Сорванный лотос

Цзян Чэн устало потирает переносицу. Он пытается вникнуть в то, о чём говорят на совете. Но сильная головная боль не даёт ему сконцентрироваться. — Господин Цзян, наши амбары почти пусты, — вещает один из советников. — Думаю, будет правильно взять заём и распределить его между… — У кого? — Цзян Чэн намеренно перебивает его. — У кого вы собрались просить взаймы? Советник немного теряется, но всё же продолжает свою мысль: — Господин в хороших отношениях с главами кланов Гусу Лань и Цинхэ Не. Думаю, они не будут просить большой процент. Цзян Чэн дико улыбается: — Не будут просить большой процент? — он глухо смеётся. От его зловещего смеха все советники перестают даже тихо переговариваться. Цзян Чэн резко замолкает, прислушиваясь к тишине. Как же хочется так и оставить. Хоть в висках пульсирует не так сильно. — А вы не думаете, что они могут попросить взамен на этот малый процент?! — он резко переходит на крик, от чего все присутствующие крупно вздрагивают. — Кланы Ланьлин Цзинь, Гусу Лань и Цинхэ Не только спят и видят, как бы Юньмэн оказался от кого-то зависимым, чтобы расширить свои сферы влияния! Он смотрит на опущенные в страхе головы. Цзян Чэн не намерен ни у кого просить. Юньмэн Цзян останется независимым и свободным. Как бы Не Минцзюэ и Лань Сичэнь ни были к нему добры, он ни за что не поверит, что они не преследуют личные интересы, поддерживая с ним отношения. Цзян Чэн продолжает тихим тоном, но от этого его речь не становится менее пугающей. — Наши земли славятся своими богатствами и плодородием. Пристань Лотоса восстановлена из древесины с наших земель. Мы ничего не покупали. И покупать не будем, — он подчёркивает более глубокой интонацией последние слова. Юньмэн Цзян не станет ничьей точкой сбыта. Пока Цзян Чэн находится у власти, Юньмэн не преклонит ни перед кем колено. Клан Юньмэн Цзян снова станет могущественным, развивая экономику, сельское хозяйство и торговлю. И Цзян Чэн даже себе наступит на горло, если потребуется, но укрепит позиции ордена. — Объявите денежную поддержку фермерам, которые будут перевыполнять планы по сбору урожая или по добыче полезных ископаемых. — Но господин, в казне почти не осталось золота. Цзян Чэн смеряет возразившего советника тяжёлым взглядом. «Глупец, не умеющий увидеть перспективы». — За дополнительный труд надо платить. Хоть с мечами над ними стой, результаты не улучшатся. Советники молчат. Цзян Чэн покручивает кольцо на пальце. Он вспоминает, что не обсудил ещё один вопрос. — Вы отправили Верховному заклинателю описание желаемых территорий и трофеев? — Да, господин Цзян. — Тогда совет окончен, — приказывает Цзян Чэн, первым выходя из зала. На его плечи легла непосильная ноша. Главы соседних орденов не считаются с ним, принимая его за зарвавшегося мальчишку. Да, Цзян Чэн ещё молод, даже не достиг совершеннолетия. Но он пробьёт этот стеклянный потолок, даже если его кулаки сотрутся до крови. — Господин, вам письмо. Посыльный, кланяясь, протягивает Цзян Чэну послание. На бумаге стоит голубая эмблема, а рядом — печать главы. Цзян Чэн бережно принимает письмо и взмахом руки отсылает заклинателя. «Мы не виделись едва ли пару дней, а глава Лань уже написал мне». Цзян Чэн позволяет себе тепло улыбнуться. Он, задумчиво прижимая письмо к груди, направляется в кабинет главы клана. Пока Цзян Усянь не поправится, Цзян Чэн будет работать здесь. Цзян Чэн закусывает губу, размышляя, в праве ли он сделать небольшой перерыв. Ему очень интересно, о чём же написал Лань Сичэнь. Он заходит в кабинет. Раньше здесь разбирался с делами Цзян Фэнмянь. Цзян Чэн никогда не думал, что он так скоро займёт это место. Он садится за стол и приготавливает чистый лист, чтобы написать ответ Лань Сичэню, как только прочтёт его послание. — Господин Цзян! — Один из адептов клана врывается без стука. — На нас напали! Письмо выпадает из его рук, так и оставшись невскрытым. — Кто посмел?! — его голос похож на рёв дикого зверя. Адепт вздрагивает: — Клан Балин Оуян оккупировал нашу часть территории у озера Дунтинху. Божественный ход! Просто божественный! Этот орден серьёзно думает, что может попирать власть Цзян Чэна?! Это — его земля! Его клан! Никто не посмеет выгнать его отсюда. И он порвёт глотки всем, кто решит повторить сценарий клана Вэнь. Цзян Чэн — с рождения носящий знамение ночи, наследник тьмы и хаоса — утопит в крови хоть весь мир, если тот выступит против Юньмэна!!! — Господин, что прикажете? Собрать адептов? — адепт напуганно смотрит на него. Цзян Чэн цыкает. Его глаза наливаются кровью. — Не нужно. Я сам разберусь. А ты, — обращается он к адепту. — Помни о приличиях! — Слушаюсь, молодой господин, — адепт учтиво склоняет голову. Цзян Чэн проходит мимо него, выходя во внутренний двор. Он встаёт на тёмную энергию, держа курс на юг. Война с Вэнями едва закончилась. Клан Юньмэн Цзян лишь только начал восстанавливаться. Ему плевать, что он — не глава, потому что он — законный наследник. Его сердце навсегда принадлежит Юньмэну. И Цзян Чэн покажет свою силу. Потому что никто не любит эти края так сильно, как он, никто не принимает проблемы людей, живущих тут, к сердцу так же близко. В Цзян Чэне кипит природная, древняя ярость. Его путь преследуют грозовые тучи, переполненные молниями. Вся природа благоволит ему, весь Юньмэн Цзян стоит за его спиной — непокорный, своенравный и опасный. Кто же сможет быть равным ему по силе? Цзян Чэн никому не проиграет. Озеро Дунтинху лежит на границе ордена Юньмэн Цзян и Балин Оуян. Цзян Чэн видит многотысячное войско. Он спускается прямо у него. Воины, ухмыляясь, осматривают его. «Не сомневаетесь в своём превосходстве? А зря». К Цзян Чэну подходит какой-то заклинатель. — Господин Цзян, глава Оуян ждёт вас. «Эта тварь ждала меня? Как интересно». Цзян Чэна проводят в палатку, в которой сидит глава Оуян. Он даже не поднимается, когда Цзян Чэн входит. — Вы вторглись на территорию моего ордена, — Цзян Чэн тоже и не думает склониться в приветствии старшего. Он не станет проявлять уважение к тому, кто исподтишка нападает на недавних союзников. Глава Оуян усмехается: — Присядьте, господин Цзян, выпейте чаю. — глава Оуян указывает на стол, заставленный яствами. — Угощайтесь. «Пока простые люди голодают, такие, как вы, позволяют себе роскошь. Хорош глава!» Цзян Чэн вспоминает, что с утра съел лишь пустую плошку риса. Он не был знаком с главой ордена Балин Оуян до этого момента, ведь отец никогда не брал его с собой на советы кланов. Но Цзян Чэн уже догадывается, какова суть этого человека. — Предлагаю перейти сразу к делу. Цзян Чэну эти лакомства встали бы поперёк горла, и Глава клана Балин Оуян прекрасно об этом знает. — Ваш отец, достопочтенный Цзян Фэнмянь, заключил со мной мирный договор, — неспешно говорит Глава Оуян. — Я думаю, пришло время его прервать. Цзян Чэн хмурится. — Мой отец завоевал эту землю. Это вы пришли к нему с просьбой о мире. — Времена поменялись, — отвечает глава Оуян. — И сейчас не в интересах моего клана придерживаться старых устоев. Простите мою прямоту, молодой господин Цзян, но клан Юньмэн Цзян ослаб и не имеет больше того влияния, что было до войны. Поэтому я забираю обратно то, что у меня отобрали. «Каков наглец! — Думает Цзян Чэн. — Раз Цзян Усянь сейчас находится в критическом состоянии, а Пристань Лотоса ещё не расцвела в полной мере, то можно нападать на мой клан? Я покажу тебе, насколько Юньмэн Цзян слаб!» — Вы пришли в мои владения учинять беспорядки, — цедит Цзян Чэн сквозь зубы. — И думаете, я это позволю? У него и так нервы ни к чёрту. Долгих переговоров не будет. Или люди из ордена Балин Оуян убираются вон, или Цзян Чэн сам их выгонит. Пренебрежительная усмешка не сходит с лица главы Оуян. — Вы ещё молоды и неопытны. Не забывайте, господин Цзян, кто тут сильнейший. Цзян Чэн горделиво поднимает подбородок: — Я, — он угрожающе понижает интонацию. — И если вы сейчас же отсюда не уйдёте, то пожалеете. Глава Оуян смеётся: — Пожалею? А не боитесь, господин Цзян, что это вы можете пожалеть? Цзян Чэн не намерен больше слушать этот бред. Он активирует Цзыдянь и замахивается. Палатка оказывается рассечена на две части. Он поднимается в воздух. Глава клана Балин Оуян не ожидал, что Цзян Чэн, находясь в сердце лагеря, начнёт сражение. Никто не ожидал. Потому что так он заведомо оказывается в проигрыше. Но как бы не так. Всплеск энергии Инь накрывает всё вокруг. — Да будет же ваша ошибка назиданием для других! — Кричит Цзян Чэн, собирая тёмную энергию вокруг себя. На него направлены тысячи мечей. Цзян Чэн с лёгкостью отражает их удары. Он замахивается Цзыдянем. На войско ордена Балин Оуян с неба обрушивается огненный смерч, который мгновенно убивает тех, кто стоял в первых рядах. Их тела откидывает назад. Цзян Чэн в бешенстве. Если кто-то решил, что клан Юньмэн Цзян не сможет себя защитить, то Цзян Чэн покажет, кто стоит на его защите. Он направляет в Цзыдянь тёмную ци. Кажется, будто плеть сделана из тёмной ци. Потоки тьмы начинают обвивать плеть, переплетаясь со всплесками молний. Цзян Чэн опасно щурит глаза. Он не щадит никого: убивает каждого, кто попадается ему под руку. Некоторые заклинатели пустились в бега, испугавшись мощи Цзян Чэна. «Кто недостаточно быстр, тот умрёт». Цзян Чэн распускает потоки тёмной энергии, которая протыкает сердца заклинателей клана Балин Оуян. Цзян Чэн наслаждается их криками. «Пусть моё имя внушает страх, — думает Цзян Чэн, наблюдая, как один за другим умирают воины. — Пусть кровоточит на губах. Никто не отберёт то, что по праву принадлежит ордену Юньмэн Цзян!» Цзян Чэн не призывает ни мертвецов, ни призраков. Какая-то кучка заклинателей не стоит этого. Цзян Чэн разберётся с ними сам. Если клан Балин Оуян настолько жаден, что не хочет делить с Юньмэн Цзяном озеро Дунтинху, то Цзян Чэн отберёт у него подступ к озеру полностью. «Захотел ослабить мой клан? Теперь посмотрим, как выстоит твой!» Небосвод полностью чернеет, отчего происходящее становится ещё более зловещим. Цзян Чэн не думал, что после войны он будет использовать тёмную ци против людей. Но ночь длинна, снов много. Он не останавливается на достигнутом. Ему не достаточно оккупировать только озеро Дунтинху. Цзян Чэн собирается присоединить к территории Юньмэн Цзян все северные территории ордена Балин Оуян. И он получит их. Он продвигается на запад, ровной стеной из тёмной энергии ограждая свои новые владения. Цзян Чэн призывает призраков погибших. Даже после смерти Цзян Чэн не даст их душам покоя. Он берёт их сознание под свой контроль, делая послушными куклами. Цзян Чэн не видит среди погибших главу Оуян. «Сбежал, сукин сын!» — скалится Цзян Чэн. — Господин, — призраки приветствуют его, низко кланяясь. Цзян Чэн злобно скалится. — Охраняйте захваченную территорию и докладывайте мне обо всём, что происходит здесь. — Слушаемся, господин. Цзян Чэн возвращается в Юньмэн с тяжёлым сердцем. Он чувствует, что новость о том, как он отбил нападение на Юньмэн Цзян, уже сегодня облетит Поднебесную. «И к гадалке ходить не надо — на днях всех созовут для экстренного совета кланов». Цзян Чэн скалится: пусть только кто-то попробует сказать, что он был не прав. Он не прилетает сразу в резиденцию. Желая немного прогуляться и освежить голову, Цзян Чэн сворачивает на рынок. «Но собирать будут на нейтральной территории. Где же?» Он идёт по рынку, отвечая на приветствия. Ему постоянно предлагают взять какие-то продукты бесплатно, но Цзян Чэн отказывается. Сейчас крестьянам и так тяжело. Разве может Цзян Чэн забирать у них товар, благодаря продаже которого они кормят свои семьи? Цзян Чэну жаль их. Он бы сам помог им, если бы имел возможность. Но казна до осени, до сбора второго урожая, до окончания делёжки территорий, будет только пустеть. Поэтому единственное, чем Цзян Чэн может помочь своим людям — это отказываться от их доброты, предлагая свою помощь. Цзян Чэн лучше будет жить в таких же жёстких условиях, что и во время войны, чем позволит Юньмэну оставаться в плачевном положении. — Гэгэ! Кто-то хватает его за ногу. Цзян Чэн от неожиданности даже замирает и опускает взгляд вниз. — А-Юань… — он поражённо выдыхает. «Так он тоже относится к той побочной ветви Вэней?» — догадывается Цзян Чэн. Вэнь Юань радостно обнимает его за ногу — на большее длины рук просто не хватает. Цзян Чэн с удивлением замечает блеск искреннего счастья в его глазах. — Гэгэ, это и есть твои родные места? — Вэнь Юань лучезарно улыбается. — Здесь очень красиво! А ты умеешь плавать? Можешь научить меня? Вэнь Юань засыпает его словами, а Цзян Чэну будто под дых врезали: сам же убивал Вэней, сам же и спас. — Да, я здесь родился, — с трудом выдавливает из себя Цзян Чэн. — С твоей бабушкой всё хорошо? Вэнь Юань быстро кивает и начинает покусывать кончики своих пальцев. Цзян Чэн не может смотреть на это хотя бы потому, что руки у А-Юаня грязные. — Нельзя грызть ногти, — серьёзно говорит Цзян Чэн. Вэнь Юань быстро убирает руку изо рта. Он смотрит на Цзян Чэна, хлопая глазами. Его личико начинает искажаться виноватой гримасой. «О нет, только не…» — Я больше не буду… — Вэнь Юань начинает хныкать. Цзян Чэн паникует. Он совершенно не знает, как успокаивать плачущих детей. Цзян Чэн действует на рефлексах: он поднимает Вэнь Юаня на руки, прижимая к себе. Его шею тут же обвивают руками. — А-Юань, не надо плакать, — тихо говорит Цзян Чэн, стараясь укачать. — Тш-шшш. Почему ты плачешь? На Цзян Чэна оборачиваются люди, но ему плевать. Он не может оставить плачущего ребёнка одного и уйти по своим делам. — Гэгэ наругал меня… — расстроенно отвечает Вэнь Юань. Цзян Чэн закатывает глаза. — А-Юань, я не ругал тебя. — Ругал, — протестует Вэнь Юань. — У Гэгэ было злое лицо. Он начинает плакать ещё громче. «Я и без этого знал, что не красавец, но чтобы пугать детей только видом…» — А-Юань, нельзя грызть ногти, потому что будет болеть живот, — как можно более спокойным тоном говорит Цзян Чэн. — Ты знал это? Вэнь Юань заглядывает ему в глаза, всё ещё не разжимая объятий. — Нет, — грустно отвечает он. Цзян Чэн старается улыбнуться. — Ну вот, теперь будешь знать, — он рукавом вытирает заплаканное личико Вэнь Юаня. Вэнь Юань послушно ждёт, пока Цзян Чэн закончит. Цзян Чэн старается не хмуриться. — Ну вот и всё. Вэнь Юань кивает и кладёт голову ему на плечо. — Летом так жарко, — говорит Вэнь Юань, прижимаясь к Цзян Чэну. — А от Гэгэ веет холодом. Цзян Чэн хмыкает. О да, от него не просто веет холодом. Он и есть холод: смертельный и разрушительный. Приносящий с собой беду и оставляющий после себя лишь безжизненные пепелища. — Так приятно, — более сонно продолжает Вэнь Юань. «Что?..» — Цзян Чэн не верит своим ушам. — Гэгэ, у меня дома лежат те игрушки, которые ты подарил. Давай поиграем? Цзян Чэн усмехается: «О да, мне сейчас ещё только соломенных бабочек для полного счастья не хватало». — Может, позже, — неоднозначно отвечает Цзян Чэн. Вэнь Юань понятливо молчит. Он крепче обнимает руками шею Цзян Чэна. — А-Юань! — из толпы доносится знакомый голос. Взгляд Цзян Чэна моментально леденеет. А вот Вэнь Юань наоборот оживает, сонная дымка пропадает из его глаз. — Нин-нин! — Кричит Вэнь Юань, даже не думая отпускать Цзян Чэна. Поэтому, на какое-то время его оглушает на одно ухо. Вэнь Нин выныривает из толпы, и его радостное выражение лица тут же меняется на недоумение. — Господин Цзян… — он церемониально кланяется. Один Вэнь Юань не понимает, что происходит: — Братец, это тот самый «добрый Гэгэ»! «Кто-кто?!» — ещё сильнее мрачнеет Цзян Чэн. Внутри скребётся странное предчувствие. Вэнь Нин округляет глаза. Он удивлённо смотрит на Цзян Чэна и, явно что-то вспоминая и понимая, неожиданно глубоко кланяется. — Господин Цзян, спасибо вам! Цзян Чэн закатывает глаза. — Перестань кланяться, — ядовито выплёвывает Цзян Чэн. — Лучше бы ты выполнял свою работу, как следует. Вэнь Нин кланяется ещё ниже: — Мы с сестрой сделаем всё возможное! Цзян Чэн опускает Вэнь Юаня на землю. — Гэгэ, идём к бабушке! — Вэнь Юань хватает его обеими ладошками за руку. — Она обрадуется! «Очень вряд ли, А-Юань». — Позже, — Цзян Чэн аккуратно высвобождает свою руку. — Хорошо? Вэнь Юань не хочет отходить от Цзян Чэна, так что Вэнь Нину приходится взять его на руки. — А-Юань, пойдём, — уговаривает его Вэнь Нин. — У господина Цзян много дел. Цзян Чэн разворачивается и уходит. Как же судьба смеётся над ним. Он спешит в Пристань Лотоса. В кабинете пылится куча дел. — Господин Цзян, — его окликают. — Храм Предков готов. Цзян Чэн тяжело выдыхает. Готов ли он пойти туда? Готов ли увидеть таблички с именами своих родителей? — Принесите благовония. Цзян Чэн неспешно направляется к Храму Предков. Ответственность за реставрацию резиденции легла на его плечи. И он, недолго думая, решил сделать всё, как раньше. Чтобы можно было представить хоть на мгновение, что всё вернулось на круги своя. Только Храм Предков стал больше. Цзян Чэн пожелал, чтобы его богато украсили, чтобы душам его родителей было приятно там находиться. Цзян Чэн заходит внутрь. — Никому не входить, пока я тут. Цзян Чэну хочется побыть одному. Он опускается на колени, зажигает благовония и совершает два поклона. — Матушка, отец… — тоска и бессилие сковали его горло. «Как бы я хотел вернуться в то время, когда вы были живы…» — Наконец-то ты пришёл, Цзян Чэн. Цзян Чэн вздрагивает. Он рывком поднимается. Возле именной таблички Юй Цзыюань сидит призрак. — Матушка… — его голос дрожит, глаза начинает щипать от слёз. Цзян Чэн переводит взгляд на табличку отца. Его здесь нет. Цзян Чэн напрягает желваки до судорог. «Ну действительно! Зачем ему здесь быть!» Цзян Фэнмянь всю свою жизнь игнорировал Цзян Чэна, обесценивая каждую его заслугу. Конечно! У него же всегда был Цзян Усянь, который полностью походил на свою мать. Цзян Чэн часто пытался найти в нём хоть какие-то черты Цзян Фэнмяня — не находил ни одну. Цзян Фэнмянь всегда сравнивал своих сыновей. Разве был хоть раз, чтобы это было в пользу Цзян Чэна? «Даже после своей смерти он не желает уделить мне хоть немного внимания! — Цзян Чэн сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я, законный сын, несмотря ни на что не заслужил его присутствия! Чтобы я ни делал, мне никогда не превзойти Цзян Усяня!» Юй Цзыюань замечает его взгляд. — Твой отец посчитал, что нам здесь не место, — её голос полон горечи и злобы. — Но я так не считаю! Цзян Чэн ещё раз цепляется взглядом за табличку с именем Цзян Фэнмяня. Нельзя выковать меч точь-в-точь Саньду, вливать в него тёмную энергию и притворяться, что Цзян Чэн никогда не лишался золотого ядра. Нельзя прямо сейчас пойти и купить на рынке трёх щенков, назвать их «Принцесса», «Милашка» и «Жасмин» и забыть о том, что Цзян Фэнмянь отнял их. Нельзя сказать, что они с Цзян Усянем родные братья и что отец любил их одинаково. Никто никогда не убедит Цзян Чэна в том, что Цзян Фэнмянь был «просто строг» с ним. Когда Цзян Усянь убеждал его в этом, Цзян Чэн внимательно смотрел ему в глаза. И ни разу не увидел у Цзян Усяня веры в собственные слова. Цзян Фэнмянь просто не любил Цзян Чэна. Юй Цзыюань несмотря на все законы мироздания стремилась к Цзян Чэну. Миражами мелькая в военном лагере, недавно появилась лишь на мгновение, схватила за руку и, не сумев сказать и слова, растворилась в воздухе. Именно она научила Цзян Чэна всему, что он знает. Именно Юй Цзыюань взрастила в нём характер, привычки и манеру поведения. — Матушка… — Цзян Чэн не может сдержать слёз, хотя знает, что Юй Цзыюань ненавидит, когда кто-то плачет. Они катятся по его щекам, обжигая кожу. Юй Цзыюань подходит к нему ближе, не касаясь земли, и садится рядом. Она протягивает к нему руки и обнимает. Тело Цзян Чэна деревенеет. При жизни она лишь один раз проявила к нему ласку. Он хватается за неё, будто тонущий в реке за спасительную руку помощи. — Матушка, Матушка, Матушка… Цзян Чэн рыдает, уткнувшись в её грудь. Задыхается от слёз, жалко воет, сжимая челюсть до скрипа. Он пытается сдержаться, быть тише, но не получается. Цзян Чэн так устал от собственной никчёмности, от одиночества, от режущей душевной боли. Он не может сказать всего, что накопилось у него на сердце. Единственное, что он сейчас чувствует — лёгкие поглаживания по спине. И эта посмертная ласка выворачивает душу и застревает комом в горле. Он дрожит и комкает ткань призрачного ханьфу, пытаясь запомнить этот момент. — Матушка, не уходите, не покидайте меня… Цзян Чэн умоляет, жалко скуля. Его лицо искажается гримасой страдания. Ему так плохо, так горько… Юй Цзыюань была так строга к нему всё время. Разве Цзян Чэн может не плакать, ощущая то, чего жаждал всю жизнь? Материнская ласка — единственное, чего он мог просить в своих молитвах. Раньше он каждую ночь так отчаянно просил у Небес мира и счастья своей семье. Почему же жизнь так жестока? Почему даёт любовь матери лишь сейчас? Чем он заслужил всё это? Звонкой пощёчиной с того света ему удаётся ухватить осколки счастья. Они эфемерны, едва ощутимы — не принадлежат всецело ему. Он чувствует, как они первым снегом тают в его ладонях. Цзян Чэн не может её отпустить. Он вцепился в неё мёртвой хваткой. «Если бы всё было иначе, если бы я только мог всё изменить…» — Мне так Вас не хватает… Цзян Чэну хочется остаться так навсегда: в объятиях Юй Цзыюань. Стать вольным призраком — одной из множества табличек, стоящих в Храме предков — и обнимать Юй Цзыюань. Обнимать, пока из памяти не утечёт всё то время, что он был никому не нужен. «Матушка, почему только сейчас? — Цзян Чэн не смеет задать эти вопросы. — Почему только сейчас вы не стесняетесь проявить свою любовь?» Юй Цзыюань целует его в макушку. — Мой мальчик, — едва слышные, безумно нежные слова. — Мой смелый и сильный мальчик. Ты так вырос. После этих ласковых речей он сильнее прижимается к Юй Цзыюань, начиная плакать ещё громче. Ему кажется, что он чувствует запах эфирного масла из лепестков лотоса, который она любила наносить на кожу. И Цзян Чэн боится вдыхать глубже, потому что аромат может показаться миражом. Лишь игрой воображения, так отчаянно пытающегося представить хоть на мгновение, что Юй Цзыюань жива. Юй Цзыюань мягко отстраняет его от себя. Она грустно улыбается и аккуратно вытирает его слёзы. Забыв о своей холодности, неспешно проводит кончиками пальцев по его щекам и векам. «Матушка, заберите меня с собой. Пожалуйста, заберите». Юй Цзыюань успокаивает его, гладя по голове. Цзян Чэн всё ещё всхлипывает. Он задерживает дыхание, впитывая в себя эти касания. — Матушка, я вижу Вас из-за тёмной энергии, да? — догадывается Цзян Чэн. Юй Цзыюань не спешит отвечать на его вопрос. Сначала она поправляет его волосы и ханьфу. — Мой сын всегда был умён. И никакие невзгоды и лишения не изменили этого, — её рука ложится ему на грудь аккурат на то место, где должно было бы пульсировать золотое ядро. Цзян Чэн понимает: «Она знает». Он неосознанно сутулится. — Матушка… — тихо всхлипывает Цзян Чэн, цепляясь за ткань её ханьфу дрожащими руками. Всё ощущается, будто она живая, будто всё ещё с ним. — И я запрещаю тебе делать те глупости, — строго говорит она. — Матушка, простите… — Цзян Чэн задыхается. Слёзы снова текут по его щекам. — Но если я не буду высвобождать тёмную энергию из тела, то она захватит меня во много раз быстрее. Я не хотел бы оставлять Цзян Усяня и Цзецзе так скоро… — Глупый мальчишка! — злится Юй Цзыюань. — Думаешь, этот бастард, когда поправится, перестанет сидеть на твоей шее? Он залезет тебе на голову и будет тобой пользоваться! — Матушка, прошу Вас… — Молчи! — Она сводит брови на переносице. — Хочешь растягивать свои страдания, чтобы помогать ему? Думаешь, в мире существует способ восстановить золотое ядро?! Это он во всём виноват! Привёл за собой беду! Лучше бы это у него не было ядра! Где это видано, чтобы бастард стал главой клана! — Матушка, пожалуйста, не гневайтесь… Юй Цзыюань рассерженно взмахивает рукавами. — Ну всё, всё, — говорит она. — Но перестань мучить себя. Пока твоё тело будет полно тёмной энергии, я смогу навещать тебя. Цзян Чэн кивает. В нём борются противоречивые чувства. С одной стороны, он понимает Юй Цзыюань, а с другой — противится её речам. Она заботится о нём, понимая, как тягостно ходить без ядра и сколько сил постоянно тянет тёмная энергия. Цзян Чэну действительно хочется побыстрее со всем этим покончить, но в то же время ему хотелось бы провести со своей семьёй — с тем, что от неё осталось — как можно больше времени. — Спасибо, — Цзян Чэн улыбается сквозь слёзы. — Спасибо, что Вы пришли ко мне. «Я так соскучился…»