Покидая свое тело

Добро пожаловать в мою клетку, дорогая, Пора бы нам разобраться в наших отношениях, малыш. Но, солнце, я до сих пор не узнал твоего имени, Так давай же сгорим дотла, милая леди.

___________________________________

Когда Люмин открывает глаза, солнечные лучи уже настойчиво скребутся в окно, свидетельствуя о наступлении дня. А ведь она собиралась встать раньше, гораздо раньше. Затылок нещадно ломило: ее сны, в которых раз за разом повторялось одно и то же событие — их разлука с Итэром — отнюдь не способствовали отдыху. Кое-как поднявшись с кровати, Люмин одевается практически как попало — едва ли сейчас ее волнует такая ерунда, как собственная внешность. Боль в голове становится все интенсивнее, черные точки свербят перед глазами, почти полностью перекрывая обзор. Она подается вперед, и, разобравшись со шнуровкой одного-единственного ботинка, обеими руками хватается за свою зудящую голову. Глаза плотно смыкаются от поразивших ее болезненных ощущений. Что с ней? Усилием воли она заставляет себя сделать глубокий вдох — из-за боли он получается прерывистым, почти отчаянным — после чего рвано выдыхает. Рябь перед глазами отступает, возвращая зрение. Но пресловутая мигрень никуда не девается. Ее конечность словно охвачена пламенем. Она проверяет перевязку на руке, которую поранила на том поручении. В независимости от того, насколько часто она меняла бинты, рана оставалась в прежнем состоянии; алый цвет пропитывает перевязку всякий раз одинаково, словно увечие было свежим, хотя уже и прошло немало времени с того дня. Может ли это быть причиной ее необъяснимого истощения? Она осторожно возвращает бинт на его прежнее место, чуть морщась от последовавшей за этим действием боли. Наверное, стоило бы уделить более пристальное внимание этой проблеме… Но на сегодня у нее уже запланирована куча дел, в числе которых — посетить похоронное бюро для помощи в организации «Церемонии Вознесения». Если ее цель — встретиться со всей Семеркой, она обязана располагать куда большим количеством информации, пускай это и означает участие в монотонном процессе похорон. Но, помимо прочих дел, нужно поесть. Люмин удивлена, как желудок еще не подавал вопиющих сигналов, ведь она уже несколько дней нормально не питалась. И, наконец, остается последний, но не менее важный пункт в ее списке. Взгляд Люмин останавливается на красном аксессуаре, аккуратно сложенном на кровати. Она искренне старается не думать о собственном сердце, что, кажется, готово покинуть грудную клетку от одного лишь взгляда на пресловутую алую ткань. Это больно. Ее сердце охвачено, казалось бы, давно забытым переживанием. Схожий приступ… возбуждения, если это можно считать таковым, она испытывала в далекие школьные времена. Тогда ее школьная любовь — пожалуй, не стоит упоминать это имя — одолжила ей свой учебник на время урока. В конечном итоге он подарил ей эту книгу, хотя это и был всего лишь учебник. Однако это головокружительное чувство, понимание собственной значимости для кого-то, возникшее в момент, когда она держала эту проклятую книгу в руках, очень сильно резонировало с нынешней ситуацией. Он мог бы оставить ее на пляже, забрав шарф с собой. Просто уйти, не задумавшись о ней ни на секунду, но он этого не сделал. Что-то в Чайльде возвращало ее мысли в те далекие годы, и она сама не знала, что именно. Кажется, рассудок вот-вот рассыплется на мелкие осколки. Люмин страсть как хочет, чтобы ее голова наконец-то перестала пульсировать от нарастающей боли, чтобы она остыла подобно горячей воде на льду; Люмин хочет прекратить думать о Чайльде и его треклятом шарфе, ведь она понимает, что на самом деле это ничего не значит. Он для нее — враг, как и она для него. И никакая одежда не изменит этого факта. Нет, ей определенно нужно вернуть его как можно скорее — сразу после того, как она поможет Чжун Ли с теми закупками и нормально поест. Она натягивает второй ботинок, кое-как разбирается с застежкой, после чего лениво тащит свое тело к двери. Люмин просто нужно пережить этот день, и тогда она сможет хорошенько расслабиться. Да, отдых определенно пойдет ей на пользу. Может, после этого он уберется из ее головы? И сердце наконец перестанет сжиматься от одной лишь мысли о нем.

***

Кажется, Люмин не в состоянии вспомнить даже то, что делала парой минут ранее. Ее разум плывет, и ей кажется, словно он опустился в плотный слой облаков. Слова Чжун Ли будто входят в одно ухо и тут же вылетают из другого; она совершенно не может понять его мудреные описания цветов — впрочем, как и обычно, — за которые они торгуются в текущий момент. Однако, мужчину это явно не смущает, он все продолжает заговаривать зубы стоящему напротив них владельцу цветочной лавки. Люмин лишь кивает, когда чувствует, что те ждут ее реакции — кажется, она уже упоминала, что у нее болит голова, ведь так? — Что ж, я принимаю эту цену. С вас двадцать тысяч моры, пожалуйста. Она вздрагивает, и ее паникующие глаза взметаются вверх в тщетной попытке уцепиться за суть недавнего разговора. Торговец сверлит ее задумчивым взглядом, словно ожидая каких-то определенных действий. Она бросает взгляд на Чжун Ли, и к своему ужасу, замечает, что он смотрит также, как и хозяин лавки. Что она упустила? — Прошу прощения, что вы только что сказали? Торговец нетерпеливо поясняет. — Я сказал, что мы только что договорились о цене в двадцать тысяч мора за эту партию глазурных лилий. — С-сколько? В глазах Люмин застыла полнейшая растерянность. Мора, выданная за выполнение всех четырех ежедневных поручений, не покрывала и трети этой суммы. Похоже, стоит быть более внимательной и не позволять Чжун Ли вести переговоры, иначе не видать ей денег, как собственных ушей. Кажется, голова раскалывается еще сильнее. Люмин рассержена — нет, не так — она охвачена пламенным гневом от того, что позволила втянуть себя в настолько нечестную сделку. Она вздрагивает от накатившей боли и поднимает руку, стараясь сдержать осевший где-то внутри порыв злости. — Думаю, этого должно хватить, — раздается вдруг очень знакомый голос. Словно бы возникший из ниоткуда Чайльд протягивает торговцу несколько золотых пригоршней. — Да-да, этого будет более, чем достаточно. Благодарю вас за покровительство, — спешно отвечает торговец, чьи глазенки с жадностью рассматривают чуть ли не каждую золотую монетку. — Ах, вы вовремя, — замечает Чжун Ли, приветствуя Чайльда легким кивком головы. — Боюсь, я позволил торгам завершиться не в нашу пользу. Чайльд пожимает плечами. — Я не против заплатить. В конце концов я согласился на это с самого начала. Верно, барышня? Голова Люмин все еще охвачена волнами боли, поэтому она просто молча кивает в надежде, что они исключат ее из обсуждения. Сейчас у нее совершенно нет сил поддерживать разговор. Чайльд хмурится и тут же переводит взгляд на нее, словно способный разглядеть ее состояние, скрытое за натянутой улыбкой. — Нам осталось посетить еще одно место, — сухо заявляет Чжун Ли. — В городе есть несколько известных торговцев, продающих руду высшего качества. К счастью, я знаком с тремя лучшими среди них. Ни Чайльд, ни Люмин не услышали этих слов; их взгляды направлены строго друг на друга. В то время, как Люмин искренне пытается сохранить достойный вид, Чайльд без труда замечает, что сегодня ее словно подменили. Чжун Ли уходит в направлении выбранного торговца, и, кажется, совсем не замечает, что его дальнейшие рассказы услышат разве что случайные прохожие. Чайльд вопросительно приподнимает брови. Руки Люмин смыкаются на подоле ее платья, сжимая что есть мочи — еще одна дурная привычка, от которой следовало бы избавиться. Он кажется совсем другим без привычного красного цвета в образе. Пепельно-серый костюм выгодно оттеняет его медно-рыжие волосы и кобальтовые глаза. Чайльд выглядит заметно посвежевшим, словно и не было той ночной прогулки. — Полагаю, будет разумно проследовать за ним, пока он не заключил еще одну нелепую сделку вроде этой, — говорит он, ухмыляясь, с нарочитой беспечностью; кажется, пожирающий взгляд ее медовых глаз приносит ему определенное удовольствие. — Не понимаю, как можно быть таким расточительным? Люмин кажется забавным слышать подобное от человека, в чьих привычках сорить деньгами направо и налево безо всякого разбору. Но, конечно, она не говорит об этом вслух. Вместо этого Люмин ощущает, как последний кислород покидает легкие, оставляя после себя неприятное чувство сухости во рту, когда она понимает, что он уходит прочь. Если бы кто-нибудь сказал, что она выглядит неважно, то были бы пустые слова. Самочувствие Люмин отвратительно. Предел ее мечтаний — вернуться в гостиницу, опуститься на кровать и не вставать никогда более. Она никогда не чувствовала настолько сильную усталость. По телу проходит озноб, табун мурашек проходится по кистям рук несмотря на характерную для Ли Юэ полуденную жару. День выдался теплым и ласковым, так от чего же ее морозит, словно бы она резко очутилась в заснеженных горах? Неприятное чувство поселяется в животе, словно она заболела крайне мерзкой формой простуды. Ей определенно нужно как можно скорее добраться до своей комнаты. Но вместе с тем, это также означает, что нужно в срочном порядке вернуть Чайльду шарф! Покопавшись в сумке какое-то время, Люмин выуживает оттуда вожделенный красный аксессуар, застрявший между картой и компасом. Она надеется, что он не заражен той же странной болезнью, что поразила саму Люмин. Хотя ее не должно волновать — заболеет он или нет, она с вопиющей ясностью осознает, что ей не все равно. Люмин хочет открыть рот, чтобы позвать его, но вдруг понимает, что ее мышцы совсем не слушаются команд: слова попросту застревают на сухом, словно истлевшая кость, языке. Она продолжает стоять на месте, дергаясь, будто пойманная рыбка. Ее разум пестрит различными вариантами вопросов и ответов, пока руки трепетно сжимают красную ткань. К черту. Все, что ей нужно — отдать этот проклятый шарф, после чего она просто сбежит в свою комнату и упадет в долгожданные объятия кровати. Она уверена, им не потребуется ее помощь. Консультант похоронного бюро и один из Предвестников прекрасно справятся с такой нетривиальной задачей, как покупка руды нужного качества. Этого будет более, чем достаточно. Она обязательно ответит на все их вопросы, но только не сегодня. Люмин едва ли не бежит — насколько ей позволяют заплетающиеся конечности — ее рука тянется к большой ладони Чайльда. Она тут же хватается за нее и, чуть сжав, проталкивает заветный аксессуар в пространство между их пальцев. Он тут же разворачивается к ней, и она может наблюдать удивление, застывшее в глубине его кобальтовых глаз. — Что ты… Но Люмин уже стремительно бежит вдоль рынка, думая лишь о том, как рухнет в ставшую родной кровать. Она не знает, как далеко успеет убежать, прежде чем мрак покроет все поле зрения. Сплошная тьма плывет перед глазами; будто чернильный монстр протянул свои лапы прямиком в голову, оставляя черные тягучие отпечатки прямо на выдохшейся канве разума. Ручейки этой слизи бегут по радужной оболочке, и Люмин уже с большим трудом понимает, куда направляется. Именно в этот момент ситуация усугубляется. Тело скручивается от невиданной ранее боли: ноги, руки, каждая чертова мышца — все подернуто синим пламенем. Единственное, что она еще в состоянии сделать — это не позволить крикам сорваться с саднящего горла. Едва наступая на заплетающиеся ноги, она с трудом находит относительно спокойное местечко вдали от городской суеты. Им оказывается маленький закоулочек между заброшенным магазином и чайханой. Она тут же оседает, ведь ноги уже не способны удерживать ее одеревеневшее тело. Град слез стекает по щекам, а руки дрожат от адской, нестерпимой, невыносимой боли. Это совсем не похоже на простуду. Так что же, черт возьми, с ней происходит?

***

Чайльд легко следует за ней сквозь многочисленную толпу горожан. Все же у высокого роста определенно имеется ряд весьма ощутимых преимуществ. Признаться, ему крайне любопытно — отчего Путешественница убегает от него так, словно совершила самое страшное преступление в своей жизни? Он полагает, причиной этому мог послужить возврат его любимого шарфа, и он бы определенно солгал, вздумай сказать, что не планировал пререкаться с Люмин по этому поводу. Действительно хотел, пока не заметил алые пятна румянца на ее бледных щеках. Ему нравится наблюдать за борьбой в этих — несомненно, очаровательных — медовых глазах, отражающих ее сомнения насчет их статуса друзей или врагов. Пожалуй, на ее месте он бы уже пырнул себя ножом с такими противоречиями. Но вместе с тем это увлекало. Чайльду нравилось видеть, насколько она была открыта с ним. Нечасто он встречает кого-то, способного принять его во всей красе, включая самые мерзостные глубины души. Но стоит ему увидеть, как она спотыкается — словно ее толкнули — он тут же отметает любую мысль о возможных поддразниваниях. Что-то не так. Она быстро ныряет в ближайший переулок, и лишь ее платье белым пятном мелькает перед взором, прежде чем Люмин скрывается из виду. Чайльд остановился перед входом в нужный ему переулок, повернув голову в ту сторону, где он оставил бедного сотрудника похоронного бюро. Он уверен, Чжун Ли обязательно отправится на его поиски, как только будет выставлен счет. А еще он знает, что на самом деле ему глубоко наплевать, купил он эту свою руду или нет. Его миссия требует всего лишь поддерживать организацию этих проводов на плаву, разбавляя крайне монотонный процесс нотками юмора, не более. Даже так он едва ли способен сдержать внутренний порыв пойти за ней. Что более важно — было еще что-то, всякий раз мешающее ему осуществлять сие благородное намерение. Сближение с врагом далеко не всегда является грамотным тактическим шагом, так почему же он сознательно сокращает и без того шаткую дистанцию до предела? Ему стоит сделать пару шагов назад, не беспокоясь о ее безопасности. Он должен был позволить ей погибнуть в тех руинах. Нет, он определенно оставил бы ее умирать, если бы Люмин не была ключевым звеном его планов, посвященных выполнению общего долга Фатуи. В таком случае, — думает он, — ему следует придерживаться этого принципа до самого конца и помочь ей в случае реальной опасности. Конечно, это исключительно ради его миссии — не больше и не меньше. Он ведь не должен беспокоиться о ее благополучии, ведь так? Как долго проживет его самообман? С присущей ему аккуратностью он заворачивает за угол. Как и ожидалось, Чайльд обнаруживает ее в том переулке. Прижавшаяся к стене Люмин сидит на голом асфальте, подтянув колени к груди. Ее тело сотрясает крупная дрожь. Чайльд видит, каких усилий ей стоит сдерживать этот странный, дикий порыв — костяшки ее пальцев побелели от напряжения, а на лбу проступила испарина. Он садится перед ней — достаточно близко, чтобы заметить бусинки пота на лбу. Ее глаза прикрыты, она выглядит так, словно испытывает сильнейшую боль. Но почему? Разве она больна? Медленно — упаси Архонты ее спугнуть — он протягивает руку и осторожно касается ее колена. Люмин резко открывает глаза, заставляя Чайльда на миг отшатнуться — знакомый янтарный оттенок исчез, оставив вместо себя черноту расширенных зрачков. Люмин отшатывается от него, предпринимая неловкую попытку сбежать. В этот момент она чем-то напоминает маленького жучка. — Отойди от меня! Тебя здесь нет! Ты — фальшивка! — А? — недоумевает он, поднимаясь. — Люмин, это я — Чайльд. Ее испуганное лицо вмиг преображается; взбугрившиеся морщинки разглаживаются, а напряженные плечи медленно опускаются. Сердце Чайльда норовит остановиться. Что за глупая девчонка? Она, что, не понимает, что он может с легкостью прикончить ее прямо здесь? Доверять ему — себе дороже, если только не хочешь умереть. — Чайльд… Я ничего не вижу, — говорит она. — Что? В смысле, ничего не видишь? Он снова присаживается возле нее, положив руку на ее лоб: он едва ли не полыхает. Люмин резко выдыхает, подтягивая руки к груди. Ее тело скручивается бесконтрольной судорогой. — Я ничего не вижу. Так больно и темно. Он слышит тихие всхлипывания. — Я не знаю, что со мной не так… Наконец, Чайльд замечает ее перевязанную руку. Странно: тот порез уже давно должен был затянуться. — Я могу осмотреть твою руку? — спрашивает он, внутренне усмехаясь. Это забавно — интересоваться ее дозволением с полным пониманием того, что сейчас она точно не сможет его остановить. Она кивает, позволяя ему взять ее дрожащую руку в свою. Он разворачивает повязки, обнажая кипящую рану, наполненную гноем и свежей кровью. Порезу должно быть не меньше недели. Почему она не позаботилась об этом? — Твой порез инфицирован, — замечает он, возвращая бинты в прежнее состояние. Люмин ничего не отвечает. Остекленевшие, почти безумные глаза смотрят в небо, а на лице застыло безразличие. Чайльд обводит ее встревоженным взглядом: она выглядит окаменевшей, ее черные глаза-бусины словно выпирают из глазниц, тело все не перестает дрожать. — Они снова говорят со мной… Я слышу их пение, — Люмин тычет пальцем в собственный висок, — они шепчут мне, что я умру и совсем скоро присоединюсь к ним в Бездне… Возможно, раньше он и был спокоен за нее, но сейчас определенно волновался. Он хватает Люмин за руки, пытаясь поставить на ноги. — Тебе нужно ко врачу, сейчас же. Но юная та не сдвинулась с места; ее ноги безвольно волочились по полу, вынуждая его усилить хватку. — Мне нужно кое-что сделать… Я должна предпринять хоть что-нибудь… — Именно. Ты абсолютно права, барышня, — вздыхает Чайльд. Он не хочет применять силу, но, возможно, придется. — Мы идем ко врачу. А теперь, пожалуйста, будь хорошей девочкой и перестань драться со мной — ой! С неожиданной легкостью Люмин вырывается из его хватки, и ее кулак легко находит свою цель — его нос, застигая Чайльда врасплох. Он стоит в полном недоумении; его рука невольно касается места ушиба, пока он с трудом осознает произошедшее только что событие — его перчатки вновь окрасились в красный. Чайльд остался один в переулке, и он упустил ее. Она ударила его. Люмин просто взяла и врезала ему с такой силой, что у него пошла кровь. — Знаете, — говорит он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, — а я и не подозревал, что она так может. А после он помчался за ней.