Пока горят свечи

Из сна меня вырывает сдавленный звук, царапающий горло. Ладонь находит шею, и даже не стараясь нащупываю бьющиеся под кожей, лавирующие по венам кровяные потоки. Слух не подводит, но учащённое сердцебиение словно отскакивает от голых стен комнаты. К глухому звуку присоединяется щёлкающий — в нынешнем состоянии мне тяжело его распознать и идентифицировать, особенно сквозь собственное шумное дыхание, однако он кажется очень знакомым. Оглядываюсь, морщась от резкой боли в висках, и в темноте окружающих стен замечаю крохотное пламя. Оно гаснет. Появляется вновь. Зажигалка. Ну конечно. — Я рад, что твои когнитивные способности в порядке. До меня только сейчас дошло, что я произнесла своё умозаключение вслух. Голос Дмитрия всколыхнул воспоминания — не приятные сердцу, греющие замёрзшие после сна внутренности, — а те, что разрушают в эту самую минуту каждую хрупкую связь, с трудом выстроенную прежде. Однако сейчас я ощущаю циркулирующую вместе с кровью решительность, которую подавляла раньше. — Притормози-ка, Генерал. Не позволяя вспыхнувшей искре раздражения перерасти в пылающий костёр, опираюсь ладонью на матрас, нащупывая мерзкую солёную влажность, пропитавшую обстановку насквозь; отталкиваюсь и сажусь, спуская ноги на пол. Теперь, когда взгляд сфокусирован и более резок, позволяю себе вглядеться во тьму внимательней. Через крохотный иллюминатор в каюту попадает совсем немного света — он недостаточный, как и воздух в изолированном пространстве. Дмитрий сидит на стуле, грузно оперевшись на спинку. Ноги вытянуты вперёд, — Где Анна? — уточняю. — В безопасности. Как будто я сомневалась. Он не даёт больше информации, но я сама вспоминаю, что Анна планировала потренироваться с Грегом перед сном. В последнее время она часто так делает — усталость после нагрузки сбивает с ног и вынуждает проспать до самого утра без внезапных пробуждений посреди ночи, которыми мы обе страдаем. Молчание заполняет пустующие углы каюты, разливаясь по холодному полу, поднимаясь по стенам и соединяясь под потолком. Это знакомо между мной и Дмитрием, привычно — спокойствие неосязаемо приостанавливает вибрацию дрожащих рук и сердца, стремящегося вырваться из грудной клетки. Хочется завернуться в него, укрыться тяжёлым пологом, способным привести в состояние умиротворения любого, кто по какой-то причине был его лишён. — Что тебе снилось? — Ты для этого сидишь здесь? Наверное, стоит придержать эту информацию, не раскидываться ей, но и без того много скрыто. Проходят дни, недели, случается многое, и всё это отодвигается на задворки сознания — к тем мыслям, что когда-то были важными, однако теперь вовсе потеряли свою значимость. В «Адаме» нас разделяло ещё большее количество людей и первоочерёдных дел, чем это было в Роткове. Кроме первой ночи, которую мы провели вместе, возможностей остаться наедине не существовало — в зародыше они разбивались о реальные проблемы. Украденная книга, естественно, стала самой крупной из них. Желание Дмитрия после этого ужесточить времяпровождение отряда и взвалить на себя контроль за нами — резонно. Это похоже на него, его сущность гипер ответственного военного сливается с тем мужчиной, каким он бывает, когда на его широкие плечи не давит всё бремя разрушающегося мира. Я видела его так редко, что почти успела забыть. И он, наверное, тоже. Теряющаяся в смерче собственных мыслей, я почти пропускаю приподнятую в удивлении от моего ответа бровь — единственное отражение эмоций, которое он себе позволяет. — Ты держалась за горло, когда проснулась. — Хочешь деталей? — Хмыкаю, подкладывая ладони под бёдра, держась за каркас кровати. Я жду хотя бы некоторых сомнений — десяток секунд, минуту, — но их не следует. Покрытой щетиной подбородок стремится к груди, когда Дмитрий кивает. Он подбирается — странный симбиоз жёсткости и расслабленности уступает место сосредоточенной заинтересованности, — расставляет ноги, устойчиво упирая ботинки в пол, наклоняется и соединяет локти с коленями. Выправка и осанка при этом не страдают нисколько. Ладонь с зажигалкой свисает в опущенной к полу ладони, подушечка большого пальца периодически цепляется за колесо, прокручивая его вхолостую. Теперь этот звук слишком настырный, раздражающий, цепляющий туго натянутые нервы. — Ты — мне, я — тебе, — произношу, прищуривая глаза. Он вновь поднимает взгляд на меня. Огонь зажигалки ненадолго появляется, бросая отблеск в голубые радужки, — даже имея ярчайшую искру на поверхности, они скорее отдают холодом, жалящим щёки морозом. А мне всегда нравилась зима. — Хм. — Я пытаюсь выведать информацию, не вини меня в этом. — Пожимаю плечами в надежде показать большую лёгкость, чем владею. — У меня для тебя один секрет — мой сон. У тебя же их куда больше… Но я соглашусь на всего лишь один в обмен. На любую тему. Это настолько жёсткий блеф, что мой живот сводит от волнения. Дмитрий вполне может оценить риски и сделать вывод, что обмен не равноценен. И я бы его поняла — естественно, транслируемая моим перегруженным подсознанием картинка ничего не стоит, зато человеческие взаимоотношения стоят всего. Дмитрий захлопывает крышку зажигалки, поднимается со стула и убирает её в карман брюк. Я в это время стараюсь не показать расстройства, даже если и пыталась быть к нему готовой, и почти произношу «Спокойной ночи», но он замирает. Его брови хмурятся, сильнее выделяя морщину беспокойства над переносицей, что стала почти неразравнивающейся. Он словно о чём-то сосредоточенно думает — такое выражение лица вижу далеко не впервые с момента нашего знакомства. Дмитрий громко и резко выдыхает, словно смирившись с принятым решением, и кивает самому себе. Потом смотрит на меня, тихо произносит: «Двигайся». Я, честно сказать, не знаю, куда тут двигаться — койка слишком узкая, — но закидываю ноги на матрас и ползу на ягодицах к стороне с подушкой, догадываясь, что Дмитрий займёт противоположную. Однако он, сгибаясь, садится почти на середину, опирается затылком на стену, после чего тянется и дотрагивается сначала до одной моей лодыжки, а после и второй, притягивая их к своим бёдрам и укладывая поверх. Пока я молча наблюдаю, он цокает, обхватывая стопы ладонью. Шершавые кончики пальцев поддевают резинки тёплых носков, и Дмитрий снимает их, укладывая на матрас рядом с собой. — Так быстрее согреются, — объясняет вполголоса. — У тебя одержимость касаемо температуры моих конечностей. — На данный момент это всё, что я могу. Или что можешь… себе позволить? Мой взгляд, уверена, обязан прожечь его скулу и покрытую щетиной линию челюсти, однако реакции, естественно, не следует. Его ладони — странно тёплые — прижимаются к моим ногам, стискивают между собой. Мне действительно почти сразу становится теплее. Не то чтобы я страдала от противоположных ощущений — к некоторым вещам привыкаешь с течением времени. Когда-нибудь придётся ему сказать, что это всего лишь последствия нарушенного кровообращения, и я живу с этим сколько себя помню. Но до тех пор… Молчание не затягивается. — Задавай свой вопрос. Позволяю себе маленькую радость — легко улыбаюсь. Размышляю. Вопросов действительно много, но нужно грамотно подойти к выбору того, ответ на который Дмитрий согласится дать. Нарушать его границы и узнавать совсем личное, прикрываясь нашими правилами, я не очень хочу. Это не кажется честным, несмотря на мою поспешную оговорку по поводу тематики. А потом понимаю, что в независимости от моего выбора, я никак не смогу заставить Дмитрия говорить то, чего он не хочет. — Давно ты знаком с Яном? Его руки продолжают согревать мои ноги — они не сжимаются, не напрягаются. — Дольше, чем три года. Ответ короток и не говорит ровно ни о чём. Пытаюсь выпутаться: — Это была известная информация, Дмитрий. Иначе Донован была бы с ним знакома, а не видела впервые. — Значит, формулируй вопросы точнее, Лэйн. — Он смотрит на меня, приподнимая уголок губ. — На этот я тебе ответил. Большего не скажу. Раздражение снова вспыхивает. На себя саму за неосмотрительность. На него за то, что требует полного понимания происходящего через три минуты после подъёма поздним вечером. Но я ничего из этого не говорю и не показываю — нужно уметь выбирать свои битвы. И я выбираю: — Значит ли это, что можно задать ещё один? Он ведёт плечом, но не даёт однозначный ответ. — Сейчас моя очередь, — хрипло произносит. — Что тебе снилось? — Ты. Голова поворачивается в мою сторону. Он щурит глаза, рот напрягается, желваки двигаются. И внезапно я ощущаю щекочущие движение его пальцев на своде стопы, от которых едва не вскрикиваю. Размахивая руками, я пытаюсь добраться до Дмитрия, ущипнуть за кожу или отвлечь, чтобы он немедленно прекратил эту пытку. — Терпеть не могу щекотку! — Дмитрий легко посмеивается, пока я добавляю: — А ты совсем не умеешь проигрывать. — Мозг быстро находит аналогии, связывает настоящее с прошлым, и мой язык работает на опережение: — Что сказала Донован о потерянной книге? Я выпаливаю это раньше, чем успеваю хорошенько подумать, и тут же жалею об этом. Генерал — именно он — тотчас показывается на поверхности, затмевая собой обычного человека. Его плечи словно одеревенели, спина, хоть и не выпрямилась, а всё же затвердела. Мне же хочется выкорчевать из этой каменной породы мужчину, которого только начинаю узнавать. Слишком долго он там прячется. Только начинает выглядывать, как в то же мгновение скрывается за нерушимыми стенами обстоятельств, что опускаются каждый час нового дня всё ниже и ниже. Градус бушующих секунду назад лёгкости и веселья немедленно снижается, гасится пресной, безвкусной реальностью. — Выбери другой вопрос. Я игнорирую эту жёсткую просьбу — приказ, — хоть и понимаю, что не имею на это права. Нет уж. — Это не то качество, которым стоит гордиться… — начинаю тихо, боясь спугнуть уже насторожившегося дикого зверя. — Но… Мне хочется сказать многое. Что это делает его тем, кто занимает свою должность заслуженно. Что существуют те, кто из-за неумения проигрывать поддаются худшему — обидам и опусканию рук, но ведь он-то совсем не такой. Что некоторые поблагодарили бы его за нежелание сдаваться, если бы находились в своём уме. Но… — Мы не будем обсуждать это сейчас, Лэйн. …но он не услышит. Отгородится, заблокирует всё ненужное, откинет куда подальше. Только куда? — Значит, обсудим позже? — Никогда. Его слово окончательное. Стойкой горечью оседает на кончике языка, пробирается к корню и давит — давит, вызывая тошноту. Не этого я ожидала. Я вообще старалась ничего не ждать — мир вокруг слишком изменчив, и любая неосторожная, хрупкая мечта рискует оказаться хрустальными осколками на умирающей земле. Но мечты появляются вопреки — бесконтрольно, тихо крепнут за рёбрами, подпитываются крохотными мгновениями, что мы делили время от времени. Они расширяются от теплоты огня камина, напитываются дождём Оксфорда, вбирают ароматы мороза и согревающей пряной ванили. Становятся больше, обширнее, грандиознее. И вот я — скептично настроенная, не помнящая отрывков собственной жизни, подозревающая каждого встречного во лжи, сомневающаяся даже в самой себе — строю планы о непродолжительных разговорах с Дмитрием, включающих обсуждение того, что не даёт ему спокойно спать по ночам. Возможно оттого, что в жизни «после» он — константа. Неизменность, которой я не могу лишиться. Иначе всё рухнет. — Зачем ты здесь? Сейчас горячие ладони сжимают мои лодыжки — резко, совсем хаотичной по силе становится хватка на них. То нарастает, то почти исчезает. — Я не знаю. От тихого, хрипящего из-за молчания — умалчивания — голоса и таких несвойственно громких слов его присутствие почему-то становится значимее. Оно набирает объём, чувствуется тяжёлым и… находящимся слишком близко. Я ощущаю лёгкий запах табака, раскрывающегося от контакта почти кожа к коже и даже хочу спросить, во сколько лет он выкурил первую сигарету. Но по какой-то причине этого не делаю. Наверное, пытаюсь оставить себе каплю надежды на то, что время для этого ещё найдётся. И не верю самой себе. Мы молчим какое-то время. Я с трудом перебарываю желание его обнять — преодолеть каждую преграду: и физическую, и эмоциональную, — прижаться как можно ближе, чтобы Дмитрий знал. Знал, что не один. Ему не обязательно быть таковым — замурованным в безопасное, но скучное одиночество. — Моя очередь, — объявляет он. По-прежнему забирая тепло его рук, насильно расслабляюсь, понимая, что скоро это ночное «свидание» закончится. Хорошее всегда заканчивается. — Что происходило в твоём сне? Я чувствую, как слабо улыбаюсь. От предсказуемости вопроса и точности формулировки, от того, что мне придётся всё ему рассказать — не потому, что не смогла бы соврать, даже если бы захотела, а потому, что хочу, чтобы он знал. — Ты и сдаваться не умеешь. Прямую линию его губ нарушает излом — настойчивый, но почти невесомый. Если бы я не смотрела внимательно, то даже и не заметила бы. Если бы в памяти не отпечаталась каждая увиденная ранее эмоция, я бы не смогла её распознать. Не знаю точно, что меня побуждает на действие конкретно: эта его лёгкая улыбка, уютная и скрывающая нерешительность темнота ночи или надоевшая отрешённость, которую Дмитрий сохранял на протяжении последних двух недель. — Точно хочешь знать? Переспрашиваю, тяну время и даже не обращаю внимания на отсутствие ответа, пока избавляю ноги из его хватки и сажусь совсем рядом, останавливая бурлящее желание оказаться сверху его бёдер — для удобства, конечно же. Убираю растрепавшиеся волосы за уши, пока Дмитрий, чуть отталкиваясь, подтягивается ближе к стене. Его макушка почти упирается в верхнюю койку, и он замирает, наверняка разглядев моё лицо. Я чувствую, насколько оно покрасневшее. Вся кровь циркулирует близко к коже, выдавая волнение. Но к чёрту. Мы никогда не можем быть уверены, что завтра останется прежним. Тянусь к его лицу и легко касаюсь ладонью щеки. Щетина приятно покалывает, жёстко прокатывается по коже. Дыхание у нас обоих лёгкое, совсем неглубокое, заставляющее грудные клетки слишком часто рваться навстречу друг другу. Тук-тук. Горечь табака прочно закрепляется в памяти как что-то отныне неотъемлемое от Дмитрия. Не понимаю, что нахожусь достаточно близко, пока не различаю неровности краёв голубых радужек. И они не кажутся холодными, нисколько. Инстинктивно облизываю губы, когда замечаю, что расширенные зрачки скользят по нижней части моего лица. Пульс грохочет в висках, и предвкушение того, что точно случится, похоже на волнение, что приносило в детстве рождественское утро. Вот только этот подарок куда лучше тех, что доставались мне прежде. Я уже в этом уверена. Закрыв глаза, готовая сделать последнее движение навстречу, застываю, чувствуя прикосновение шероховатых губ к своим. Оно слабое, едва ощущается — ищущее, странно робкое, пробное. Одна ладонь с уверенностью ложится на мою талию, будто удерживая на расстоянии, пальцами второй руки Дмитрий обездвиживает мой подбородок. Я не вижу его лица и пока не хочу — вся смелость принять любую реакцию испарилась в сжатом воздухе, — но чувствую дыхание кожей. На ощупь, прокладывая свободной ладонью путь по напряжённому предплечью, бицепсу, дотягиваюсь края волос на задней стороне шеи. Они чуть влажные от окружающего нас моря, уплотнённые солью в воздухе. Ногтями веду выше, прикладывая небольшое усилие, чтобы вновь приблизить его рот к своему. Отсутствие сопротивления — победа. Обхватываю нижнюю губу, легко посасывая, переключаюсь на верхнюю и заставляю себя не расстраиваться ответной неподвижности. Вкус терпкого фильтра смазываю кончиком языка, проводя по всё ещё сомкнутой линии. Когда чувствую, как лежащая на талии ладонь перемещается на спину, почти готова вскинуть руку в победном жесте. Он прижимает меня к себе — я упираюсь грудью в твёрдый торс, зарываюсь пальцами глубже, держу — крепче. Его губы размыкаются, и хнычущий стон радости покидает мой рот. Он близко и далеко. Оставляет поцелуи в уголках, прежде чем мягко сминает поочерёдно то верхнюю, то нижнюю губу. Кто решает углубить поцелуй, не знаю. Мы оба. Скопившееся напряжение с болью и страхом потери, негодование и неудачи одна за другой. Всё прошедшее резонирует в этом взаимодействии. Яростном, твёрдом, уверенном. Языки нежно сталкиваются, дышать становится всё сложнее, он дразнит меня медленными ласками, наклоняет голову как удобно, слегка потягивая волосы на затылке, где обосновалась его ладонь. Приподнимаюсь, наконец желая открыть глаза и прошептать, что именно это мне снилось, перекинуть ногу и сесть удобно, прильнуть ещё теснее, почувствовать всё, что он будет готов предложить. Объяснить, что во сне я буквально лишаюсь возможности дышать, прямо как тогда, под водой. Но задыхаться в играх моего сознания я выбираю самостоятельно, потому что и там не могу оторваться от его губ. Мне нужно это сказать. Сделать так, чтобы он это увидел. Становится не до этого, когда Дмитрий резко сдвигает меня в сторону. Промаргиваясь, надеясь увидеть что-то, кроме пылающих звёзд под веками, кожей щёк чувствую сотрясение воздуха от телодвижений. Не моих. Губы пульсируют и жгутся, скучая и требуя ещё и ещё. Хлипкая койка подо мной подскакивает, пока я лишаюсь окружающего меня секундой ранее тепла. Он близко и далеко. Теряется в сомнениях? Я не понимаю этого, но знаю: Дмитрий вряд ли объяснит. Это то, что мне в нём нравится, но порой так ужасно раздражает, — он отдаёт предпочтения действиям, а не словам. Дмитрий оставляет меня с придуманным мной же символизмом, объясняющим его поступки. Но я так часто их не понимаю. Мне бы один скупой кивок, подтверждающий, правильное ли направление выбрано. Я не понимаю, что моё «всё хорошее» закончилось, пока дверь каюты не ударяется о проём с оглушительным треском, оставляя стены пустыми. Они пустые. Опустошённые, хоть я всё ещё здесь.