Сорванный лотос

Цзян Чэн выскальзывает из сна, чувствуя занемевшую руку. Он хочет пошевелить ею, но ничего не получается. Цзян Чэну приходится открыть глаза, чтобы понять, в чём дело. У его кровати полусидя спит Лань Сичэнь. Цзян Чэн широко распахивает глаза. Лань Сичэнь не рассоединял их переплетённых пальцев всю ночь. Он заснул в явно неудобной позе, уложив голову на кровать, второй рукой прижав ладонь Цзян Чэна к губам. Сердце Цзян Чэна обуревают противоречивые чувства: и смятение, и невероятная нежность. Почему же Лань Сичэнь не оставил Цзян Чэна? После подобного сна он будет плохо себя чувствовать. «Глупый-глупый Лань Сичэнь, — Цзян Чэн ласково журит его про себя. — Зачем же жертвовать своим здоровьем ради меня?» Если бы Цзян Чэн проснулся в одиночестве, то наверняка бы испытал стресс и попытался подняться. Лань Сичэнь же, предугадав это, остался рядом. Цзян Чэн сам взял его за руку. Лань Сичэнь не решился рассоединить их пальцы. Цзян Чэн медленно освобождает свою руку из захвата Лань Сичэня. Даже во сне Лань Сичэнь имеет крепкую хватку. Цзян Чэну приходится приложить усилия, чтобы наконец-то иметь возможность двигать рукой. Лань Сичэнь чувствует движение и неопределённо двигает головой, из-за чего на его лицо падает несколько прядей. Цзян Чэн замирает, даже дышать начинает тише, чтобы ненароком в конец не разбудить Лань Сичэня. Он сжимает и разжимает кулак, чтобы быстрее восстановить кровообращение. Цзян Чэн иногда поглядывает на Лань Сичэня. В утренних сумерках черты его лица размыты, но всё ещё прекрасны. Его лицо расслаблено, глаза не опухшие и не покрасневшие. Вся тяжесть будто ушла с сердца Лань Сичэня — это и отражается на лице. «Если не убрать волосы, то он проснётся». Цзян Чэн аккуратно смахивает пряди, приглаживает волосы. Они у Лань Сичэня такие мягкие, что Цзян Чэн не может удержаться от маленькой радости: пропустить их сквозь пальцы. Лань Сичэнь мелко вздрагивает и открывает глаза. — Я… Не хотел тебя будить. — В Цзян Чэне моментально просыпается чувство вины, которое он скрывает за сведёнными бровями. — Но раз проснулся, то иди в свои покои и отдохни. Вчера, в свете свечи, всё было по-другому, казалось сладким миражом. Сегодня же происходящее приобрело более реальные и острые черты. Цзян Чэн случайно цепляется взглядом за покрасневшие, припухшие от долгих поцелуев губы Лань Сичэня и понимает, что его губы находятся точно в таком же развратном состоянии. «Так вчера… — Цзян Чэн тут же поджимает свои губы, пытаясь хоть как-то скрыть своё напряжение. — Это было правдой? Какой позор». Лань Сичэнь расслаблено улыбается: — Доброе утро, счастье моё, — он лениво потягивается, смотря в окно. — Занялся рассвет. Лань Сичэнь сонно моргает, трёт глаза и сладко зевает. Он такой расслабленный, такой домашний. Его глаза сияют от переполняющих его чувств. Улыбка не пропадает с его лица. Он спокоен, в отличие от вчерашнего. Нет в нём больше того напряжения, той угнетающей беспросветной грусти. Это утро позволило Цзян Чэну увидеть ещё кое-что: мешки под глазами, раненые пальцы, нездоровый цвет лица Лань Сичэня. «Как долго ты не имел нормального сна?» Всё время, пока Цзян Чэн был без сознания. — Мои обязанности вынуждают покинуть Пристань Лотоса на некоторое время. Цзян Чэн ещё сильнее хмурится. В его голове мечется куча мыслей. Он до сих пор не совсем понимает, откуда у него набралось достаточно безрассудства, чтобы поцеловать Лань Сичэня. — Не беспокойся, я постараюсь решить все дела и вернуться к тебе как можно быстрее, — Лань Сичэнь внимательно всматривается в глаза Цзян Чэна. Он прикладывает усилия, чтобы улыбка не сошла с его лица. — Тебя что-то беспокоит? Цзян Чэна терзает лишь один вопрос: — Так это — реальность? На несколько мгновений повисает тяжёлая тишина. Лань Сичэнь накрывает пальцы Цзян Чэна своей тёплой ладонью. И только тогда Цзян Чэн понимает, что руки мелко тряслись против воли. — Ты жалеешь о…? — голос у Лань Сичэня тихий-тихий, совсем не смелый. Слишком разнится с тем счастливым, разморенным сном и счастьем, что был у него аккурат после пробуждения. Цзян Чэн тяжело вздыхает, мрачнея. За его неблагоразумие и порывистость придётся дорого заплатить, только вот Цзян Чэн не знает, насколько дорого. — Жалею, что дал тебе пустую надежду. — Что ты… — Лань Сичэнь тяжело вздыхает, начиная поглаживать ладони Цзян Чэна. — Что ты хочешь этим сказать? Цзян Чэн лежит, но чувствует, будто каждое ласковое слово Лань Сичэня выбивает почву у него из-под ног. Однако, нельзя убежать от правды, нельзя скрыться от будущего. Как бы не было больно, как бы не горька была правда, Цзян Чэн не позволит себе забыться. Нельзя жить в пустой лжи. — Я — больше не заклинатель. Впредь ни светлый путь, ни тёмный не подвластны мне, — Цзян Чэн насилу делает свой голос холодным и безжалостным. — Я — проблема. Я бесполезен. Сколько я проживу? От силы несколько лет. Тебе же уготовано бессмертие. А ещё клану Гусу Лань нужен наследник от основной ветви. Ты и сам это прекрасно знаешь. Цзян Чэн не будет наложником или любовником. Его гордость не позволит. Быть вторым для Лань Сичэня, быть вторым в который раз. Даже при всей любви к Лань Сичэню Цзян Чэн не переступит через себя, не станет ломать — он и так уже достаточно сломан, чтобы ничего из себя не представлять, чтобы терпеть подобное унижение. — Ты прав, любовь моя, ты как всегда прав, — взгляд Лань Сичэня переполняет вера в лучшее. — Но можно найти способ вернуть тебе ядро. Я готов… Цзян Чэн перебивает его: — Его не существует. Я долго искал. Снова тишина. Да такая долгая, что Цзян Чэн едва может удержать свою строгость. Лань Сичэнь часто моргает, кусает губы, явно не находясь с ответом. Его глаза постепенно пустеют. — Вот оно как… — Лань Сичэнь опускает взгляд, пряча свои истинные чувства. — И поэтому ты не хочешь быть со мною? Потому что думаешь, что будешь мне обузой? — А это не так?! — Цзян Чэн вскидывается, не замечая, как в нём разверзается вспышка злости. — Я не могу никого защитить! Не могу быть полезным! Я хуже простого человека! Одна морока! Он хочет отнять свои руки, да только ему не дают этого сделать. Лань Сичэнь тянется к ним, чувственно целует внутренние части ладоней Цзян Чэна. Поднимается мелкими неспешными поцелуями к запястьям, целует и их. То носом, то щекой ластится о раскрытые ладони. Сердце Цзян Чэна трепещет от подобной невинной ласки, разрывается от неизбежности. — Моя жизнь, моя отрада, моё единственное счастье. Разве ты не видишь, как сильно я люблю тебя? Неужели ты думаешь, что между нами хоть что-то может стать преградой? Горло Цзян Чэна перехватывает, меж его бровей залегает глубокая складка. Лань Сичэнь приближается к его лицу, кладя ладонь на щёку Цзян Чэна. — Ты же тоже любишь меня, правда? — а в голосе лишь надежда. Цзян Чэн выдерживает напор Лань Сичэня: не отводит взгляд, никак не меняется в лице. Но оттолкнуть… Оттолкнуть Лань Сичэня он не в силах. — Так какой же смысл нам мучиться, когда мы можем быть счастливы? — спрашивает Лань Сичэнь, похоже не нуждаясь в ответе. Цзян Чэн цыкает: — Это принесёт твоему клану, твоей репутации слишком много проблем. Я не хочу этого. Лань Сичэнь вздыхает: — Ты не принесёшь мне ничего кроме счастья. Цзян Чэн вздрагивает. В интонации Лань Сичэня плещутся такая тоска, такая нежность, такая мольба, что Цзян Чэн только и может, что слушать участившееся биение своего сердца. Глаза предательски жгут слёзы. Откуда в Лань Сичэне столько ласковых слов? Разве Цзян Чэн заслуживает их? Отнюдь. «Какая мерзость. Как я слаб! Как ничтожен!» — Пока ты… — Лань Сичэнь запинается. — Пока ты спал, я каждый день возносил молитвы богам, чтобы твоя ночь сменилась днём. Без тебя меня нет, мой свет, совсем нет. Я будто в трансе был, пока ты спал, будто жизнь остановилась вокруг меня. Мир утонул во мгле. Ничто не приносило мне удовольствия или удовлетворения. Цзян Чэн шумно сглатывает от откровений Лань Сичэня. Когда он стал настолько помешанным на Цзян Чэне? Это настораживает, даже пугает. И ведь Цзян Чэн сделать с этим ничего не может. Это так… странно. Цзян Чэн всегда думал, что никогда не будет достаточно хорош для того, чтобы быть тем человеком, которого выберут. Все, к кому Цзян Чэн привязывался, раз за разом покидали его. Поэтому он всегда повторял себе, что больше ни в ком не нуждается, что ему не нужно ни с кем делить свои заботы, что после его смерти никто не будет горевать. Носил свою маску, не снимая. И он абсолютно не представляет, когда смог так сильно привязать Лань Сичэня к себе. — Будь моя воля в это время, я был бы только рядом с тобой. Лишь когда я играл для тебя, моя душа оживала. Но мои обязанности вынуждали меня отлучаться. Ты когда-то посчитал меня достойным, чтобы занимать пост Верховного заклинателя. И меня держала мысль, что я не имею права тебя подвести, что я должен быть надёжной опорой и поддержкой для тебя, — Лань Сичэнь будто потерялся. В себе, в происходящем, в реальности. — Ты — моя вера, источник силы. Прошу тебя, позволь мне быть с тобой. И я обещаю, что тебе не о чем будет сожалеть. Что-то в этой ситуации кажется знакомым. Что-то, что Цзян Чэн уже видел много раз, в детстве. Почему Цзян Чэн ведёт себя так, а не иначе? От кого он перенял свой характер? Почему выбирает такую же линию поведения, как… как… «… Матушка». И пусть сценария, подобного этому, никогда не происходило у его родителей, но Цзян Чэн ясно чувствует неосязаемую нить. Почему ему нужно быть одиноким, сильным, несмотря ни на что, почему он всегда идёт вперёд, не жалея себя, почему так не приемлет помощи? Почему Цзян Чэн считает, что ни на что не годен, что по-настоящему никому не нужен, что в конце концов его оставят в одиночестве? Не потому ли, что человек, на которого он всю жизнь равнялся, был именно таковым? Нелюбимым, одиноким, глубоко в душе до боли несчастным. Цзян Чэн очень любил Юй Цзыюань, до сих пор любит беспричинной сыновьей любовью. Её никто не заменит. Насколько бы строгой она ни была, сколько бы ни упрекала из-за превосходства Цзян Усяня. Он всё равно знает, что она любила их, своих детей, всем сердцем. Но несмотря на это, Цзян Чэн не хочет повторять её ошибки. Не хочет быть непреклонным, упрямым, холодным. Суровость и злость хороши на поле боя, на ночной охоте, коей она часто коротала свой досуг. Но вот нужно ли быть таким в повседневной жизни, рядом со своей семьёй? Обязательно ли не ждать ничего хорошего от этой жизни? Обязательно ли ни в ком не нуждаться? Обязательно ли быть никому не нужным? Пора отпустить себя. «Не хочу быть, как Матушка, не хочу. Хочу быть лучше». Цзян Чэн резко обнимает Лань Сичэня, сильно обхватывает его руками, прижимается всем телом. Смятение покидает сердце Цзян Чэна. Лань Сичэнь осторожно, как бы прося разрешения, трепетно прижимает Цзян Чэна к себе. Цзян Чэн поддаётся навстречу его рукам. Их щеки горят, соприкасаясь, как будто это всё для них впервые. Их сердца бьются наперегонки. Цзян Чэн чувствует, как плачет Лань Сичэнь. Их руки сжимают плечи друг друга, комкают ханьфу. Их пробивает дрожь. Они слишком сильно держатся друг за друга. Цзян Чэн ведёт ладонью по голове Лань Сичэня, зарывается в волосы, пропуская их сквозь пальцы. Он делал так много раз. Но сейчас это в новинку. Но сейчас этот жест имеет другое значение: более интимное. Они никто друг для друга и одновременно всё. Эти объятья значат больше тысячи слов, они крепче тысячи клятв и обещаний, слаще поцелуев. Почему? Они дают надежду. — Тогда… — Цзян Чэн очень серьёзен. — Тогда ты должен пообещать мне, что после моей смерти ты будешь жить дальше. От тебя понесут законного наследника, а ты в свою очередь оставишь прошлое позади. Помни о своих обязательствах перед кланом, перед всей Поднебесной. Лишь в этом случае я согласен быть с тобой. Я не хочу слышать упрёки ни твоей семьи, ни старейшин. Я не хочу быть причиной для ухода в уединение. Я не хочу, чтобы моя смерть посеяла смуту. Я не хочу, чтобы тебя за глаза сравнивали с твоим отцом, я не хочу, чтобы меня сравнивали с моей матерью. Я хочу избрать иной путь. Цзян Чэн сам не раз поносил Лань Ванцзи и Цзян Усяня за то, что они противятся простейшим заветам. В подобном положении следует помнить о своей уязвимой позиции и поступать разумно. Но и помнить, что всё самое ценное, что имеешь, нужно беречь. — Я возьму ответственность за наше будущее, моя услада, — Лань Сичэнь говорит тихо-тихо. — Но у меня тоже будет условие. Ты станешь моим мужем, и мы проживём вместе то время, что даруют нам Небеса. — Это глупо! — Цзян Чэн противится. — Ты опорочишь себя браком со мной! Что скажут старейшины твоего клана? Твой дядя в жизни не согласится на такой брак! Что скажет весь мир? — Ты — мой мир, — а голос Лань Сичэня как раскалённый металл. — Ты — моё всё. Никто не властен надо мною в моём выборе. Ты будешь моим первым супругом, потому что я так сказал. Я закрою рот каждому, кто будет против. Вся Поднебесная будет пить вино за твоё здоровье и счастье, если я им прикажу. Что-то фатальное, незнакомое. Что-то, чему нельзя дать оценку. — Перестань. Лишь одного слова Цзян Чэна хватает, чтобы Лань Сичэнь замолк на некоторое время. — Я смутил тебя, моё ясное солнце? Напугал? Цзян Чэн хмыкает, прижимая Лань Сичэня ближе к себе. Лань Сичэнь поворачивает голову к Цзян Чэну и начинает легонько целовать его щёку. Его губы такие мягкие, такие успокаивающие. Цзян Чэн хотел бы забыться и остаться так навсегда. Какая странная вещь: с Лань Сичэнем даже в моменты слабости не чувствуешь незащищённости, не ждёшь ни упрёков, ни шуток, ни осуждающих взглядов. И это так приятно. Цзян Чэн не выбрал Лань Сичэня, потому что Лань Сичэнь выбрал его. Глупость. Цзян Чэн выбрал Лань Сичэня, потому что с ним спокойно, потому что рядом с ним хочется остаться, потому что он умеет пробудить в Цзян Чэне нечто такое, что не может ни один другой человек. — Лучше подумай хорошенько над всем, — советует Цзян Чэн. — Не стоит так спешить. Кто знает, может это будет самый ужасный союз столетия? Лань Сичэнь смешливо фыркает, улыбкой сладко целует Цзян Чэна. — Чего смеёшься? — Цзян Чэн старается не выказывать своего лёгкого смущения. — Я не сказал ничего смешного. Лань Сичэнь хихикает. — Я счастлив встретить с тобой этот день, мой милый, — он продолжает лениво нежиться с Цзян Чэном. Он продолжает уже с глубокой, более вдумчивой интонацией. — Я не отпущу тебя теперь. Ни за что не отпущу. Цзян Чэн и хотел бы что-нибудь ответить, да не может. Он и сам-то даже после разговора с Лань Ванцзи не нашёл в себе сил отпустить Лань Сичэня. Нет в Цзян Чэне того стержня, той непреклонности, того упрямства, той воли. На самом деле он и сам наслаждается обществом Лань Сичэня. Наслаждается его словами, его прикосновениями. Но в то же время где-то в голове жужжит осознание, что Лань Сичэня ждут дела. А Цзян Чэн лишь задерживает его. — Мне нужно привести себя в порядок, подай мне гребень и позови слуг. Лань Сичэнь отстраняется, позволяя себе лишь несколько дополнительных мгновений, чтобы полюбоваться на такого Цзян Чэна. В его глазах горит любовь, плещется нежность, нерушимо воздвигается верность, завывает жажда страсти. Он приподнимается и преподносит Цзян Чэну гребень. — Возьмись за мою шею, милый мой, — мягко просит Лань Сичэнь. — Я помогу тебе сесть. Цзян Чэн хмыкает: — Я и сам справлюсь. Я что, совсем калека? Калека. Без ядра. Едва переживший ранение демонической твари. Впредь неспособный о себе позаботиться. — Не упрямься, позволь за тобой поухаживать. Меня ведь не будет несколько дней. Цзян Чэн недовольно фыркает, но обнимает Лань Сичэня за шею. Лань Сичэнь подхватывает Цзян Чэна под талию и одним движением усаживает. И только сейчас Цзян Чэн понимает, насколько ослаб. Его руки без поддержки Лань Сичэня никогда бы не выдержали веса тела. Цзян Чэн удручён тем, что действительно стал слабаком. Лань Сичэнь помог ему, потому что от других Цзян Чэн бы не потерпел подобное проявление помощи. Сам бы сел, каких бы сил ему это ни стоило. — Держись пока, — Лань Сичэнь быстро подкладывает подушки под спину Цзян Чэна, чтобы ему было удобно. За это короткое время Цзян Чэн успел покраснеть до корней волос. «Держусь за него, как дева в беде. Хорошо, что нас никто не видит, а то позору было бы на две жизни вперёд…» — Всё, — Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна в висок. — Можешь отпускать. Если хочешь. «Не хочу». — Иди, — Цзян Чэн закатывает глаза, вертя гребень в руках. — Хочу расчесаться. Лань Сичэнь улыбается уголками губ, но не уходит. Он садится у стола, перед медяным зеркалом, чтобы надеть украшение для волос. Неприлично выходить с раскрытой головой. Цзян Чэн понимает, что даже после этого Лань Сичэнь уходить не собирается. «И что мне теперь перед тобой быть с распущенными волосами?» Это, конечно, очень интересное замечание, особенно после того, как отношения с Лань Сичэнем приобрели подобный поворот. Цзян Чэн видел Лань Сичэня без заколки, они уже целовались. Но значит ли это, что они уже настолько близки, чтобы Лань Сичэнь видел Цзян Чэна с распущенными волосами? Плевать. Цзян Чэн распускает волосы, перебрасывает их на один бок и начинает быстро расчёсывать. Волосы чистые, тщательно вымытые. Цзян Чэн даже знать не хочет, кто поспособствовал этому. У него и так достаточно вопросов, которые требуют ответов. — Какова была реакция общества на смерти Цзинь Гуанъяо и Су Миншаня? Цзян Чэн пытается отвлечься на разговор. В первую очередь отвлечь самого себя от своего смущения. — А как они могут отреагировать на трусливые самоубийства? — Лань Сичэнь отвечает вопросом на вопрос. Цзян Чэн ведёт бровью, не до конца веря услышанному: — Что? Лань Сичэнь улыбается, поднимаясь и беря зеркало в руки. — Как я уже и сказал, Ванцзи рассказал обо всём. Если я правильно тебя понял, ты не хотел, чтобы мир узнал об отсутствии ядра, как и о других вещах, произошедших на землях Юньмэна, — он садится около кровати Цзян Чэна, держа зеркало, чтобы Цзян Чэн мог без труда собрать волосы в любую причёску. — Поэтому я объявил, что они покончили с собой, чтобы подставить Пристань Лотоса и поселить раздор между кланами. Цзян Чэн слушает Лань Сичэня, находясь в полном шоке. Он думал, что Пристань Лотоса пострадала, что на репутацию всех жителей Пристани Лотоса легла тень. Но нет. Лань Сичэнь пошёл на почти невозможное, чтобы выполнить «предсмертные», как на тот момент думал Цзян Чэн, просьбы. А Лань Сичэнь смотрит любовно, преданно, умильно. — Также все прекрасно знают, что монстр, который ранил тебя, из Ланьлина. Таким образом, во всём виновен Цзинь Гуаншань, а ты — герой, который заслонил собою своего ученика. Лань Сичэнь говорит это такой интонацией, будто ничего особо и не сделал. Глаз от Цзян Чэна не отводит — любуется. Восхищённо смотрит, как Цзян Чэн расчёсывает волосы, ловит каждое его движение. Цзян Чэн ещё больше смущается. Он с детства никому не показывался с распущенными волосами. Юй Цзыюань считала это недостойным будущего главы клана. А теперь Лань Сичэнь так пристально смотрит на Цзян Чэна, что совсем неловко, ну право слово. — И они поверили? — недоверчиво интересуется Цзян Чэн. — Конечно, — Лань Сичэнь довольно улыбается. — С чего бы им мне не верить, когда они могли сами убедиться. Цзян Чэн ахает: — В чём? «В том, что они были убиты мечом А-Яна?» Лань Сичэнь слегка улыбается: — Не Минцзюэ, для виду, на совете не поверил в произошедшее. Его поддержали несколько глав, — Лань Сичэнь без зазрения совести рассказывает Цзян Чэну, как обвёл весь заклинательский мир вокруг пальца. — Но потом они убедились, что те люди действительно убили себя. Сказать, что Цзян Чэн поражён — ничего не сказать. Лань Сичэнь специально подговорил Не Минцзюэ, чтобы он поставил под сомнение самоубийства и пожелал убедиться во всём собственными глазами. Это очень хитрый манёвр, ведь все знают, как упрям и бескомпромиссен бывает Не Минцзюэ. Таким образом Лань Сичэнь безопасно устранил сомнения у всех. Ведь не поверить Не Минцзюэ из-за его репутации честности ну никак нельзя. А также Лань Сичэнь приметил тех, кто ставят его, Верховного заклинателя, слово под сомнение. Сами бы они не решились противостоять Лань Сичэню, но вот с Не Минцзюэ за спиной они почувствовали себя увереннее. — При осмотре мы нашли в организме Цзинь Гуанъяо струны, покрытые специальным веществом, чтобы они могли находиться в плоти, не порождая воспаления, — делится Лань Сичэнь, внимательно следя за тем, как Цзян Чэн укладывает волосы в тугой пучок. — У Су Миншаня ничего подобного не было, однако, я приказал подделать раны и изготовить ещё несколько дополнительных струн, полностью подтверждая представленные доводы. Цзян Чэн глупо хлопает глазами, понимая, что проблема, которую он бы в жизни не смог бы решить, была устранена с подачи Лань Сичэня. И он говорит об этом играючи: как будто всё так и должно быть. Как будто в обязанности Лань Сичэня входят защита Юньмэна, предугадывание и неукоснительное выполнение любых просьб Цзян Чэна. Цзян Чэн бы в жизни не поверил, что Лань Сичэнь способен на подобные манипуляции. Но вот он сидит перед Цзян Чэном, невинно смотрит на него снизу вверх и как на духу, не таясь ни в чём, рассказывает о своём воздействии на общественное мнение. «И ведь не подкопаешься, — Цзян Чэн теряется в своих мыслях. — Ни за Цзинь Гуанъяо, ни за Су Миншаня никто не хватится, учитывая позор, что лёг на них». Тем временем Лань Сичэнь забирает из его рук гребень. — А что с семьёй Цзинь? Что с Цзинь Гуаншанем? — неожиданно вспоминает Цзян Чэн. Лань Сичэнь уже подносит ему посуду для умывания: — Цзинь Гуаншань был казнён после суда. Цзян Усяню удалось найти способ, чтобы привести его в чувства, — рядом с Цзян Чэном Лань Сичэнь опускает приличия. Цзян Чэн видит что-то подозрительное в этом всём: — Какой ещё способ? Лань Сичэнь мягко улыбается: — Тебе незачем засорять этим голову. Цзян Чэн хмыкает. — А Цзинь Цзысюань? — Является действующим главой Ланьлин Цзинь, — поясняет Лань Сичэнь. — Нет ни одного доказательства, что он причастен к делам Цзинь Гуаншаня. — Действительно? — напряжённо спрашивает Цзян Чэн. — Разве я бы не сказал тебе, если бы что-нибудь нашлось? — а глаза у Лань Сичэня честные-честные. Цзян Чэн уходит от ответа, начиная умываться. Удивительно. Просто удивительно, что может сделать человек, если у него в руках будет достаточно власти. Верно, удача повернулась к Цзян Чэну в тот день, когда провозгласили Верховного заклинателя. И имя этой удаче — Лань Сичэнь. — Ты сделал для меня слишком много, — говорит Цзян Чэн. — Как мне отблагодарить тебя? Лань Сичэнь услужливо подаёт полотенце, чтобы Цзян Чэн мог вытереть лицо. — Ничего не нужно, — Лань Сичэнь широко улыбается. — Просто выздоравливай. Лань Сичэнь всё относит обратно. По его лицу видно, насколько ему в радость ухаживать за Цзян Чэном. — А-Ян… — сердце Цзян Чэна сжимается. — С ним всё хорошо? На лице Лань Сичэня появляется сложное выражение. — Да, конечно. Цзян Чэн вздыхает, понимая, что от Лань Сичэня не добиться ясного ответа. Он всё ещё беспокоится за Цзян Чэна. Боится, как бы снова не появились проблемы с сердцем. — Пусть придёт ко мне, как проснётся. Лань Сичэнь внимательно смотрит на Цзян Чэна, будто пытаясь найти что-то в его лице. — Что? — спрашивает Цзян Чэн. — Есть ещё какие-то новости? Лань Сичэнь качает головой: — Ничего важного. Снова воцаряется молчание. — Ты всё ещё зовёшь его так, — Лань Сичэнь невесело усмехается. Цзян Чэн сразу понимает, что речь идёт о Сюэ Яне. — И как по-твоему мне его звать? Лань Сичэнь подходит к Цзян Чэну: — Я буду скучать по тебе, — он меняет тему, но и Цзян Чэн не ждёт ответа на свой вопрос. — Очень-очень сильно. Лань Сичэнь обхватывает лицо Цзян Чэна, склоняясь. Цзян Чэн прикрывает глаза, ожидая поцелуя. Губы горят, но он старается расслабить их. Однако, Лань Сичэнь заботливо целует в лоб. Цзян Чэн разочарованно поджимает губы. «Вот же…!» Лань Сичэнь уходит. Цзян Чэн переводит взгляд на окно. Свежий снег покрывает землю. Серое небо зависло над Юньмэном. Ветер свистит за пределами покоев. «Как же Лань Сичэнь будет лететь на мече в такую погоду? — думает Цзян Чэн, совершенно забывая, что на войне условия бывали и хуже. — На большой скорости не полетаешь. Небеса, прошу, пусть будет хорошая погода, когда Лань Сичэнь будет возвращаться ко мне». Однако, надолго он не остался в одиночестве. — А-Чэн! Цзян Чэн оборачивается и не может скрыть своего удивления. — Цзецзе? Цзян Чэн осматривает пришедших, неверяще, широко, искренне улыбаясь. Живы! Цзян Яньли радостно смеётся: — А-Чэн, наконец-то ты пришёл в себя! Следом за ней идёт Цзян Усянь, неся поднос с едой. Он не шутит, как обычно, не смеётся. В его глазах блестят слёзы. — Ну и чего ты ревёшь? — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. Ему неловко видеть Цзян Усяня таким. — Никто ж не умер, насколько я знаю. Цзян Усянь часто моргает, ставя поднос с ножками на пол. Он шмыгает носом. Цзян Чэн замечает, как трясутся его руки. — Успокойся, — у Цзян Чэна нет для Цзян Усяня слов утешения. — Все живы-здоровы. Цзян Усянь всхлипывает. Цзян Чэн не знает, что делать с его слезами. Цзян Усянь глубоко вдыхает, желая что-то сказать, но в покои входят Вэнь Цин, госпожа Вэнь и Вэнь Нин. Цзян Усянь давится своими словами и прячет слёзы. — Почему меня не зовут сразу, как кто-то очнулся? — злится Вэнь Цин, сразу подходя к Цзян Чэну и напарываясь на его презрительный взгляд. — Молодой господин Цзян, я собираюсь послушать ваш пульс. Цзян Чэн протягивает ей руку, смотря на двери. — А где А-Ян? — спрашивает Цзян Чэн. — Ещё спит? Цзян Усянь переглядывается с Цзян Яньли — и это напрягает Цзян Чэна. Цзян Усянь быстро меняется в лице. Его грусть сменяется напряжением. — А-Чэн, он в Облачных Глубинах, — отвечает Цзян Яньли. Цзян Чэн мрачнеет: — И что же он там забыл? — Так ведь… Он тоже пострадал от монстра, — неуверенно говорит Цзян Яньли. — Глава Лань сказал, что лекари из Гусу должны осмотреть его. Цзян Чэн мрачнеет, по лицу Цзян Усяня понимая, что Цзян Яньли по какой-то причине не сказали всей правды. Сюэ Ян не просто так до сих пор не вернулся в Юньмэн. — Ах да, А-Чэн, — Цзян Яньли озаряет улыбка. — Я жду ребёнка. Цзян Чэн не скрывает слёзы радости.