Сорванный лотос

Один из военных дней, скорее ночей, живо всплывает перед глазами. Шумит ливень, сапоги утопают в грязи. Цзян Чэн чувствует холод, чувствует, как одежда промокла настолько, что прилипла к телу. Каждый шаг даётся с трудом, но Цзян Чэн идёт вперёд. Вокруг разбросаны трупы людей. Цзян Чэн дрожит всем телом от холода. Дождь такой силы, что вода льётся ручьём с век, носа, подбородка. Сбоку виднеется что-то белое. «Кто-то из Гусу Лань умер? — Цзян Чэн направляется к человеку. — Почему они не забрали своего человека, чтобы похоронить?» Цзян Чэн не оставит своего союзника гнить вместе с Вэнями. Пусть и на тёмной энергии, но он доставит его в лагерь. Сапоги чавкают в грязи. Почему-то становится обидно за заклинателя, которого оставили здесь из-за непогоды. Над головой мелькает молния, буквально через пару мгновений тишину оглушает гром. «Чёрт, нужно быстрее возвращаться», — Цзян Чэн уже забыл про свои планы. Он воплотит свой зловещий план позже. Из мёртвого заклинателя торчат насколько мечей, его одежда пропитана кровью и дождём. Цзян Чэн узнаёт человека. Сердце пропускает удар. Не кто-то из Гусу Лань, не простой заклинатель. — Не надо… — Цзян Чэн падает на колени. Из горла вырывается истошный вопль. – Пожалуйста, не надо! Это не правда! Знать, не знать, где — иллюзия, а где — реальность. Невозможно. Невозможно не обезуметь от боли, когда видишь такое… Цзян Чэн склоняется над Лань Сичэнем, больше не давая ливню омывать его лицо. Глаза Лань Сичэня всё ещё открыты. Это зрелище поражает Цзян Чэна до глубины души. — Как ты мог оставить меня?! — Цзян Чэн забыл, что ещё совсем недавно он прогонял Лань Сичэня. Но теперь ему хочется самому умереть. — Ты должен был жить! Должен был!!! Цзян Чэна трясёт от ужаса. Он поднимает голову Лань Сичэня, кладёт к себе на колени. Волосы Лань Сичэня запачканы в грязи. Цзян Чэн пытается хоть как-то очистить их, но все его попытки тщетны. Он лишь размазывает грязь. – Это не правда… — слёзы срываются с глаз. Цзян Чэн отжимает свой рукав от воды и старательно промакивает лицо Лань Сичэня. — Это не правда! Ты жив! Ты жив!!! Цзян Чэн сидит практически в болоте, но ему всё равно. Он прижимает Лань Сичэня к своей груди, закрывает ему глаза. Он укачивает мёртвое тело Лань Сичэня, не в силах совладать с собой. Нет Цзян Чэну спокойствия ни днём, ни ночью. Может, судьба у него такая… К нему подходит человек: — Молодой господин Цзян, почему вы плачете? Цзян Чэн задирает голову. Перед ним стоит Цзинь Гуанъяо. Такой же, каким Цзян Чэн его запомнил в последний раз. В золотой одежде, с красной точкой на лбу. Он стоит с зонтом, выглядит, будто на прогулку вышел. Он с интересом наблюдает за Цзян Чэном. Такого ещё не было. Призраки людей, которые действительно умерли, ещё не приходили к Цзян Чэну. — Молодой господин Цзян, разве Лань Сичэнь что-то для вас значит? «Как ты смеешь спрашивать о таком?!» — Цзян Чэн настораживается, ожесточается. — Не твоё собачье дело! — огрызается Цзян Чэн, ещё сильнее прижимая Лань Сичэня к себе. – Пошёл вон! Цзинь Гуанъяо миролюбиво улыбается: — Без ядра долго никто ещё не протянул, — его милая улыбка слишком резонирует со словами. — Разве вы не видите, кто на самом деле здесь мёртв? Цзян Чэна что-то дёргает посмотреть вниз. Лань Сичэнь смотрит на него живым, осознанным взглядом. Из него больше не торчат мечи. Оказывается, они на самом деле пронзают Цзян Чэна. Их рукояти вбиты в грудь Цзян Чэна. Боль от поломанных рёбер и кровопотери вызывает лёгкое головокружение. — Это хорошо, — губы Цзян Чэна трогает улыбка. Он поправляет ленту Лань Сичэня, смахивает с его щек свои слёзы. – Ему нельзя умирать. Он снова смотрит на Цзинь Гуанъяо, с которого пропала фальшивая весёлость. Цзинь Гуанъяо как-то странно смотрит на Цзян Чэна, будто увидел что-то невероятное. На его лице читается лишь замешательство. Может, он хотел на чём-то подловить Цзян Чэна, а, может, и нет. — Главное, чтобы он жил. А я… Цзян Чэна перебивает встревоженный голос: — Проснись же! Цзян Чэн распахивает глаза. Лань Сичэнь обеспокоенно глядит на него. Он держит лицо Цзян Чэна, большими пальцами смахивает слёзы. Цзян Чэн шумно, прерывисто вдыхает. Мёртвое лицо Лань Сичэня из сна слишком сильно резонирует с живым, по-настоящему живым Лань Сичэнем. — Я кричал? — тихо спрашивает Цзян Чэн. В сердце тяжесть. Тяжёлый сон, неясное появление Цзинь Гуанъяо. Что это всё значит? То, что Цзян Чэн одной ногой в могиле? Или то, что душа Цзинь Гуанъяо не может найти покоя? Лань Сичэнь качает головой: — Лишь плакал, — он нежно вытирает мокрые следы. — Я не мог до тебя добудиться. Хочется дотронуться до груди Лань Сичэня, проверить, всё ли хорошо. Но Цзян Чэн ещё не совсем сошёл с ума. Ему уже хватило того, как он проверял реальность в прошлый раз… И дёрнула же тьма! Цзян Чэн был в таком неадекватном состоянии, что умудрился накричать на Лань Сичэня. И за что? Зачем был тот скандал, из-за чего истерика? Зачем Цзян Чэн тогда скалился и, как бешеный пёс, бросался на своих? Цзян Чэн отворачивает лицо, пряча свои эмоции, приподнимается, садится на кровати. За окном шелестит дождь. Лань Сичэнь разбудил его раньше обычного, но засыпать больше не хочется. Цзян Чэн промаргивается. Слёзы уже высохли, но на душе всё ещё тяжело. Цзян Чэн не понимает, в чём дело. Он распускает волосы, чтобы скрыть своё состояние. Цзян Чэн склоняет голову, пряди падают на лицо. — Мне принести гребень? — Лань Сичэнь, верно, предположил, что Цзян Чэн хочет вставать. Цзян Чэн отрицательно качает головой. У него нет сил. Его тянет снова прилечь, но Цзян Чэн не хочет больше видеть ничьих смертей. — Сначала умываться? — мягко предлагает Лань Сичэнь. Цзян Чэн снова отвечает молчаливым отказом. Лань Сичэнь некоторое время молчит, не зная, куда себя деть. Наверно, решил, что Цзян Чэн всё ещё не хочет с ним разговаривать. Спросить тоже ни о чём не может — есть шанс снова нарваться на грубость. — Я приготовлю лекарство, — наконец говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн всё ещё молчит. Ему тяжело вытягивать себя из кошмаров. Тяжело просыпаться и понимать, что все самые ужасные потаённые страхи не обоснованы, глупы. Вся тьма — в нём, в его сознании. Здесь, в Пристани Лотоса, находятся все дорогие ему люди. Цзян Чэн же всё ещё там: застрял между жизнью и смертью. Тяжело и выматывающе каждую ночь окунаться в иллюзии. Цзян Чэн каждое утро с трудом привыкает к течению спокойной жизни. Он не контролирует её, что значит, он не чувствует её вкуса. Цзян Чэн постоянно чувствует беспокойство, постоянно боится, что его кошмары когда-нибудь станут реальностью. Однако, самое мучительное в снах — то, что он всегда выживает. Что бы ни случилось, он не может умереть и таким образом «отплатить» за смерть своих родных. Цзян Чэн не понимает, что же с ним не так, почему он не может жить, как нормальный человек. Ему очень плохо. Ему не нравится это ощущение. Он ненавидит быть беззащитным и уязвимым. Одним словом — слабым. Вот раньше он был поистине силён. Он мог самолично выжигать дотла лагеря Вэней — всё было по плечу. Он решал любую проблему. Всегда на несколько шагов впереди. Если умом и не всегда удавалось сделать всё так, как хочется, то сила была тем, где едва ли кто-нибудь мог с Цзян Чэном сравниться. Но сейчас… Кто он сейчас? Лань Сичэнь садится рядом, протягивая пиалу. Цзян Чэн принимает её. Долго смотрит, безразлично катая отвар по чашке. Лекарство горькое. Цзян Чэн слегка хмурится, но послушно выпивает всё до дна. Лань Сичэнь спешит освободить руки Цзян Чэна. Их пальцы нечаянно соприкасаются. Цзян Чэн хотел бы, чтобы прикосновение продолжилось, но Лань Сичэнь, осторожничая, тут же отнимает руку. — Я устал… — Цзян Чэн застывает от осознания того, что сорвалось с его губ. Лань Сичэнь отставляет пиалу: — Хочешь отдохнуть ещё немного? Цзян Чэн отрицательно качает головой. В душе столько всего, что он даже не понимает, как со всем этим разобраться. — Нет, я… — Цзян Чэну трудно подбирать нужные слова. — Я не знаю, как объяснить. Я… У госпожи Вэнь умерли дети на её глазах. Ей было тяжело, но она справилась. У меня… Цзян Чэн тяжело вздыхает. Он касается Цзыдяня. Это помогает отвлечься и продолжить говорить. — У меня моя семья умирает каждую ночь. Это не то же самое. Я знаю. Но всё равно не могу не верить кошмарам! Мне всё равно тошно! — на глазах Цзян Чэна выступают слёзы. — У госпожи Вэнь ситуация хуже! Намного хуже! У неё жизнь была труднее! Но я, зная и понимая это, не могу справиться со своими проблемами! Лань Сичэнь хочет положить руку ему на плечо в качестве поддержки, но Цзян Чэн зло отбрасывает его руку. В нём вскипают обида и раздражение. — Лань Сичэнь, чёрт побери! — Он сердито вскидывается, сквозь слёзы задирает подбородок. — Просто выслушай меня!!! И тут же замолкает, отворачивается, отдаляется. Цзян Чэна сейчас не нужно успокаивать, не нужно обнимать и крепко-крепко прижимать к себе. Цзян Чэн и сам долго молчал о том, что отравляет ему жизнь. И сейчас, когда он наконец позволил себе говорить откровенно, когда из-за сна его чаша души переполнилась и пролилась, ему наоборот хочется выплеснуть всё, что тяготит его душу. Лань Сичэнь же любит его! Почему же не может молча сидеть рядом и внимательно слушать?! Ему кажется, что действия Лань Сичэня направлены только на то, чтобы заткнуть. Цзян Чэн молчит. В голове пусто. Упрямые, горькие слёзы всё катятся из глаз. Цзян Чэн стыдится их, старается не всхлипывать, старается вести себя тихо. Лань Сичэнь протягивает свой платок. Цзян Чэн принимает его, вытирает слёзы, сморкается, чтобы голос не звучал гнусаво. Этого нельзя делать перед другим человеком по правилам приличия, но Цзян Чэну в данный момент плевать, а Лань Сичэнь ничего не говорит по этому поводу, даже никак не меняется в лице. Цзян Чэн криво усмехается: — Глупо плакать из-за такого. Я действительно слабак. Но… Я действительно не могу справиться с этим. Не знаю, как перестать зацикливаться на том, чего не существует. Я устал от криков. Я устал от трупов. Я устал от смертей моих родных. Я устал от всего! — Слёзы снова начинают обильно течь из глаз. Цзян Чэн старается смотреть куда угодно, но не на Лань Сичэня. — Я ненавижу себя за это! Кем я стал?! Кем я, гуль его дери, стал, раз плачу из-за этого?! На войне почему-то не плакал, а сейчас плачу! На войне было тяжелее, но, кажется, что тяжелее именно сейчас! Хрен со всем этим! Из-за этого люди не плачут! Не плачут! Цзян Чэн, несмотря на все свои слова, не может остановить льющиеся слёзы. Он чувствует себя таким жалким, таким убогим. Он преодолел столько всего, чтобы разломаться именно сейчас, когда на нём лежит куча ответственности? Тогда зачем он всё на себя брал, если сейчас сдаёт позиции? Зачем давал людям пустую надежду, если сейчас хочется отказаться от всего? — Ну и что, что я не могу защитить тех, кто мне дорог, во сне! Они не настоящие! Их смерть — фальшивка! — Цзян Чэн комкает платок. — Но, чёрт, почему тогда я всё это чувствую?! Почему я не могу успокоиться?! Что со мной снова не так?! Почему я не могу собраться и перестать жаловаться?! Почему я ничего не стою?! Почему я такой слабак?! Цзян Чэну тяжело, очень тяжело. Он действительно хочет оставить все проблемы позади, выздороветь и прожить столько, сколько ему осталось, достойно. Но Цзян Чэна всё, абсолютно всё тянет вниз. Его угнетает то, что он никак не может подняться и держать спину ровно и гордо, как и подобает его статусу. Почему он вынужден ползать по земле? — Знаешь, я плакал и из-за меньшего, — отвечает Лань Сичэнь. — Например, когда-то мои результаты за экзамены были хуже, чем у Лань Ванцзи. И я настолько расстроился, что плакал целый вечер. Представляешь, какие глупости? Цзян Чэн поднимает заплаканный взгляд. Он сводит брови у переносицы, внимательно слушает. — Я плакал из-за того, что не идеален, из-за учёбы, из-за того, что Лань Ванцзи дядя уделял больше внимания, чем мне, — говорит Лань Сичэнь. — Ты же плачешь из-за душевной боли. Цзян Чэн шмыгает носом и сам тянется к Лань Сичэню. Он так устал быть один, устал решать свои проблемы самостоятельно, устал сам переживать кошмары, устал отталкивать дорогих людей из-за того, что было стыдно признаться во всём. Он действительно устал быть одиноким. Лань Сичэнь садится ближе, опирается спиной на изголовье кровати. Цзян Чэн тут же пододвигается к нему, кладёт голову на плечо. Они обнимаются, устраиваются как можно удобнее. — Как же ты ничего не стоишь? — Лань Сичэнь запускает пальцы в волосы Цзян Чэна, массирует кожу головы. — Ты был самым старательным учеником, когда был на обучении в Облачных Глубинах. И ты говоришь, что ты ничего не стоишь? Цзян Чэн фыркает: — Цзян Усяня я всё равно не переплюнул, — ему очень уютно в объятиях Лань Сичэня, тихие слёзы катятся всё реже и реже. Лань Сичэнь беззлобно усмехается: — Не переплюнул? Да мой дядя был счастлив выпроводить его вон за ворота! — Лань Сичэнь склоняет голову, щекой касается макушки Цзян Чэна. — В чём смысл ума, если не уметь им пользоваться? Ты всё время сравниваешь себя с ним. Но я искренне не понимаю, где же ты ему проигрываешь. Я вижу лишь, что это он проигрывает тебе. Цзян Чэн качает головой. Его всю жизнь пихали носом в то, что он во всём хуже Цзян Усяня. Все заслуги Цзян Чэна всегда ему не принадлежали. То ветер удачно дул, то ему якобы кто-то помог, то Небеса просто сжалились. — Он — сильный заклинатель. Список благородных господ существует не просто так, — после слёз внутри стало пусто, но в хорошем смысле. Как будто вся грязь вылилась наружу. — И ты в нём стоишь на первом месте тоже не просто так. Это заслуженно. Лань Сичэнь на это только сильнее обнимает его: — Список — развлечение для общества. Что есть талант без труда? Ничто, — он говорит с чувством, с уверенностью в своих словах. Никак нельзя его обвинить в том, что это всё — лишь утешение, лишь жалость. — На войне какой фронт продвигался быстрее? Южный? Тот, в котором были трое из пятёрки молодых господ? Тот, в котором был «непревзойдённый» Цзян Усянь? Лань Сичэнь хмыкает, не нуждаясь в ответе. Он раскрытой ладонью ласкает щёки Цзян Чэна, вытирает солёные следы. Удивительно, но это помогает. Цзян Чэн отпускает себя, чуть наклоняет голову к ладони, как бы невзначай подставляясь под касания. — Кто основательно снизил потери армии союзников? Кто прорвал защитный купол в Безночном городе? Кто за одну ночь придумал способ противодействовать заговорённым стрелам? Чьи смекалка и смелость не раз выручали в бою? Кто неоднократно спасал жизни своих названых братьев? — Лань Сичэнь приподнимает подбородок Цзян Чэна, проникновенно заглядывая в глаза. — Кто в одиночку восстановил орден до невообразимых масштабов? Кто был достаточно силён, чтобы не уступить земли родного клана, и вышел защищать Юньмэн в одиночку? И это — все ли твои заслуги? Все ли хорошие стороны? Ресницы Цзян Чэна дрожат. Он слушает Лань Сичэня с замиранием сердца. Он не может поверить, что все эти слова — для него и про него. Но он бы слукавил, если бы сказал, что ему не нравится то, как говорит о нём Лань Сичэнь. С обожанием, восхищением, великой любовью. Даже после всей боли, всей неуверенности, злобы, ненависти, вылитой на Лань Сичэня, он ни капли не разочаровался в Цзян Чэне. Он принимает Цзян Чэна любым: и вымотанным тьмой, и полным ненависти к себе, и упрямым, продавливающим свою позицию. Когда Лань Сичэнь говорил об этом в ночи, Цзян Чэн отрицал это. Цзян Чэн не может принять, полюбить себя. Как же это может сделать другой человек? Но Лань Сичэнь смог. — Если бы я потерял ядро, я бы ушёл в уединение, как мой отец. Мне бы духу не хватило пойти сражаться, выполнять свой долг. Я бы каждое мгновение своей жизни думал о том, что меня могут раскрыть, не мог бы ни на чём сосредоточиться, — честно говорит Лань Сичэнь. — И это я стою в этом плешивом списке на первом месте? В моих объятиях человек, который по-настоящему этого достоин. Цзян Чэн шумно вдыхает носом. Его обволакивают слова Лань Сичэня. Сейчас он, в отличие от той злополучной ночи, слушает и слышит. Не подвергает слова Лань Сичэня сомнению, не сыплет насмешками, пытаясь скрыть собственный страх и потерянность. — Говорят, что ты гордый, но я считаю, что нужно знать себе цену. Агрессия ли, высокомерие? — Лань Сичэнь с нежностью улыбается Цзян Чэну. — Или беспокойство за родных людей, любовь к ним, попытки предостеречь, защитить? Почему же никто не видит твоего всепрощения, твоей честности? Где же ты хуже других? Цзян Чэна можно обвинить во многом: в эгоизме, в надменности, в гордости, в угрюмости, в резкости, во вспыльчивости. За ним тянется река чистой крови, его благие поступки не перекрывают его натуру. Но Лань Сичэнь не припоминает ни одного его греха. Он не давит на комплексы, не подкрепляет уверенность в собственной неполноценности, не обижается на неуверенность в нём, в Лань Сичэне, как в партнёре. Лань Сичэнь не злится, не разочаровывается. Практически молча сносит истерики. Цзян Чэн вытрясает из Лань Сичэня душу, треплет нервы, а Лань Сичэнь всё ещё смотрит на Цзян Чэна влюблённым, искренним взглядом. Поддерживает, хорошо относится, терпеливо помогает изо дня в день. Цзян Чэн опускает взгляд. Он не умеет говорить красиво, петь птицей и говорить стихами. Цзян Чэн скользит по руке Лань Сичэня, всё ещё поддерживающей его подбородок, некрепко обхватывает запястье и отстраняет от своего лица. Лань Сичэнь вздрагивает, вздыхает немного испуганно, неосознанно напрягаясь. Цзян Чэн же прижимает ладонь Лань Сичэня к своей груди. Совсем недавно Лань Сичэнь желал показать свою искренность таким способом, сейчас это делает Цзян Чэн. Лань Сичэнь слышит стук его сердца — нижние одежды совсем ничего не скрывают, почти как к голой коже прикасаться. Цзян Чэн чувствует сквозь ткань, насколько горячая у Лань Сичэня рука. Хочется столько всего сказать, куча мыслей крутится в голове. — Прости меня, — Цзян Чэн, от овладевших им чувств, сильно хмурится. — И спасибо. Он хотел бы сказать что-то ещё. Что-нибудь важное, чтобы показать Лань Сичэню всё, что чувствует сейчас. Но в голове действительно, к сожалению, пустота. Лань Сичэнь переплетает с Цзян Чэном пальцы, медленно подносит его ладонь к своим губам и сладко целует. Ему не нужны слова. Он действительно всё понимает. — Я люблю тебя, — Лань Сичэнь трепетно смотрит в глаза Цзян Чэна. Его слова ни к чему не обязывают. Они просто являются проявлением чувств. Лань Сичэнь снова целует тыльную сторону ладони Цзян Чэна, медленно ласкает каждый палец. — Я люблю тебя, — завороженно говорит Цзян Чэн. Глаза Лань Сичэня распахиваются. Он явно не ожидал услышать это сейчас. Его взгляд становится пронзительнее, жарче. Лань Сичэнь, всё ещё не отпуская руку Цзян Чэна, тянется ко лбу, к ленте. Сердце Цзян Чэна пускается вскачь. Если Лань Сичэнь снимет свою ленту, предложит Цзян Чэну, это будет официальное предложение руки и сердца. Не только между ними, но и между Небом и Землёй, перед всеми Небожителями, предками орденов Гусу Лань и Юньмэн Цзян. Цзян Чэн понимает, что примет её, что очень хочет, чтобы лента Лань Сичэня принадлежала ему, только ему. Чтобы никто не имел права её трогать. Двери громко хлопают, впуская внутрь покоев немного зимнего воздуха. Слышится шорох бумаг. Хорошо, что ширма скрывает их от вошедшего. — Гэгэ? — громкий, детский голос заставляет Цзян Чэна вздрогнуть. Цзян Чэн тут же отстраняется от Лань Сичэня: — А-Юань? — он сочиняет план на ходу. — А-Юань, пожалуйста, сядь за стол, подожди немного. Я совсем недавно проснулся. Цзян Чэн практически спихивает Лань Сичэня с кровати, да и сам быстро отбрасывает одеяло. — Лань Хуань, помоги мне, — Цзян Чэн поднимается на ноги, крепче завязывая нижние одежды. Лань Сичэнь охает, чуть смущается, но ничего не говорит. Он уже спешит за одеждами и обувью Цзян Чэна. Они всё делают спешно, иногда совмещая несколько действий подряд. Цзян Чэн позволяет Лань Сичэню одевать себя, потому что знает, что он сделает это быстрее. Цзян Чэн пытается не думать о том, что Лань Сичэнь, наверно, единственный, кому Цзян Чэн позволяет кучу всего. Ему помогают сесть и протягивают гребень. Пока Цзян Чэн расчёсывает волосы, Лань Сичэнь обувает его в сапоги. Цзян Чэн касается его плеча, привлекая внимание. — Я нормально выгляжу? — Цзян Чэн указывает на свои глаза, как бы интересуясь, не слишком ли они опухшие и покрасневшие. Лань Сичэнь приближается, какое-то время придирчиво смотрит. Он склоняется к уху, чтобы Вэнь Юань ничего не услышал. — Лучше всех под Небесами, счастье моё. Цзян Чэн тут же краснеет и лицом, и шеей, с деланным недовольством отталкивает улыбающегося Лань Сичэня. «Бесстыдник! — Цзян Чэну протягивают руку, и он принимает помощь. — Сам-то с идеальным лицом ходит, хоть портреты пиши, статуи возводи и показывай на всеобщее обозрение, а говорит такие глупости». Когда они выходят к Вэнь Юаню, он тут же срывается с места и чуть не сбивает Цзян Чэна с ног. Вэнь Юань хватается за его ногу: — Гэгэ, наконец-то ты проснулся! Сердце Цзян Чэна тает, наполняется невероятной нежностью. Вэнь Юань немного подрос. Около стола валяется его зимняя накидка, на столе — какие-то листы и кулёк. Цзян Чэн опускает руку на голову Вэнь Юаня, легко поглаживая: — Я обещал… — его голос дрожит. — Что приеду быстрее, а ты ждал меня так долго. Вэнь Юань берёт его за руку и тянет к столу: — Ничего страшного! — Вэнь Юань широко улыбается. — Я нарисовал тебе то, что ты пропустил! Ком застревает в горле. Цзян Чэн берёт Лань Сичэня под руку, из-за сильных эмоций сжимая чуть сильнее, чем следует. Они садятся все рядом. — Смотри, Гэгэ, — Вэнь Юань протягивает Цзян Чэну один из рисунков. — Это я нарисовал Чжунцюцзе́. Это — бабушка, это — А-Нин и А-Цин, а это — я. Мы сидим за столом и кушаем. Цзян Чэн понимающе кивает, хотя на самом деле пытается угадать в чёрточках и кляксах то, о чём говорит Вэнь Юань. Он слушает внимательно, не перебивая. Вэнь Юань тыкает в листы, рассказывая всё очень детально. — А луна была очень большая и красивая, все ходили любоваться, — Вэнь Юань протягивает Цзян Чэну рисунок, где нарисован большой, неровный круг, больше напоминающий помятый овал, с пятнами. — Я её рисовал весь следующий день, когда пришёл с занятий, чтобы Гэгэ мог тоже полюбоваться ею. Цзян Чэн умиляется тому, сколько труда Вэнь Юань приложил к тому, чтобы порадовать его. — А ещё бабушка приготовила очень вкусные юэбины! — Вэнь Юань протягивает Цзян Чэну маленький свёрток. — Я даже Гэгэ один оставил, не стал его кушать. Цзян Чэн медленно, настороженно принимает подарок: — Спасибо, А-Юань, — он прячет свёрток за пазуху. — Я обязательно его съем. Наверно, Вэнь Юань не то, что не съел, он и не осматривал пряник на протяжении всего этого времени. Дети иногда забывают, что чуда не происходит, и еда, которую они хотели бы с кем-нибудь разделить, портится. Но Цзян Чэн не хочет расстраивать Вэнь Юаня, не хочет, чтобы он плакал. Поэтому Цзян Чэн с уверенностью хлопает себя по груди, как бы подтверждая свои слова. Ничего страшного, что он теперь будет ходить с плесенью, или его одежда немного пропахнет странным запахом испортившегося хлеба. Это — мелочи. Вэнь Юань достаёт из рукава барабанчик дэн-дэн дайко, пока Цзян Чэн ещё раз просматривает рисунки. — Кто тебе его подарил? — Цзян Чэн мягко улыбается. — Твоя бабушка? Вэнь Юань слегка сводит брови у переносицы: — Гэгэ, это же ты мне его подарил, — он уверенно отвечает, начиная бить бусинами о корпус. — Ты что, забыл? Цзян Чэн улыбается чуть шире, хотя совсем не припоминает этого. — Цзян Чэн, ты забыл, — в разговор вступает Лань Сичэнь. — Когда ты был на свадьбе госпожи Цзян, мы с тобой ходили на рынок, и ты купил для Вэнь Юаня эту игрушку. А потом ты попросил меня передать её Вэнь Юаню, помнишь? Цзян Чэн едва сдерживает себя от проявления каких-либо эмоций, лишь промаргивается, смотря в глаза Лань Сичэня. Он очень благодарен. Лань Сичэнь помнил даже о том, что Цзян Чэн перед тем, как покинуть Нечистую Юдоль, говорил о подарке для Вэнь Юаня. Мелочь, сущая мелочь. Но это значит слишком много, особенно для Цзян Чэна. — Ах, точно, вспомнил, — Цзян Чэн хлопает Вэнь Юаня по спине. — Он тебе нравится? Вэнь Юань кивает несколько раз: — Ну конечно! У меня когда-то был такой барабанчик, но он поломался. А новый, подаренный Гэгэ, выглядит намного красивее! Цзян Чэн чувствует умиротворение. Ему очень хорошо. Цзян Чэн счастлив, что его окружают Лань Сичэнь и Вэнь Юань. И всё же кое-кого не хватает. — Пойдёмте в Трапезную, — предлагает Цзян Чэн. — Я хочу сегодня позавтракать в другом месте. А-Юань, ты что-нибудь сегодня ел? Вэнь Юань отрицательно качает головой. — Ну вот, — Цзян Чэн опирается на Лань Сичэня, чтобы встать. — Значит, решено. Вэнь Юань самостоятельно надевает свою накидку, а вот Цзян Чэну нужна помощь. Когда они выходят их покоев, Вэнь Юань тут же срывается на бег вприпрыжку. «В этом ребёнке действительно просто куча энергии», — Цзян Чэн идёт не спеша, опираясь на Лань Сичэня. Он наблюдает, как Вэнь Юань носится туда-сюда. — А-Юань, осторожнее, — Цзян Чэн очень переживает, как бы Вэнь Юань не упал и не поранился. Вэнь Юань слушается Цзян Чэна, чуть усмиряя себя. Но он всё ещё скачет по плитам тропинки, всё ещё бегает и хохочет. — Теперь я понимаю, почему Сюэ Чэнмей назвал свой меч в твою честь, — неожиданно говорит Лань Сичэнь. — Что? — Цзян Чэн в полнейшем замешательстве. Лань Сичэнь мягко улыбается, чуть склоняет голову вбок: — В «Цзянцзай» иероглиф из твоей фамилии, — он медленно и вкрадчиво объясняет. — Я думал, это ты посоветовал ему дать такое имя мечу. Ты ведь и второе имя ему дал довольно… Довольно говорящее. Цзян Чэн в полнейшем шоке. Он даже предположить не мог, что Сюэ Ян назвал свой меч в его честь. Он и допрашивать тогда Сюэ Яна не стал. Ну важный человек, и важный. За жизнь же встречается много людей. Цзян Чэн и подумать не мог бы, что Сюэ Ян назвал меч в честь того, кто ему этот самый меч даровал. Это осознание сваливается на Цзян Чэна, как снежный обвал. — Нет, — голос звучит как-то задушенно. — Я не знал. Лань Сичэнь чуть ближе прижимает Цзян Чэна к себе: — В любом случае, это очень подходящее имя. Цзян Чэн неопределённо кивает, задумчиво смотря, как Вэнь Юань уже забегает в двери Трапезной. — То, как ты назвал меня, — Лань Сичэнь, судя по голосу, смущается. — Значит, я тоже могу тебя так называть? — И как я тебя назвал? — Цзян Чэну кажется, что он использовал обычное «Лань Сичэнь». — Ты назвал меня по первому имени, — судя по голосу, Лань Сичэнь широко и довольно улыбается. — Я теперь могу называть тебя на людях Цзян Чэн? Цзян Чэн спешит зайти следом за Вэнь Юанем. В публичном месте Лань Сичэнь не будет вести такие смущающие разговоры. — Конечно, — коротко отвечает Цзян Чэн. Когда он заходит, внутри воцаряется тишина. Цзян Чэн едва ли замечает это, быстро находя взглядом Сюэ Яна и кивая ему. Цзян Чэн снимает мантию, отдавая её Лань Сичэню. — Рады приветствовать, молодой господин Цзян! — дружный хор немного оглушает. Все, кто находился в Трапезной, подорвались со своих мест, глубоко кланяясь. Цзян Чэн держит лицо, хотя он немного не понимает, чем заслужил подобное внимание. Он кратко кивает им. — Мы очень рады видеть молодого господина в добром здравии! — выкрикивает кто-то из учеников клана. — Спасибо, что пришли к нам! — подхватывает другой. Цзян Чэн поднимает раскрытую ладонь: — Возвращайтесь к еде, — он спешит прекратить общий переполох. — Надеюсь, вы хоть чему-то научились за моё отсутствие. Сегодня я буду присутствовать на тренировке. Строгие речи Цзян Чэна, на удивление, никого не пугают. — Мы покажем молодому господину всё, на что способны! — отвечают сразу несколько человек. Цзян Чэн кивает, собирается с силами и сам, без поддержки Лань Сичэня, идёт к столу, за которым Сюэ Ян сидит в одиночестве. — Учитель, — Сюэ Ян тут же радостно улыбается. — Вы сегодня чувствуете себя лучше? Цзян Чэн улыбается в ответ, кивая, кое-как садясь. Он понимает, что это шествие «напоказ» было глупым решением, учитывая, что сейчас Цзян Чэну немного дурно. Однако, он уже пообещал прийти на тренировку. «Кто только за язык тянул! — Цзян Чэн ругается сам на себя. На публике он бессознательно надевает привычные маски. — Вот трудно под руку Лань Хуаня взять, да?» Вэнь Юань плюхается рядом: — Гэгэ, а можно мне с тобой? Цзян Чэн смотрит на его щенячьи глазки: — А у тебя нет сегодня занятий? Вэнь Юань сникает. У него язык не поворачивается врать Цзян Чэну. — Но в следующий раз мы пойдём посмотреть на Сюэ Яна вместе, — добавляет Цзян Чэн, наблюдая за нежной улыбкой Лань Сичэня, сидящего напротив. Сюэ Ян и Вэнь Юань снова обступили Цзян Чэна со всех сторон. Цзян Чэн даёт ясно понять, что в первую очередь идёт на тренировку, превозмогая себя, в первую очередь для Сюэ Яна, а потом уже — для всех остальных. Цзян Чэн каждым своим действием старается показать ему, что Сюэ Ян нужен и любим. Слуги подают им еду. — Принесите ещё две порции тан юаней, — распоряжается Цзян Чэн. Он помнит, что Сюэ Ян любит сладкое. А если позволять сладость одному, то нужно помнить и про другого. Вэнь Юаню наверняка тоже захочется. Всё должно быть честно, нельзя выделять кого-то одного. Цзян Чэн замечает любовный взгляд Лань Сичэня. — Ты тоже хочешь? — спрашивает Цзян Чэн, скрывая своё смущение от понимания, что на самом деле значит этот взгляд. Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — Предпочитаю суп из корня лотоса. Цзян Чэн целенаправленно пропускает флирт мимо ушей: — Раз не хочешь, то не хочешь. Лань Сичэнь тихо усмехается, а Цзян Чэн чувствует лёгкую боль в спине. Всё-таки, помощь Лань Сичэня ему ещё сегодня понадобится, особенно во время наблюдения за тренировкой. Цзян Чэн не постесняется и будет опираться на него.