Новогодняя история

      Отдых — лучшее, что может представить для себя человек, чья жизнь постоянно тонет в рутине работы. В сие время он может не беспокоиться о делах, присущих беспокойству людскому, если, конечно, они все сделаны, а плавать в блаженстве, к примеру, мира заинтересовавшей на прошлой неделе книги или давнего сбора чайных трав, переданных по наследству от любимой бабушки, кою при жизни он не видел. В целом, делать может, что захочет. К примеру, отмечать Новый Год.       Порой, даже тем, кто всю свою жизнь посвятил делу не доброму и вредил миру, отдых крайне необходим.

***

      Листок с надписью падает у ног в красной обуви.       — Дост-кун, смотри, что это?!       — Дай-ка сюда.       — Ну, что там?!       — Набор английских букв.       — Прочитай! Прочитай!       — Хорошо, уговорил, только не лезь мне на шею.

***

      Щелчок ключей в скважине, и дверь открывает нога в чёрно-белых штанах в вертикальную линию. Фигура забегает внутрь и кружится вокруг своей оси. Звонкий мужской голос заполняет пустующее пространство комнаты:       — Вот мы и прибыли! Сигма-кун, Сигма-кун! Как тебе русский народный дом?! — восклицает мужчина, направив взгляд своих любопытных и выжидающих разных глаз на друга.       Сигма скептически осматривает дом. Тёмное пространство, освещённое тусклым светом заходящего солнца прорезает тьму, открывая глазам вид на парящую в атмосфере пыль. Наверху скрипит мышь. Здесь явно не убирались целый век.       — И это русский дом? Я думал, он будет выглядеть не так, — Сигма запинается. Звук упавших вещей позади него заставляет обернуться и заметить высокого мужчину с большой горой коробок в руках.       Ну конечно, вещи! Сигма уже и забыл про них, что уж там клоун Гоголь. Хотя, по злому смешку за своей спиной, Сигма, не долго думая, догадался, что это клоун с помощью своей способности нагрузил Фёдора этой кучей.       Вместе с Достоевским главный менеджер казино собирает в стопки разного размера коробки у запылённого стола под окном. Где-то позади, размахивая руками, словно маленький птенчик, собирающийся взлететь, Гоголь жалуется на обстановку.       Фёдор топает к припаркованной за ржавой калиткой машине, берёт ещё пару коробок и останавливается, любуясь видом. На губах русского расцветает привычная для его окружения загадочная улыбка, в которой идеально балансирует жестокость и своеобразное сердоболие. Аметистовые глаза мужчины направлены на припорошённые снегом верхушки ёлок, блестящих на лучах заходящего солнца.       Девственно белый снег хрустит под ногами, остаётся на обуви. Вдалеке голосит ворона.       — Это совсем не похоже на то, что ты показывал нам на сайте, Николай. Тебя обманули, — устало протягивает Достоевский, закрыв за собой дверь, ведь в помещении и так холодно, не хватало ещё и с улицы ветра. Он кладёт последние коробки около Сигмы, роющегося в них.       — Тот мужчина обманул меня! — с детским удивлением повторяет украинец, словно до него только сейчас дошёл столь неприятный факт. — Это подстава! Подмена! Возмутительно! На него жалобу надо писать! Срочно-срочно!       Достоевский вздыхает, медленно качая головой, и, подобрав под себя подол тёмного пальто, садится на корточки подле Сигмы, запускает фарфоровую руку в ящик и достаёт оттуда шуршащий коробок спичек. Сигма хмурится, ведь сам хотел найти спички, но с кивком принимает протянутый коробок.       Всё-таки, лишь сейчас главный менеджер Небесного казино понял суть остановки на трассе, окружённой густым лесом. Поход Гоголя, угрожающе-весело размахивающего в руках топор, — Сигма не помнит, как Фёдор разрешил клоуну держать в руках игрушку не его психики, — лезвие коего блестело на солнце, ослепляя так же, как и снег, что увенчался неожиданным появлением из жёлтого мерцания дров. Фёдор тогда отправил Николая за дровами, которые сейчас Сигма разжигает в камине.       — На того лжеца стоит отправить жалобу, — Фёдор достаёт из ближнего к нему ящика мишуру, встаёт и растягивает её насколько позволяют ему руки. Его аметистовые глаза пристально разглядывают её, минута тишины разбавляется тихим потрескиванием огонька.       — Ох, Дост-кун! — после размеренного моргания в минуту тишины, Гоголь пулей подбегает к русскому и кладёт свои руки, лишённые привычных красных перчаток, на тонкие плечи Фёдора. Его нос находится всего на расстоянии в волос от чужого.       — Вы ещё поцелуйтесь, — шипит Сигма в стороне.       — Если ты так желаешь покарать этого мужчину, то я в деле! — голос Николая понижается на несколько октав и хищная маниакальная улыбка растягивает его рот. — Но только после праздника! — уже в стороне от Фёдора небрежно машет рукой он.

***

      Дом нагрет. Огонь приятно потрескивает. Где-то углы украшены дождичком, где-то мишурой. В помещении витает запах хвои — это Гоголь опробовал освежитель воздуха, история появления которого неизвестна.       Фёдор и Сигма, встав на табуретки, — ибо в этом случае их роста не хватает, — украшают влажную ёлку, экая так же благоухает. Русский объясняет Сигме, ни разу не праздновавшему Новый Год за свою короткую жизнь, все секреты симметричного развешивая ярких игрушек, попутно отмахивая приставучего, как комар летом, Гоголя, расшатывающего табуреты.       — Николай, не мешай.       — Николай, не расшатывай мой табурет — упаду.       — Нет, этот шар лучше пове… Николай, верни шар.       — Гоголь, ты мог покалечить Сигма-куна.       — Николай Гоголь, любезно прошу Вас соизволить отыскать на чердаке игрушки, — после сих слов Фёдора, произнесёт с нескрываемым презрением и усталостью от гиперактивного напарника. Клоун восклицает что-то о «несправедливости к бедному Николаю» и бросает себе под нос нечленораздельное выражение, но направляется прямиком на чердак.       Без Гоголя как-то тихо. Слишком тихо. Чуток удивлённые, двое парней встречаются взглядами. Достоевский пожимает тонкими плечами в синем свитере, Сигма же в ответ поддакивает, вешая очередную игрушку на ветку тёмной хвои.       Не прошло и десяти минут, как Гоголь вваливается обратно в гостиную, совмещённую с кухней. Он поднимает над белокурой головой пыльный прямоугольный ящик из тёмного дерева с испорченными краями, — явно работа грызунов. На лице же клоуна светится детская улыбка.       — Смотрите, что я нашёл!       Парни оборачиваются и одновременно поднимают брови в скептизме, слезают со стульев и деловито оглядывают ящичек.       — Там ёлочные игрушки? — интересуется Сигма.       — Не думаю, — Фёдор наклоняет голову чутка набок, — игрушки бы не хранили в деревяннои ящичке. Им бы и картонная коробка сошла.       — Вот сейчас и узнаем, что там!       Застёжки щёлкают, когда Николай плавно открывает крышку. Внутри ящичек разделён на две половины, в одной из которых аккуратно разложены обсыпанные шершавыми блёстками шары, а в другой перемешаны скомканные в шарики листочки. Эти листочки жёлтые, там, где, предположительно должны быть краем, виднеются чёрные неровности.       Парни переглядываются. Если это то, о чём они думают, то это, в какой-то степени, будет увлекательно. Сузившиеся глаза до морщин в уголках и лисьи улыбки Гоголя и Достоевского не оставляют сомнений, что о светлом и добром думает здесь один только Сигма.       Гоголь первым достаёт бумажку и разворачивает её. Тьфу на эти шары, когда в доме оказались интересные бумажки с возможными записками прошлых жителей, пробирающие до костей. Ухмылка Гоголя уходит на нет, когда его рука тянется за очередным свёрнутым шаром бумаги. Вновь. И ещё раз. Фёдор, чисто из любопытства и понятия ситуации, разворачивает один из комочков.       Теперь горка небольших кусочков помятой бумаги уютно устроилась под благоухающей хвоей. Те бумажки с записками прошлых жителей с ужасными отрывками или рассказами, — так предполагали два садиста по имени Фёдор и Николай, — оказались всего-навсего добрыми пожеланиями на Новый Год от семьи хозяина дома и его извинения за не самый лучший вид здания, объясняя это неким шармом для духа праздника как в старой избе.       Сигме пожелания понравились, особенно те, что были написаны маленькой дочерью хозяина. Ну, по крайней мере, так объяснял Фёдор, любезно переводя попавшиеся насителю японского языка пожелания на известный тому язык. Но радостью или оттенком на приятное чувство лица Достоевского и Гоголя не светились.       «Бесы. Явно ожидали ужасов. Спасибо, что я один здесь нормальный», — думает Сигма, разворачивая последний комок. Он передаёт его Фёдору, — сам Сигма, как и раньше упоминалось, русских иероглифов не поймёт.       Фёдор хмурится и молчит, — читать явно не собирается. Гоголь делает то же самое, но, будучи человеком эксцентричным и любопытным, с хитрым «дай прочитаю!», вырывает их тонких пальцев Достоевского бумажку, и с видом важного бюрократа, театрально приложив руку, как он думает, к сердцу, а оно у него с другой стороны, зачитывает содержимое записки.       Пожелание о деактивации заклинания? Странное какое.       Тишина. Резкий вихрь снега за окном сотрясает дом. Проходит он так же быстро, как и начался.       — Что это было? — взволнованно оглянулся Сигма.       — Дост-кун, а это не Гончаров ли за тобой приехал? — усмехается Гоголь, попутно отправляя горку бумажек в неизвестность своего плаща.       — Нет. Иван не смог бы столь быстро узнать моё местонахождение, — протягивает Фёдор.       Видно, одного тут Сигму взволновал этот внезапный порыв. А возможно, за долгое времяпровождение с этими чудаками он потихоньку становится параноиком.       Оставшийся вечер парни провели за готовкой новогоднего стола. На удивление Достоевского и Сигмы, Гоголь испёк отличную выпечку, никто даже не отравился ею! Они тепло улыбаются, когда Николай, после серьёзной работы, которая потребовала высовывания кончика языка к мире сему, показывает им румяных пряничных человечков, когда сам весь измазан в глазури.       Сигма изрядно смеётся над видом Фёдора, ударившего Николая по голове скалкой за покушение на праздничный стол. Гоголь, явно из мести, позже подсовывает сгоревший бисквит Сигме.       Ночью, уже приблизительно к двенадцати, троица, усевшись за столом, слушают новогоднее обращение Путина. В направленном на президента в экране взгляд Фёдора хранит в своих глубинах нотку восхищения, пока он подпирает рукой щёку, тёпло улыбаясь и поспевая перевести обращение для Сигмы.       А когда пробивают куранты, Гоголь, с радостным криком «раз, два, три, ёлочка гори!», в буквальном смысле поджигает ёлку. Сигма сразу бросается к огнетушителю у стола и предотвращает дальнейший пожар в доме, слушая жалобы клоуна. Теперь понятно, почему Достоевский так настаивал взять с собой огнетушитель — Гоголь.       Сладкая месть — в понятии Гоголя является муками своей жертвы, но смотреть, как Сигма потихоньку пьянеет от незаметно добавленной в его детское шампанское водки, делает из мишуры себе шарф и кружит Фёдора в танце, хоть клоуна это и возмущало, ему тоже понравилось.

***

      Тупая головная боль заставляет Сигму подняться с… пола под ёлкой? В горле ощущение такое, будто кошки скребутся. Пересохло, короче. Он, шатаясь на каждом шагу и пытаясь проглядеть что-либо сквозь пелену тумана перед глазами, едва ли не заваливается на кухню и пьёт таблетки от головной боли. Спустя несколько минут проглядеть удаётся календарь, стоящий на 31 декабре. Странно, Сигма точно помнит, как Фёдор вчера поменял календарь на новый и передвинул красный квадрат на 1 января.       Остальной день прошёл так же, как и… вчера? Готовка, смех, обращение президента, куранты, поджигание Гоголем ёлки и помутнение разума и так по кругу несколько дней подряд. Троица всеми силами пыталась предотвратить повторение Нового Года, но увы, это было не в их силах.

***

      — …оказывается, они тогда активировали древнее заклинание на бесконечный Новый Год, прочитав тот странный «набор английских букв». Ну, как вам история, Ацуши, Кёка?!       Ацуши, наполовину сидящий вместе с Кёкой в тепле котацу и очищая той мандарины, неловко улыбается и чешет белый затылок.       — А, — запинается Накаждима, — она очень интересная! — альбинос вновь сосредотачивается на очистке мандарина и, передав его Кёке, ответившей ему лёгким кивком, направляет свои жёлтые с оттенком фиолетового глаза на рассказчика. — Дазай-сан, скажите, а ведь история выдумана?       Дазай, стоящий у окна, на мгновение тупится, но после, не отрывая взгляд своих карих глаз от взрывающихся и рассеивающихся в небе цветных огоньков, бормочет тихим и загадочным тоном:       — Кто знает, Ацуши-кун, кто знает… — шатен подпирает рукой румяную щёку, на его губах играет странная ухмылка. — Ох, какая замечательная идея пришла мне в голову: спрыгнуть с крыши Лендмарк Тауэр! — наполняется энтузиазмом Дазай.       — Дазай, только не в Новый Год! — доносится крик Куникиды из кухни.