-то улыбается. — Да, — честно отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь резко притягивает Цзян Чэна к себе и целует с таким рвением, будто никогда ничего слаще не пробовал. — Люблю тебя… — с придыханием шепчет Лань Сичэнь, покрывая лицо Цзян Чэна поцелуями. — Люблю, люблю, люблю, больше жизни люблю. Кожа горит под губами Лань Сичэня. Он бы закрыл в блаженстве глаза, да только взгляда от Лань Сичэня отвести не может. Внутри всё переполнено томительной нежностью от долгожданного воссоединения, которую хочется отдать всю без остатка. Цзян Чэн хочет быть только с Лань Сичэнем. Ему никто другой не нужен. Цзян Чэн обхватывает щёки Лань Сичэня и уже сам целует, чувствуя, как глаза слезятся. — Я люблю тебя, — Лань Сичэнь сцеловывает его слёзы облегчения, аккуратно валит на спину. Ему позволяют, не противятся. — Пожалуйста, пообещай, что всегда будешь со мной. Цзян Чэн мелко кивает. Сказать толком ничего не может. Смотрит преданно и завороженно любуется тем, как дрожат ресницы Лань Сичэня. Цзян Чэн растворяется в эйфории. Вот оно, счастье, когда все преграды уже позади, когда больше нет кошмаров и недомолвок. Лань Сичэнь тоже упивается их счастьем — Цзян Чэном совсем насытиться не может. Губы вылизывает, настойчиво толкается языком, крепче прижимая к себе. По телу пробегают мурашки от шумного дыхания Лань Сичэня, которым он опаляет кожу, пока настойчиво оглаживает бока, бёдра и грудь. В груди щемит от осознания того, что Лань Сичэнь на самом деле ждал его очень долго. Время для него текло несколько иначе, нежели для Цзян Чэна. Лань Сичэнь ждал его в череде бесконечных одинаковых дней, пока Цзян Чэн переживал несуществующие потери. — Я должен был сразу поверить тебе… — говорит Цзян Чэн в губы Лань Сичэня. Лань Сичэнь на это бережно целует его в уголок губ: — Я люблю тебя, — будто в первый раз, будто они не задыхаются от страсти, будто не прижимает Цзян Чэна всем телом к полу. — Я так люблю тебя… Лань Сичэнь трётся кончиком носа о скулу Цзян Чэна, счастливо улыбаясь. Он тает, когда Цзян Чэн рядом, снова целует. Нежно, медленно и ласково. Тёплая улыбка Лань Сичэня согревает и душу, и тело. Цзян Чэн счастлив. Он так безмерно счастлив, что готов признаться Лань Сичэню в любви ещё сотню раз. Хочется смеяться, улыбаться и целовать, пока губы не заболят. Поцелуй постепенно перетекает в голодный и мокрый, от которого Цзян Чэн задыхается и не желает отрываться. — Я хочу, чтобы мы были счастливы, — Лань Сичэнь хрипит от переизбытка чувств. Мы. Лань Сичэнь и Цзян Чэн. Не по отдельности. Вместе. — Я тоже хочу этого, — Цзян Чэна до мурашек пробирают чувства Лань Сичэня. Хлопок двери кажется чем-то из другой реальности и совсем не отрезвляет. Цзян Чэн возмущённо косится на того, кто посмел ворваться к нему, не постучавшись. На пороге стоит Лань Сичэнь. Нет, в глазах не двоится, зрение не обманывает его. Мгновение — внутри всё леденеет, будто ушатом холодной воды окатили, а к горлу подступает тошнота. Цзян Чэн не верит своим глазам, импульсивно дёргается, да только руки, так нежно обнимающие его ранее, теперь оказываются кандалами. Его насильно удерживают на месте, не давая даже двинуться. В груди печёт от горького разочарования. Темная волна настигает Цзян Чэна, который быстро понимает своё положение в этой игре. Тьма обманула его. Мрак заполняет его сознание. Ему не вырваться, не вернуться. Он уже всё перепробовал — пути домой нет. Обида, злость и жалость к себе дробят его изнутри. Хватит с него всего этого! Хватит! А Цзян Чэн ведь знал, что не должен был расслабляться! Вот и пришёл конец всему… Цзян Чэн в ужасе всматривается в лицо Лань Сичэня, всё ещё стоящего в дверях, и не может считать ни одной эмоции. Он хочет запомнить лицо человека, которого на самом деле больше никогда не увидит. Не отводя взгляда от его глаз, Цзян Чэн понимает, что больше не вынесет иллюзий. Он хочет со всем этим покончить. Покончить с собой.