Покидая свое тело

Пластична, словно деревья в воде, Создана смягчать и откликаться На каждое движение настроения и погоды В волнах, что несут тебя на своих гребнях.

___________________________________

Тихие шаги нарушают покой ночного Ли Юэ. Люмин переходит один из арочных мостов, пристально глядя себе под ноги. Она очень старается не наступать на трещины, коими усеяна видавшая виды брусчатка. Помнится, Итэр частенько шутил, говоря, что если наступить на такие вот выбоины, обязательно привлечешь ненастье. Люмин всегда смеялась над ним, называя излишне суеверным. Ведь не может же старый тротуар навлекать беды, в самом деле? Впрочем, даже так, она верила брату. Ее фантазия порождает образы — вот Итэр гонит свою сестру по одной из их любимых улочек, они охвачены соревнованием — у кого удастся наступить на меньшее количество трещин в пути. Глупость, ничего не скажешь. И хотя сейчас брата нет рядом, и некому больше ее торопить, Люмин прыгает по плиткам, словно одержимая, только бы не наступить на чертовы стыки. Купол ночи тих и спокоен; ей бы сейчас лежать в теплой постели, да набираться сил для грядущих дней. Однако, чувство — острое, словно бритва и ноющее, как стоны тысячи китов, — не дало бы ей уснуть. Люмин тосковала по своему исчезнувшему брату. Это состояние напоминает приливы и отливы. Оно накатывает, укрывая ее с головой и погружая в самую сердцевину тоски, и отходит, оставляя Люмин в полном одиночестве. В большинстве случаев ей удается оттолкнуть эту боль, напоминая себе, что она и без того посвящает всю себя его поискам. Каждое мгновение бодрствования преследовало одну цель — найти Итэра. Так почему же все ее потуги оборачивались сплошным крахом? Течение мыслей увлекает все глубже в пучины прошлого, где они с близнецом были счастливы, и ничто не могло их разлучить. Воспоминания завлекают дальше, пока нечто не приковывает к себе ее растерянный взгляд. Люмин отстраняется от нахлынувших эмоций и смотрит наверх, где на одной из многочисленных красных крыш замечает знакомый силуэт. Его фигура сгорблена, руки покоятся на коленях, а голова опущена, словно перед казнью. Люмин продолжает смотреть в его сторону, прищурив взгляд, ведь она не верит собственным глазам. Любопытство легко берет верх над разумом. Ее сердце замирает, ведь она уже узнала загадочный силуэт на крыше. Копна медных волос и длинный красный шарф легко выдают своего владельца. Надо признать, ей любопытно, что же привело его на крышу в столь позднее время. С одной стороны хотелось бы узнать причины его ночной прогулки, с другой — не пристало вообще беспокоиться о буднях Предвестника, пускай даже он и забрался на крышу жилого здания в — без малого — третьем часу ночи. Охваченная внутренней дилеммой Люмин останавливается прямо посреди улицы. Она с особой скрупулезностью перебирает два вполне очевидных варианта: либо она идет к нему, нагло вторгаясь в его личное пространство и прерывая его меланхолию, либо продолжит свой путь в компании собственных грустных переживаний. Ее выбор пал на первый вариант. Не то, чтобы она нуждалась в компании, а уж тем более — в его компании. Чайльд относился к тем сомнительным типам, у которых на лбу написано — жди беды. Однако, несмотря на это, его подвешенное состояние не дает ей покоя. Люмин всегда хорошо разбиралась в людях, с легкостью считывая их эмоции посредством языка тела. И его меланхоличное состояние также могло поведать ей о его переживаниях: он выглядит потерянным. Люмин и сама не знает, почему так уверена в этом, но она точно понимает — он расстроен. Ничего ведь не случится, если они просто поговорят? Они даже сотрудничали. Да, конечно, с его стороны явно присутствовали некие скрытые мотивы… Но ведь и она не лыком шита. Если он использовал ее в соответствии с целями и планами Фатуи, то Люмин подсознательно надеялась разыскать с его помощью Итэра. Они не виделись с тех пор, как сдали то пресловутое поручение, и Люмин боялась, что возможно, он больше никогда не захочет к ней присоединиться. Впрочем, какая ей вообще разница? Пожав плечами, Люмин решает рискнуть.

***

— О чем задумался? Чей-то голос прорезает пространство вокруг него, и Чайльд вздрагивает, тут же обнажая оружие, готовый дать отпор. Но, посмотрев прямо перед собой, он не видит своего врага. И только скосив взгляд ниже, замечает светловолосую девушку, чье золото глаз способно посоперничать с самыми яркими звёздами на небосклоне. Всего лишь Путешественница. И хотя он сталкивался с ней уже немалое количество раз, черты лица Люмин — он не знал, почему, но они казались ему особенными — все никак не отпускали его разум. Ее руки сжимают края белоснежного платья, пока она поддерживает их зрительный контакт. Обращенный к нему взгляд не кажется враждебным — она смотрит на него дружелюбно, с некоторой настороженностью в янтарных глазах, словно проверяя — не взбурлят ли спокойные воды его настроения. Его поза сменилась; кажется, излишнее напряжение отступило. Однако, даже с учетом всех ее стараний, он не особо горит желанием общаться. — Правда хочешь узнать, о чем я думаю, барышня? Ты за этим пришла? Его интонации подобны ледяным озерам Снежной. Чайльд и сам удивлен, насколько резок и груб его голос в сей миг. Он морщится. Она лишь приподнимает брови в недоумении, и протяжно выдыхает всем телом, прежде чем сказать. — Знаешь, время уже позднее, а еще мне показалось, что ты… — Люмин остановилась, пытаясь подобрать наиболее точное слово, — выглядишь обеспокоенным. Ну, я и подумала, что тебе не помешает компания. Звучит совсем неубедительно. И они оба понимают это. Его лицо полнится недоверием, и она уверена — Чайльд точно знает, что скрывается за ее ненавязчивой просьбой поговорить. Идея забраться на крышу посреди ночи исключительно ради разговора с фатуи обернулась провалом. Она обещает себе больше никогда не подходить к нему без веской на то причины. — Думаешь, я о чем-то беспокоюсь? — спрашивает он все тем же ледяным тоном. Ответом ему служит молчание. Люмин согласна выслушать его, прежде чем спуститься вниз — подальше от его раздражения. — Что ж, уверяю тебя, барышня, со мной все в полном порядке. Так что можешь спокойно уйти. Он произносит ее прозвище с оттенками сарказма, прежде чем развернуться к ней спиной, игриво помахав рукой на прощание. На мгновение Люмин замирает, ощущая дуновение ледяных ветров со стороны гавани, но потом разворачивается в направлении выхода. «Вот и поговорили», — думает она, понимая, что вот-вот начнет скучать по тому образу Чайльда, что шутил и улыбался, пускай все это и было лишь маской. — Подожди. Уже успевшая дойти до края крыши Люмин послушно останавливается и медленно поворачивает голову в его сторону. В этот миг она замечает его глаза, подобные горящим огням во тьме ночи. Обычно они напоминают ей об океане — такие же голубые и яркие — но сейчас его взгляд словно заволокло мутно-черным туманом. Чайльд не выглядит обеспокоенным, нет, сейчас он кажется совершенным безумцем. Ей кажется, или у него мешки под глазами? Он тяжело вздыхает, поддерживая зрительный контакт, прежде чем произносит. — Прости. Было неправильно с моей стороны наброситься на тебя вот так. Я понимаю, что, задавая этот вопрос, ты не преследовала дурных намерений. Люмин не торопится отвечать ему, и тогда, прочистив горло, он говорит. — Ты случайно не… занята сейчас? Она разводит руками, ведь не знает, что именно он может ей предложить. — Как насчет небольшой прогулки со мной? — спрашивает он, запустив руки в карманы своих серых брюк. На его лице застыло выражение растерянности — он почти наверняка понимает, что, скорее всего, получит отказ. — Ладно, — соглашается Люмин, удивленная тем, с какой легкостью откликнулась на его просьбу. Он тут же расслабляется, а на его лице расплывается легкая улыбка. — Хорошо. Тогда следуй за мной.

***

Они гуляют по пляжу, окруженные уютной тишиной, прерываемой лишь звуками их шагов, да плеском волн о берег. С высоты на них глядит ясное небо, усеянное блистающими звездами, а легкий бриз колышет пшеничные волосы Путешественницы. Иногда Чайльд останавливается, чтобы подобрать богато украшенный панцирь синего цвета. Он с интересом разглядывает его, прежде чем положить в карман. Он делает так время от времени, пристально осматривая каждую подобранную ракушку, словно в его руках был сияющий кор ляпис. Люмин страсть как хочется спросить: что же такого интересного он находит в этих ракушках? Что именно привлекает его в узорчатых дарах моря? Но ей удается умерить свое любопытство. Тишина, повисшая в воздухе между ними, отнюдь не напряженная, и Люмин хочет сохранить этот приятный для них обоих момент, полагая, что Чайльд сам решит, когда придет время разрушить этот кокон безмолвия. Эта тихая, но такая уютная атмосфера продолжается еще какое-то время, пока они движутся вперед. Вереница следов — большой его и маленький ее — обрамляют их путь. Наконец, когда они подошли поближе к океану, он заговорил. — Могу ли я задать тебе вопрос, барышня? Люмин кивает головой. — Конечно. — Как ты думаешь, что важнее — семья или долг? Взгляд Люмин обращается к океану — прочь от него. Она видит, как волны меняют свой цвет — с темно-синего на песочный — когда сталкиваются с береговой линией. Это весьма странно с его стороны — интересоваться у нее чем-то подобным. Она подозревает, что в вопросе может быть скрыта ловушка. Ответ определенно повлияет на его дальнейшее отношение к ней. Впрочем, как будто его мнение о ней может иметь хоть какое-то значение. Но когда она все же вглядывается в его лицо, то видит лишь образ потерянного ребенка. И тогда Люмин понимает, что, несмотря на всю нелепость происходящего, в его вопросе не скрыт злой умысел. Она глубоко вздыхает, решив дать ему максимально честный ответ, родившийся в ее разуме сразу после того, как Чайльд задал свой вопрос. — Я думаю, что независимо от нашего выбора или местоположения, важнее семья. Те, кого любишь, имеют наибольшее значение, ведь, несмотря ни на что, они всегда остаются с тобой, — говорит она тихим голосом, продолжая смотреть ему в глаза. Однако, теперь уже он в открытую пялится на нее. Его пристальный взгляд заставляет Люмин понервничать, ведь она чувствует, как он оценивающе сканирует ее тело, начиная с туфелек и заканчивая белыми цветами в волосах. Создается ощущение, что он впервые смотрит на нее по-настоящему. Видимо, не обнаружив в ее словах никакого подвоха, он усаживается прямо на берегу, запуская руку в песок. Мгновение спустя он указывает ей на место подле себя. Она на секунду колеблется, прежде чем аккуратно опуститься рядом с ним, положив ногу на ногу. И снова они погружаются в уютную тишину. Удивительно, но ни один из них не испытывает желания заполнить ее какими бы то ни было словами. Люмин вглядывается в то небольшое расстояние, что еще сохранялось между ними. Она уверена — ему бы не составило никакого труда незаметно извлечь свой клинок и поранить ее, если бы он захотел этого… Она воспринимает его молчание как хороший знак. — Я могу их увидеть? — спрашивает она и тянется к его карманам — туда, где, как она знает, лежит как минимум шесть собранных ракушек. — Что именно, барышня? — поддразнивает он, изгибая уста в такой знакомой лукавой ухмылке. — То, что ты собрал. И не вздумай притворяться, я все видела. Люмин сидит на песке рядом с ним. Одна ее рука покоится на собственном колене, а другая протянута к нему в ожидании. — Ну, если тебе так хочется. Он протягивает ей одну из ракушек, и на мгновение их руки соприкасаются. Люмин чувствует, как на миг ускорилось ее сердцебиение. Предмет в ее руке похож на миниатюрную ракушку, смутно напоминающую акулий плавник с выгравированной серебряной звездой по центру. Люмин никогда не встречала подобных диковин, ведь на ее родине можно было найти совершенно другие их виды. Она понимает, что, должно быть, разглядывает ракушку слишком пристально, когда с его уст срывается легкий смех. — Ты же не отсюда, верно? — И почему ты так думаешь? Едва ли это является секретом. Неспроста же люди зовут ее Путешественницей. Но сам факт того, что именно он произнес эти слова, вновь заставляет ее сердце биться чаще. — Ты кажешься чересчур очарованной чем-то настолько мелким и незначительным, — плавно отвечает Чайльд, осознавая, что его предположение оказалось верным. Люмин не отвечает ему, продолжая рассматривать ракушку на своей ладони. — Значит, ты не из Тейвата. Те слухи оказались верны, — говорит он, все еще ухмыляясь так коварно и загадочно. — И что дальше? Не то что бы я это скрываю, — спокойно отвечает Люмин, — кроме того, мне показалось или еще минуту назад ты совсем не считал их «чем-то мелким и незначительным». Почему они так нравятся тебе… И напомни, как они называются? Он снова смеется. — Они называются — звездные ракушки. Берега моей родины отнюдь не так прекрасны в сравнении с Ли Юэ, — он жестикулирует, продолжая излагать поток своих мыслей, — Здесь нет мокрого снега и грязи, зато есть мягкий песок, где я могу собрать эти маленькие ракушки. В каком-то смысле они кажутся мне красивыми. Должно быть, до Чайльда дошло, что он сказал ей куда больше, чем изначально планировал. Он морщится до такой степени, что кажется, будто он съел очень кислый лимон. Он поспешно продолжает. — Дело в том, что в Снежной их попросту нет. Люмин искренне старается подавить улыбку, но ее попытки претерпевают полное фиаско. Она не уверена, что может объяснить это даже самой себе, но почему-то ей совсем не хочется, чтобы Чайльд ощущал неловкость от разговоров с ней. Люмин аккуратно берет его большую руку в свою и перекладывает в нее звездную ракушку. Происходящее с ней событие с трудом поддается описанию. Иногда ей кажется, что его составляют две диаметрально противоположные личности — сам Чайльд с его извечными шутками и улыбкой и Тарталья — мрачный Предвестник Фатуи. Она до сих пор не может забыть того волнения в его голосе, когда она чуть не утонула, а также то — с какой нежностью он держал ее после. Люмин понимает, что ей куда ближе личность Чайльда — или как там его настоящее имя? Она не уверена, что вообще знает ответ на этот вопрос. Вероятно, именно поэтому она частенько теряет бдительность рядом с ним, предпочитая цепляться за те моменты, когда он был максимально искренен с ней. — Там, откуда я родом, ракушки куда красивее. Иногда можно встретить раковины кантаруса из чистого золота или серебра или забавные круглые сферы со стеклянными каменьями внутри. Они напоминают мрамор. Но я ни разу не видела чего-то подобного. Она кивает на ракушку, все еще лежащую на ладони Чайльда. — Это должно быть круто — находить золотые ракушки на пляже, — усмехается Чайльд, засовывая раковину обратно в карман. Люмин согласно кивает. — Ты прав. Они так и продолжают сидеть на песчаном берегу, наслаждаясь струящимся с небес лунным сиянием. Время от времени он слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть в ее сторону. Она заставляет себя смотреть прямо перед собой, находя волны безмерно завораживающими. — Как ты себя чувствуешь после того поручения? — вдруг спрашивает Чайльд, указывая на ее перевязанную руку, ту, которую она порезала, цепляясь за свою жизнь над ущельем. — Прекрасно. — Хорошо, — отвечает он. — А как ты себя чувствуешь? Вопрос вылетает из ее уст, прежде чем она успевает остановиться. Люмин все еще помнит глубокую, невыносимую печаль, застывшую на его лице часами ранее, и искренне хочет знать, что сейчас творится в его голове. — Нормально, барышня. Просто нормально. Ну… тогда ладно? Люмин знает, что он лжет, его лицо все еще выглядит слегка обеспокоенным в лунном свете. Она решает, что спросит его об этом позже. — Почему ты не присоединялся ко мне на других поручениях? — спрашивает она, тщетно пытаясь избавиться от легкого тремора, свидетельствующего о ее волнении. Чайльд недоуменно приподнимает бровь. — Мне показалось, ты ясно дала понять, что то было разовое мероприятие. — Ну… ладно. — О, так ты скучала по мне? Он наклонил голову ниже, улыбаясь от уха до уха, да всматриваясь в ее лицо. Люмин чувствовала, как пылают ее щеки. Теперь она искренне сожалела, что решилась задать такой вопрос. Говоря откровенно, она не понимала, с чего вдруг ей вообще пришло в голову заговорить с ним об этом. — Нет. Его бровь приподнимается выше, а ухмылка, кажется, стала еще более коварной. Они оба знают, что Люмин не совсем честна с ним и с самой собой. В противном случае стала бы она поднимать этот вопрос? — Мне просто было интересно… и приятно работать с кем-то, кто знает толк в битвах. Вот и все, — спокойно ответила Люмин. Огненная искра вспыхивает в его глазах, а улыбка возвращается к прежнему — более спокойному — состоянию. — Будь осторожнее со своими желаниями, барышня. Она сглатывает, внутренне недоумевая: а с чего, собственно, вообще решила это сказать? Чересчур развязанный язык — вот к чему ведет излишнее доверие к его персоне. Люмин тяжело вздыхает. Она чувствует себя так, словно только что сразила сразу сотню «Похитителей сокровищ» и огребла от каждого из них лопатой по бедовой своей голове. Прикрыв глаза, она потягивается, силясь растянуть ноющие конечности, даже понимая, что со стороны это может выглядеть не так женственно и элегантно, как ей бы того хотелось. Ну, а пока она будет лежать здесь, наслаждаясь ночной прохладой, а встанет позже — когда он решит уйти. Но, кажется, никто из них не торопится покидать это место, а разговор сворачивается в уже привычный уют тишины. По крайней мере, так она думала.

***

Люмин просыпается от брызг ледяной воды. Она в панике вскакивает на ноги, низ ее платья безнадежно промок. Она протирает глаза, сгоняя с себя остатки дремоты и пытаясь избавиться от лютого чувства усталости, что, казалось, пробирало ее до костей. Вместо привычного уютного уголка комнаты ее встречают приливающие к берегу волны и разносящиеся неподалеку вопли чаек. Она оборачивается, а ее сердце так и норовит вырваться из груди — кто-нибудь, во имя Архонтов, скажите ей, что она не уснула прямо здесь, на пляже. Люмин чувствует, как ее щеки алеют от стыда при мысли о том, что она в очередной раз ослабила бдительность рядом с ним. Кажется, это происходит гораздо чаще, чем ей бы того хотелось. Она не могла… Черт, она ведь даже почти не устала. Конечно, Чайльда поблизости нет, и сейчас она одинока среди волн и песка. Вот ублюдок. Люмин обращает свой взгляд в небо, чтобы узнать, который сейчас час. Окруженное птичьим щебетом и звуками просыпающейся гавани Солнце медленно восходит над океаном. День пока не наступил; пурпурные оттенки синего — посланники далекой ночи — все еще не сошли с покрывала небес. Если бы ее душу не омрачал скорбный факт того, что ее оставили досматривать сны прямо на пляже, Люмин бы по достоинству оценила открывшийся перед ней утренний пейзаж. Нечасто она просыпается так рано, чтобы засвидетельствовать восход солнца, склонная вставать ближе к полудню. Люмин чувствует тепло, и внезапно к ней приходит понимание — нечто мягкое заботливо обернуто вокруг ее шеи. Ее пальцы касаются шелковистой ткани, а глаза расширяются, словно блюдца. Она узнает шарф практически мгновенно. Люмин уверена, что точно знает, кому он может принадлежать. — Боже мой… — озвучивает она свою мысль и спешит снять аксессуар, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, словно уютный шарф вдруг превратился в вонючий носок. Он этого не сделал. Он попросту не мог… Чайльд действительно одолжил ей свой шарф? Она никогда не замечала, чтобы он вообще снимал его ранее. Люмин все продолжает стоять на месте — шестеренки в ее голове работают с тройным усердием, пока она пытается сдержать нахлынувший поток эмоций. Это всего лишь шарф — ну не признался же он ей в любви, попросту укутав ее в него, пока она спала? Быть может, она дрожала во сне или ему стало слишком плохо, и он решил уйти, не разбудив ее. В любом случае, — повторяла она про себя, — это всего лишь шарф. Люмин оглядывается вокруг и, убедившись, что поблизости нет лишних глаз и ушей, приближает предмет одежды к себе, втягивая носом аромат. Прикрыв глаза, она ощущает смесь запахов; нотки песчаного дерева и слабый аромат одеколона заполняют ее легкие. И она бы определенно солгала, вздумай сказать, что ей не понравился этот букет. Люмин покачала головой и, приложив силу воли, очистила свои думы от крайне глупых, но таких навязчивых мыслей. Она снова ругает себя и обвиняет блуждающий разум в своей смертельной усталости. Направляясь в сторону города, она снова оборачивает красный шарф вокруг шеи, рассеянно поглаживая концы. Вблизи Люмин может различить мелкие детали, выгравированные на нем — вышитый золотом символ Фатуи, смешанный с более мелкими круговыми узорами, концы которых обрезаны по диагонали. Это всего лишь шарф, — думает она про себя, чувствуя, как ее горло согревается. Действительно, это всего лишь шарф…