Сорванный лотос

Цзян Чэн просыпается из-за того, что Лань Сичэнь начинает ворочаться. «Уже уходит?» Цзян Чэн с закрытыми глазами тянется поцеловать на прощание. Целует и спросонья не понимает куда, ведь под губами чувствуется ткань. Он приоткрывает глаза и видит перед собой грудь Лань Сичэня. Цзян Чэн, часто моргая и хмурясь, смотрит прямо перед собой, и до него очень медленно доходит, почему он лежит на плече Лань Сичэня, почему не так темно, как должно быть ночью, почему ногам холодно. Светает. Лань Сичэнь всё ещё лежит с Цзян Чэном. «Лань Хуань не спал всю ночь?» Цзян Чэн быстро приподнимается, обеспокоенный состоянием Лань Сичэня. Цзян Чэн долго смотрит на Лань Сичэня, прислушиваясь к дыханию и к векам. Лань Сичэнь действительно спит. Его веки не выглядят опухшими или покрасневшими, кожа на лице здорового оттенка, на щеках лёгкий румянец. Цзян Чэн любуется Лань Сичэнем. Слишком уж он прекрасен. Соблазнительно приоткрытые губы, расслабленное выражение лица, рассыпанные по простыне волосы. «А нет, заснул всё-таки, — Цзян Чэн нежно улыбается, по-детски радуясь такому простому факту. — Сегодня без бессонницы». Лань Сичэнь заснул. Заснул в одной постели с Цзян Чэном. Цзян Чэн вздрагивает, распахивая глаза. Осмысление ситуации поражает так же стремительно и неожиданно, как удар молнии. Он рывком поворачивает голову и обнаруживает картину, из-за которой просыпается уже окончательно. Оказывается, ночью Цзян Чэн бесстыдно закинул ногу на Лань Сичэня, а Лань Сичэнь в свою очередь ухватился за его ягодицу и, как видно, отпускать не собирается. В Цзян Чэне плещутся и возмущение, и смущение. Хорошо, что хоть вторая рука Лань Сичэня ведёт себя более-менее прилично: она всего лишь приобнимает плечи Цзян Чэна. Одеяло вообще не понятно каким образом перекручено, подушка откинута к стене. «Какой ужас! Надо же было так облажаться! В Пристани Лотоса куча людей! — он переводит недовольный взгляд на Лань Сичэня, который ещё не подозревает, в каком настроении Цзян Чэн пребывает с утра. — И как мне теперь незаметно выпроводить Лань Хуаня отсюда?» Цзян Чэн пытается выбраться, хотя бы лечь как-то поприличнее, но у него не выходит. Хватка у Лань Сичэня даже во сне крепкая: отодвинуться не получается. Со стороны его трепыхания больше выглядят, как будто он трётся о Лань Сичэня и подставляется под сильные руки, нежели пытается выбраться. «Нет, ну это издевательство! Лань Хуань там точно спит?! — Цзян Чэн, гневно сопя, снова поворачивает голову к Лань Сичэню и обнаруживает ни капли не изменившееся за всё время его «противостояния» невинное лицо честно спящего человека. — Нет, чёрт побери, это всё точно издевательство! Что он этими руками делает, что я двинуться не могу?! В Гусу же одними овощами на пару питаются! У Лань Хуаня, что, отдельный рацион?!» У Цзян Чэна две проблемы: он застрял, а ещё Лань Сичэнь провёл с ним ночь, что бы это ни значило в их случае. Всё бы ничего, один раз можно пустить всё на самотёк… Но не тогда, когда в Пристани Лотоса собралась вся элита Поднебесной! У Цзян Чэна в голове не укладывается вариант, где всё бы разрешилось без последствий. Разве что разбудить Лань Сичэня прямо сейчас и отправить к себе. Ещё раннее утро, солнца за серым небом вообще не видно. «Все нормальные люди ещё спят, — рассуждает Цзян Чэн. — Только адепты ордена Гусу Лань встают ни свет, ни заря». — Лань Хуань, — громко зовёт Цзян Чэн. Никакой реакции. — Лань Хуань, поднимайся, — Цзян Чэн легонько тормошит его за плечо. — Лань Хуань. Лань Сичэнь ёрзает, мило и коротко хмурится, но глаз не открывает. — Лань Хуань! — Цзян Чэн грозно сводит брови у переносицы. — Поднимайся, тебе говорю! Лань Сичэнь сонно мычит, не сразу приподнимая веки. Сонно моргает, расфокусированным взглядом цепляясь за Цзян Чэна, влюблённо и глуповато улыбается. Цзян Чэн уже открывает рот, чтобы разбудить Лань Сичэня окончательно, но Лань Сичэнь сам приподнимается. «Молодец, сам понимает, что…» — Снова этот сон… — Лань Сичэнь, прикрыв глаза, сладко целует Цзян Чэна. Медленно мнёт, облизывает губы застигнутого врасплох Цзян Чэна. «Какого де…» — Цзян Чэн впадает в ступор. — Ты у меня такой красивый, самый лучший… — Лань Сичэнь довольно и уверенно бормочет сквозь сонную негу. — Люблю тебя. А ты меня тоже, правда? Он снова ложится, тянет Цзян Чэна к себе, попутно сжимая то, за что ухватился ещё ночью. Цзян Чэн глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться и не думать о том, что услышал. — Лань Хуань, просыпайся уже наконец и иди к себе, — громко говорит Цзян Чэн. — Лань Хуань! Ты слышишь меня? Просыпайся! Лань Сичэнь нехотя открывает глаза и долго смотрит на Цзян Чэна, не понимая, что вообще происходит, удивлённо приподнимает бровь. Всё. Он действительно проснулся. Лань Сичэнь медленно оглядывает покои, осознавая, что произошло. — Доброе утро, А-Чэн, — он трёт глаза, не скрывая довольной улыбки. — Похоже, я вчера заснул в твоих тёплых объятьях. Цзян Чэн торопится: — Раз проснулся, иди к себе, — Цзян Чэн дёргает ягодицами, Лань Сичэнь нехотя отпускает его. Цзян Чэн наконец может свести ноги. Теперь, лёжа на животе, он чувствует себя более уверенно. — И постарайся как можно незаметнее зайти к себе. Чёрт, я тоже дурак, надо же мне было вчера… — А что такое? — Лань Сичэнь прерывает его. — Почему мы прячемся? Почему я не могу просто заснуть рядом с тобой? Мы не делали ничего предосудительного. «Мне не хватало, чтобы подумали ещё и об этом!» — Цзян Чэн в праведном возмущении приподнимается и как-то запоздало вспоминает о шраме, рывком прикрывает его рукой. — Зачем ты прикрываешься? — спрашивает Лань Сичэнь.– Я же видел. В горле ком. Цзян Чэн напряжённо смотрит на Лань Сичэня, тяжело дыша. — Я уже сам скоро должен вставать, — говорит Лань Сичэнь, сменяя тему. Он не хочет напирать. — Позволь мне побыть ещё немного. Цзян Чэн считает себя виноватым в происходящем — сам упустил момент, когда нужно было отправить Лань Сичэня к себе. И теперь вот во что вылилась его легкомысленность. Лань Сичэнь из-за сильной усталости заснул и проспал с ним всю ночь, а теперь не понятно, как правильно поступить. Цзян Чэн смотрит в глаза Лань Сичэня. В его выспавшиеся, но грустные глаза. Слишком печальные для того, кто обладает властью над всеми людьми в Поднебесной. Да и душа у него слишком открытая, ранимая, честная. — Нельзя? — Лань Сичэнь что-то находит в выражении лица Цзян Чэна, после чего расстроенно поджимает губы, сам отвечает на свой же вопрос. — Нельзя. Внутри что-то переворачивается. Можно. Цзян Чэн склоняется к Лань Сичэню и коротко целует его подбородок. Лань Сичэнь шумно вдыхает, его ресницы дрожат. Он замирает в каком-то искреннем удивлении, в острой жажде, в мучительном самоконтроле. Лань Сичэнь смотрит на Цзян Чэна, не моргая: — Я люблю тебя. Это звучит точь-в-точь, как недавнее: «Пожалуйста, не умирай». Отчаянно, преданно, влюблённо. Лань Сичэнь нежно улыбается, но Цзян Чэну почему-то кажется, что слёзы вот-вот прольются из его глаз. «Как часто тебе снится тот сон? — Цзян Чэн хмурится. — Как часто он тебя мучает? Ты так и не сказал мне». — Я очень люблю тебя. Лань Сичэнь так часто признаётся в любви, будто боится чего-то не успеть. Не сказать, не сделать, не отдать — всего себя — все чувства. Лань Сичэню боязно упустить хоть один момент, уделить меньше времени, чем мог бы. Ласковыми словами скрывает страх неизвестности. Он бы спрятался вместе с Цзян Чэном в этих покоях и никогда бы с ним не расставался. Будто Цзян Чэн уже умер, а каждый следующий день благословлён безумием, больным разумом, жестокой и одновременно сладкой фантазией. Будто Цзян Чэна могут забрать в любой момент. Будто уже забрали. «Я не умру!» Цзян Чэн не боится многих вещей. Тишины, боли, нечисти, голода, трупов, холода… Он прошёл войну, он видел много ужасов, большую часть которых сотворил он сам, ослеплённый ненавистью и жаждой мести. Цзян Чэн умеет не бояться и идти вперёд, ведя за собой войско живых или мёртвых. Цзян Чэн умеет не жалеть себя в бою, не жалеть себя ради кого-то. Но Цзян Чэн где-то в глубине души тоже имеет страх, как и любой обычный человек. Цзян Чэн боится умереть. Боится в такие моменты, когда смотрит на Лань Сичэня и не знает, сможет ли он вынести, пережить смерть Цзян Чэна. Боится, потому что в его жизни всегда всё идёт не по плану. Цзян Чэн не боится смерти, как таковой, а боится именно её последствий. Последствий для дорогих сердцу людей. «Я не умру! Не умру! — Цзян Чэн боится смерти, потому что ему есть — кого — что терять. — Не умру!!!» Если быть честным с самим собой, Цзян Чэн живёт, чувствуя не только ответственность перед другими. В нём есть и эгоистичная сторона. Сторона, которая тает от любви Лань Сичэня, которая огорчается каждый раз, когда Лань Сичэню грустно, которая чувствует благодарность, когда Лань Сичэнь даже в непростых ситуациях проявляет терпение и понимание. Сторона живая, неконтролируемая, открытая. «Я не умру ради тебя, — Цзян Чэн спускается поцелуями по линии челюсти к шее. — Я не умру, потому что я хочу быть с тобой, быть ради тебя». По телу Лань Сичэня пробегает дрожь наслаждения. Цзян Чэн исступлённо и самозабвенно нежит Лань Сичэня. Цзян Чэна будоражит его реакция. То, как Лань Сичэнь подставляется под поцелуи, как раскрывает губы в беззвучном стоне. Цзян Чэну даже не верится, что Лань Сичэню так хорошо от, казалось бы, простых ласк. Что именно он, Цзян Чэн, распаляет Лань Сичэня, что именно из-за него в его взгляде появилась поволока. Цзян Чэну хочется ещё. Ещё больше сделать Лань Сичэню приятно. «Люблю». Ладони Лань Сичэня ныряют под нижнюю рубаху Цзян Чэна, вызывая табун мурашек. Кожу оглаживают, мнут, царапают короткими ногтями. Лань Сичэнь выгибается навстречу, льнёт всем телом, подставляется под жадные торопливые губы. — А-Чэн… — голос у него осипший. «Больше жизни люблю». Цзян Чэна ведёт. В нём впервые просыпается желание оставить следы. Но он отметает эту идею. Нельзя. Лань Сичэнь — гарант надёжности и справедливости. Ему не по статусу светить засосами на шее: чем меньше мальчишеской дури, тем лучше. Лучше не оставлять следов на открытых участках кожи, но вот под одеждой… Дальше изгиба шеи зайти не получается, но Цзян Чэн и не стремится как-то раздеть Лань Сичэня. Цзян Чэн и так не отдаёт себе отчёт о происходящем. Лань Сичэнь тянется за поцелуем и получает желаемое. Он едва слышно стонет, облизывает, мнёт губы Цзян Чэна. А Цзян Чэн горит. Вожделение обжигает внутренности, скапливается внизу. — Счастье моё… Цзян Чэн цепляется за это, как за повод перестать. Иначе всё зайдёт слишком далеко, иначе Цзян Чэн совершит массу необдуманных поступков. Он и так многое себе позволил, он и так слишком легко отпустил себя, искусился утешением Лань Сичэня. — Мне казалось, мы договорились, что ты будешь называть меня «Цзян Чэн», — Цзян Чэн старается отмести мысль, что возмущаться надо было раньше. Он просто пытается подавить сильное возбуждение. — На людях, — поправляет его тяжело дышащий Лань Сичэнь, явно сожалеющий о том, что продолжения не будет. — Если я буду наедине называть тебя Цзян Чэном, то чем я буду отличаться от того же главы Цзян? Цзян Чэн хмыкает, не находясь с ответом. Как говорится, критикуешь — предлагай. А альтернативы у него как раз таки нет. Он об этом не подумал. Лань Сичэнь умён: не только в политике, но и в постели умеет обставить всё максимально выгодно для себя. — Ну ладно, — бурчит Цзян Чэн, притягивая подушку. — Один раз можешь остаться. Только один раз. И тихо. Спать не даёшь. Лань Сичэнь весело смеётся: — Это я не даю? — он продолжает гладить спину Цзян Чэна, глядит невинно, спокойно.– Это я проснулся раньше? От Лань Сичэня не скрывается смущение Цзян Чэна. На задравшуюся рубаху больше никто не обращает внимания. Шрам Цзян Чэна не то что бы притягивает внимание Лань Сичэня. Воспринимается скорее как данность. Как что-то, что является частью Цзян Чэна. Лань Сичэнь не пытается как-то приласкать Цзян Чэна в этом месте или утешить — это не поможет. Жалости к себе они оба не потерпят — оба достаточно гордые. — Да, — уверенно заявляет Цзян Чэн, не признаваясь себе в том, что флиртует. — Ты. Лань Сичэнь улыбается, качая головой. В его глазах прыгают смешинки. Цзян Чэн ложится на плечо Лань Сичэня, кладёт руку на его грудь, слегка поглаживает Лань Сичэня, за что получает невинный поцелуй в лоб. Они молчат некоторое время. Цзян Чэн не уверен, что способен повлиять на состояние Лань Сичэня в большей мере: что способен исцелить его душевную боль. Однако, хоть как-то, хоть немного успокоить, хоть как-то поддержать. Сегодня Лань Сичэнь должен огласить приговор, завершив суд. Цзян Чэн лежит под боком Лань Сичэня, пытаясь хоть что-то придумать. Ничего не приходит на ум. «Если бы знать действенный способ помочь тебе, — думает Цзян Чэн, досадливо прикусывая губы. — Если тебе хоть немного было бы легче, я бы сделал всё, что угодно». Цзян Чэну кажется, что он делает недостаточно. Кажется, что он мог бы отдавать Лань Сичэню больше любви и заботы. Ведь Лань Сичэнь постоянно решает проблемы Поднебесной. Его нужно беречь. Иначе общество выскребет его силы полностью — люди редко бывают поистине благодарны. Зачастую их аппетиты растут, а вместо просьб от них слышатся требования. Лань Сичэнь проявляет невероятную в понимании Цзян Чэна выдержку, продолжительное время почёсывая его спину. У Цзян Чэна бы давно уже рука отвалилась. Ему спокойно и уютно рядом с Лань Сичэнем. На мгновение становится даже обидно от того, что они оба куда-то постоянно спешат, не имея времени насладиться друг другом. — Давай поженимся, когда в Гусу расцветёт слива? — Лань Сичэнь тайком наблюдает за выражением лица Цзян Чэна. — Я обращался к предсказателям — судя по нацзи, это будут наилучшие дни для нашего брака. Цзян Чэн расслабленно улыбается: — Уже начал совершать свадебные обряды? — Конечно, — воодушевлённо отвечает Лань Сичэнь, а потом вдруг замолкает, теряется. — Я же не испортил всё тем, что поспешил? Может, нужно, чтобы всё было по правилам? С гонцом, оглашающим результаты, и свахой? Цзян Чэн хмыкает: — Ну чего ты беспокоишься? — он заглядывает Лань Сичэню в глаза. На ум приходит шутка. — Разве если бы по нацзи был ужасный результат, то ты бы отменил свадьбу? Однако, в глазах Лань Сичэня проскакивает ещё большее беспокойство: — Нет, — его голос мелко подрагивает. — Никогда и ни за что. «Хреновая шутка», — Цзян Чэн тянется к Лань Сичэню. — Перестань переживать по этому поводу, — Цзян Чэн водит по щеке Лань Сичэня кончиком носа. — Обряды — лишь формальность. Важная, но формальность. Ты получил добрый знак? Лань Сичэнь легко кивает. — Ну вот. Значит, всё хорошо, — Цзян Чэн целует переносицу Лань Сичэня. — На нашей свадьбе будет очень красиво. Цзян Чэн слышит радостный смешок. Лань Сичэнь уже обо всём позаботился. И гадания заказал, и наверняка всё уже распланировал. Не сказать, что Цзян Чэн что-либо смыслит в организации подобных предприятий. Всё-таки, Лань Сичэнь — человек искусства. Он лучше справится с их свадьбой. Цзян Чэн полностью ему доверяет. Он относится к этому проще. Цзян Чэн согласен и на поклоны предкам со скромным обедом, и на пышную церемонию, которую так желает Лань Сичэнь. Самое важное заключается не в обёртке. — Однако, цветам сливы не дано затмить твою красоту, — отвечает Лань Сичэнь. «Ну что за глупости! Ещё что выдумай! — Цзян Чэн возмущается про себя, но вслух ничего не говорит, боясь разрушить хрупкое хорошее настроение Лань Сичэня. — Это ты тут самый красивый мужчина во всей Поднебесной!» — Только представь, мы проснёмся вместе после свадьбы, — мечтательно продолжает Лань Сичэнь. — А лепестки слив будут постепенно опадать к твоим ногам, душа моя. И наши покои будут наполнены их ароматом. Мы будем возлежать в Ханьши… Мы же будем жить вместе? Лань Сичэнь замолкает, и Цзян Чэн, заслушавшийся его фантазиями, счастливый от того, что Лань Сичэнь немного оживился, отвлёкся. Он не сразу понимает, что от него ждут ответ. — Ну конечно будем. И жить, и спать, и вот так валяться по утрам, если будет время, и работать, и воспитывать детей, — успокаивает его Цзян Чэн. — А как иначе? — Я не хочу иначе. Я хочу быть с тобой всегда, — Лань Сичэнь даже сильнее прижимает Цзян Чэна. — Предсказатели сказали, что мы прекрасно подходим друг другу по гороскопу. Разве это не знак свыше? Восторг Лань Сичэня предстоящим событием не может не затронуть сердце Цзян Чэна. На душе становится тепло. Да и разве кто-нибудь смог бы остаться равнодушным, когда будущий супруг искренне не может дождаться торжества? — Конечно, знак, — соглашается Цзян Чэн. Лань Сичэнь продолжает молча гладить его спину, удовлетворённый ответом. Это так ново для них — лежать в одной кровати. Хоть они и не переходили черту, но сердце Цзян Чэна всё равно бьётся быстрее. Он не привык к тому, что кто-то видит его едва ли скрытым одеждой, что кто-то гладит его по спине, выражая элементарную ласку. Это — большой шаг вперёд, навстречу друг к другу. — Следующие обряды я выполню, как это полагается, — уверенно говорит Лань Сичэнь, словно даёт слово и Цзян Чэну, и самому себе. — Не хочу, чтобы кто-либо из Гусу пробовал вставлять палки в колёса. «А кто-то уже пробовал вставлять?» — Цзян Чэн пока не высказывает своё подозрение. — Поступай так, как считаешь нужным, — говорит Цзян Чэн и припоминает недавний разговор с Сюэ Яном. — И насчёт Гусу: я слышал, что учитель Лань не очень-то терпим к А-Яну. — Ты прав, — отвечает Лань Сичэнь, не пытаясь выгораживать Лань Цижэня. — Дяде не нравится характер Сюэ Чэнмэя. «Характер? Или А-Ян в целом?» — Цзян Чэн склоняется ко второму варианту. Цзян Чэн недовольно поджимает губы: — Из-за чего подобная немилость? А-Ян сказал, что учитель Лань даже кричал на тебя, когда вы прибыли в Облачные Глубины. — Дядя немного не ожидал, — у Лань Сичэня вырывается нервный смешок. — Он в курсе произошедшей ситуации и был одним из тех, кто пытался помочь Сюэ Чэнмэю. Дядя беспокоился за безопасность ордена и поэтому принял некоторые меры, чтобы сохранить порядок и душевное равновесие. Лань Сичэнь очень аккуратно подбирает слова, чтобы никого не обидеть. Даже Лань Цижэня, которого нет рядом. Лань Сичэнь употребляет слово «ситуация» вместо «нападение демонической сущности», «помощь» вместо «попытки выдрать нечисть из золотого ядра всеми доступными способами». Лексика, достойная великого правителя. — Другими словами, учитель Лань считает Сюэ Чэнмэя нечистым бешеным отродьем, которого нужно не только заставлять блокировать меридианы, но и водить под конвоем, — Цзян Чэн очень остро воспринимает излишнюю подозрительность по отношению к Сюэ Яну. — А-Чэн… — Лань Сичэнь поворачивается на бок, примирительно ластясь. — Пожалуйста, давай не будем ругаться. Он тревожится, что Цзян Чэн отстранится от него. Как это обычно бывает во время недопонимания между двумя людьми — они бессознательно пытаются отдалиться от раздражающего фактора. Поэтому Лань Сичэнь, осознаёт он это или нет, вплотную прижимается к Цзян Чэну всем телом, не желая отпускать его ни под каким предлогом. — Я не ругаюсь, — в подтверждение своих слов Цзян Чэн поощряет действия Лань Сичэня, сам льнёт к нему. — Я просто хочу знать, как обстоят дела в ордене, чьей частью в скором времени стану. Лань Сичэню явно нравится, когда Цзян Чэн говорит о том, что они скоро станут семьёй. Он начинает легонько бодаться. Лань Сичэнь в любое время пытается как-то потрогать Цзян Чэна. Будь то на людях или наедине. Лань Сичэнь — очень тактильный человек. Цзян Чэн замечал это и раньше, когда они ещё не были в отношениях. Хоть Лань Сичэня и учили постоянно скрывать свои чувства, но всё же любовь он скрывать не в силах. Слишком уж он любит Цзян Чэна, чтобы иметь моральные силы выражать к нему полагающуюся холодность и вежливость, как это прописано уставом ордена Гусу Лань. Лань Сичэнь от Цзян Чэна без ума — это видно даже невооружённым глазом. «Постоянно говорит всякие смущающие глупости, — думает Цзян Чэн без особого недовольства. — Ему когда-нибудь надоест сюсюкаться?» — Старейшины относятся к Сюэ Чэнмэю очень настороженно, учитывая его прошлое, — честно говорит Лань Сичэнь. — Дядя тоже не доволен тем, что он будет жить в Облачных Глубинах после нашего бракосочетания. Однако, думаю, он когда-нибудь привыкнет. Цзян Чэн недовольно хмурится: не думал он, что проблема придёт и с этой стороны. Отношение старших наверняка распространяется на простых адептов. Цзян Чэн не собирается игнорировать эту проблему. Он обещал Сюэ Яну, что вступится за него. Раз зашёл подобный разговор, то нужно предельно ясно изъяснить свою позицию касательно этого вопроса. Цзян Чэн не хочет, чтобы возникали спорные ситуации, которые внесут раздор между ним и Лань Цижэнем. — Я хочу, чтобы впредь он его и пальцем не смел коснуться, — Цзян Чэн ни под каким предлогом не будет мириться с тем, что на его ребёнка будет влиять кто-то посторонний. Лань Сичэнь внимательно его слушает. — Нравится учителю А-Ян или нет — мне всё равно. Он может высказать недовольство лично мне. А-Ян — мой ученик. Только я имею право его наказывать или как-то ограничивать. Я знаю, что правила Облачных Глубин предусматривают строгую дисциплину. И постараюсь держать А-Яна в рамках. Но ещё раз говорю: я его учитель, а не кто-либо другой. — По правилам Гусу каждый может наказать нижестоящего по статусу за непослушание, — отвечает Лань Сичэнь. — И родитель, и учителя. Цзян Чэн задумывается о том, как лучше всего решить этот вопрос. Лань Цижэнь — слишком строгий человек, привыкший, что в его присутствии все ходят по струнке. Да, он — старший, его полагается уважать. Однако, Цзян Чэн — будущий супруг Верховного Заклинателя. Здесь возникает очень хороший вопрос: кто выше по статусу? Цзян Чэн или Лань Цижэнь? Если бы Лань Сичэнь был просто главой ордена — это решалось бы на уровне старшинства, так как сам Лань Сичэнь должен прислушиваться к Лань Цижэню в решениях, влияющих на орден Гусу Лань. Но что касается другого — над Лань Сичэнем здесь нет власти. Значит ли это, что Цзян Чэн после свадьбы будет стоять лишь на одну ступеньку ниже Лань Сичэня, самого могущественного человека в Поднебесной? — Я хочу, чтобы учителя не имели права его наказывать, — решает Цзян Чэн. — Его воспитание лежало и будет лежать на мне. — Но ты тоже являешься его учителем, — напоминает Лань Сичэнь. Если решать этот вопрос радикально, то никаких противоречий быть не должно. — Тогда… — Цзян Чэн видит лишь один выход из этой ситуации. — Тогда я стану его родителем. Он предельно серьёзен. В понимании людей учитель — второй отец. Однако, ни один учитель не усыновит своего ученика, если он станет сиротой. Поступок Цзян Чэна многое говорит о его отношениях с Сюэ Яном. Можно назвать глупостью то, что Цзян Чэн идёт на такой ответственный шаг в подобном контексте: чтобы просто пресечь чью-либо власть над Сюэ Яном. Однако, только ли этим продиктовано решение Цзян Чэна? Только лишь формальностью? Едва ли. Цзян Чэн уже давно размыл границы между «учитель и ученик» и «родитель и ребёнок». Возможно, он и вовсе никогда не ставил чётких рамок в их отношении. Учитель не обязан сидеть у постели своего заболевшего ученика, не обязан заботиться о том, всё ли у него хорошо в отношениях со сверстниками, не обязан гладить его по голове, жалеть и обрабатывать раны. Не каждый родитель делает это. Учитель должен в первую очередь обучать, во вторую — относиться справедливо и наказывать, когда нужно. Здесь существует чёткая иерархия, без каких-либо тёплых чувств. Что же Цзян Чэн? Наказывал ли он когда-либо Сюэ Яна? Цзян Чэн на Сюэ Яна может лишь кричать и ругаться — на большее рука не поднимется. Цзян Чэн с самого начала возвысил Сюэ Яна, относился к нему по-особенному, не так, как полагают порядки. Баловал, поощрял, пытался понять, переживал за него, старался в первую очередь воспитать, нежели чем относиться формально. Цзян Чэн, кажется, с самого начала пошёл не по тому пути, по которому пойти предполагал. Но разве… Разве не в этом они оба нуждались? — Мы станем, — будто невзначай поправляет его Лань Сичэнь. Цзян Чэн удивлённо дёргает бровями — он никак не ожидал это услышать. — Ты не обязан. «Если не хочешь — не надо. Я справлюсь сам, я могу быть в этом один». — Не обязан, — соглашается Лань Сичэнь. — Но я хочу. В этот момент Цзян Чэн как никогда чётко понимает, что выбрал правильного человека для пути совместного самосовершенствования. Цзян Чэн не знает, как в его руки попалось такое счастье. Не понимает, чем заслужил всё это. Слишком бесценно желание Лань Сичэня, слишком дорого сердцу. Сюэ Ян — неотъемлемая часть жизни Цзян Чэна. Ребёнок, совершивший много ошибок, но который старается стремиться к лучшему, который умеет думать и чувствовать. Может ли Лань Сичэнь совершить поступок, так чётко показывающий его принятие Сюэ Яна, его понимание Цзян Чэна? Сейчас, несмотря на преддверие заключительной части суда над Цао Сивэнь, несмотря на ужасающие последствия её преступления, Цзян Чэн чувствует себя самым счастливым человеком в Поднебесной. «Я люблю тебя», — эта фраза вырывается напрямую из души Цзян Чэна. Он широко улыбается. В последнее время это случается слишком редко. Лань Сичэнь даже дышать перестаёт — настолько заворожен Цзян Чэном. Лань Сичэня крепко-крепко, насколько у Цзян Чэна вообще хватает силы, обнимают. Кажется, что для них нет ничего невозможного, нет никаких препятствий. Лань Сичэнь много раз доказывал, что по-настоящему любит Цзян Чэна, что его любовь крепка, что никто не будет повторять сценарий своих родителей, что никто никого не бросит, не оставит, не предаст, но сейчас… Почему-то именно сейчас не страшно полностью довериться, не страшно отдаться Лань Сичэню и душой, и телом, не страшно отпустить себя — ничего уже не страшно. Цзян Чэн понимает, что Небеса благословили его Лань Сичэнем. Иначе он это назвать не может. — Радость моя, мне нужно идти, — Лань Сичэнь расстроенно вздыхает. Цзян Чэну уже самому не хочется отпускать Лань Сичэня. Если бы он мог, он бы продлил этот миг. Однако, к его великому сожалению, этого сделать нельзя. Лань Сичэнь встаёт, поднимает своё украшение для волос, постепенно приводит себя в порядок. Его ханьфу лишь слегка помялось — нельзя не поразиться его аккуратности. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, — внутри всё горит от любви к Лань Сичэню, но Цзян Чэн, будто немой, лишь молча наблюдает за ним. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Я хочу быть твоим мужем. Я так счастлив, так благодарен тебе за то, что ты не принижаешь А-Яна, что понимаешь, как много он для меня значит». Цзян Чэн не сразу замечает неотрывный взгляд Лань Сичэня. Раздевающий догола, пожирающий, ласкающий в самых бесстыдных местах. — Почему ты стоишь? — на щеках Цзян Чэна против воли появляется румянец. — Разве тебе не нужно идти? Ему хочется спрятаться под одеяло, только он не хочет показывать своё волнение. Конечно, Лань Сичэню хочется большего, чем просто полежать вместе. Он — здоровый мужчина в самом расцвете сил. Как ясный день понятно, что он желает Цзян Чэна. — Я не могу отвести глаз, — бесхитростно отвечает Лань Сичэнь. — Ты даже не представляешь, насколько ты манящий, соблазнительный и прекрасный. Цзян Чэн усмехается, пытаясь вести себя более уверенно: — Лань Хуань, ты чувствуешь себя соблазнённым? — он ведёт бровью. Лань Сичэнь медленно подходит к нему. С каждым шагом вся самоуверенность Цзян Чэна улетучивается, сердце начинает биться быстрее, в горле пересыхает. Лань Сичэнь склоняется над ним. Его волосы ровными прядями обрамляют лицо. Лань Сичэнь не отказывает себе в удовольствии полюбоваться таким Цзян Чэном. — Всегда. Всегда, когда ты смотришь на меня, зовёшь меня, касаешься меня, — он закусывает нижнюю губу. — Невозможно устоять. Он целует Цзян Чэна, легко касаясь губ. Цзян Чэн приоткрывает рот, когда Лань Сичэнь проводит языком по его губам. Но этому поцелую не суждено продлиться долго. Лань Сичэнь уходит, оставляя Цзян Чэна нежиться в кровати. Однако, Цзян Чэн не собирается валяться дальше. Он и раньше не видел в этом ничего хорошего, хотя с Лань Сичэнем, стоит признать, в этом можно найти особое удовольствие. Цзян Чэн поднимается, неспешно потягиваясь. После такого расслабленного пробуждения спешить никуда не хочется. «Нужно рассказать новости А-Яну, — с уст Цзян Чэна не сходит задумчивая, радостная улыбка. — Интересно, обрадуется ли он? У него теперь появится настоящая семья». В конечном итоге Цзян Чэн настолько упускает счёт времени, что чуть не опаздывает на суд. Когда он подходит к залу, то замечает фигуру, стоящую на коленях. «Она действительно была здесь всю ночь…» — Цзян Чэн поражён стойкостью Цао Сиюэ. На её плечах покоится нетронутый снег, взгляд смиренно опущен. Она действительно простояла здесь всю ночь, безмолвно умоляя о милости к Цао Сивэнь. Цзян Чэн не представляет, какой камень лежит на её душе, как ей страшно, как больно, как тяжело. Цао Сиюэ ещё слишком молода — у неё всё могло бы сложиться хорошо, откажись она от Цао Сивэнь. Но нет. Она упрямо стоит, чувствует коленями промёрзшую землю, не сметает со своих волос снежинки — всё ради своей старшей сестры. Цзян Чэн проходит мимо. Оказывается, Лань Сичэнь уже пришёл, но суд не начал. Да и за Цзян Чэном не послал, чтобы он поспешил. Почти все уже сидят на своих местах. Цзян Чэн спешит занять своё. Разница между Лань Сичэнем, возлежащим в постели, и Лань Сичэнем, сидящим сейчас на главном почётном месте, режет сердце Цзян Чэна. Слишком бледно и безжизненно его лицо. Нет сомнений, его точно так же, как и Цзян Чэна, поразила выдержка Цао Сиюэ. А точнее то, насколько она любит свою сестру. Лань Сичэнь, немного подождав, пока Цзян Чэн сядет на место, наконец начинает говорить: — Прошу всех занять свои места. Только тогда Цао Сиюэ заходит в зал. Не спавшая, ничего не вкушавшая со вчерашнего дня. Несчастная, забывшаяся в своих переживаниях. Приводят Цао Сивэнь. Лань Сичэнь долго молчит, смотря на неё — собирается с мыслями. — Дева Цао, вы противозаконным путём приобрели яд, из-за ваших действий пострадал глава Цзинь и вся его семья, — говорит Лань Сичэнь. — Посягательство, даже неумышленное, на главу собственного ордена или членов его семьи является одним из видов государственной измены. Лань Сичэнь прав. Государственная измена — одно из самых тяжких преступлений, пресекаемых с особой строгостью и безжалостностью. Казнь может быть очень долгой и мучительной, вплоть до того, что человек вообще может не переродиться из-за отрезания конечностей или чего другого — тут всё зависит от фантазии судьи и палача. Очень популярной казнью за это преступление является линчи. — Я ознакомился с записями покойной госпожи Цао, — ему самому больно от своих слов. — Поэтому ваши обвинения семьи Цзинь я признаю действенными и объявляю смягчающим обстоятельством. Госпожа Цзинь шокированно приоткрывает рот. Такого от Лань Сичэня никто не ожидал. Цзян Яньли так сильно бледнеет, что, кажется, сейчас упадёт в обморок. Однако, Цзян Чэн, с утра намеренно не затрагивавший тему суда, чтобы не рвать душу Лань Сичэню, вполне ожидал такого развития событий. Вчера вечером Лань Сичэнь много плакал из-за истории покойной госпожи Цао. Цзян Чэн всецело поддерживает решение Лань Сичэня. Он, как и все остальные, с замиранием сердца ждёт вынесения приговора. — Дева Цао, приговариваю вас к публичной смерти через удушение. После вашей смерти, молодой госпоже Цао разрешается забрать ваше тело и похоронить в семейном склепе. Быстрая смерть — это большее, на что могла рассчитывать Цао Сивэнь. Как бы Лань Сичэню ни было жалко их семью, он не мог сохранить ей жизнь. Это бы пошло в ущерб его репутации. Поэтому вариант, где он оставляет Цао Сивэнь возможность переродиться, где её душу будут поминать следующие поколения — действительно милосерден. — Кто-нибудь желает высказаться? — формально интересуется Лань Сичэнь. — Достопочтенный Цзэу-цзюнь, — Цао Сиюэ кланяется в пол, пряча от всех свои горькие слёзы. — Вы разрешите этой презренной Цао обнять старшую сестру в последний раз? Лань Сичэнь кивает: — Конечно. В следующий раз сёстры увидятся на казни. Цао Сиюэ ни жива, ни мертва, направляется к Цао Сивэнь. В её взгляде царит обречённое смирение. Странно, но у Цзян Чэна появляется плохое предчувствие. Однако, всё идёт спокойно. Цао Сиюэ крепко обнимает Цао Сивэнь, прижимается к её груди. — И, живя на земле, как луна и как солнце, ты светел, — Цао Сиюэ выглядит поистине несчастной и разбитой горем. — Все года моей жизни, отпущенные судьбою, я хочу быть твоим неизменным и преданным другом…