Пока горят свечи

Проносящийся по каюте морозный солёный воздух бьёт разгорячённую кожу щёк, мгновенно остужает пыл, будто назидательно шепчет на ухо и без того известные слова: «Ты поторопилась, идиотка». Хаотично стукающиеся о стенки черепной коробки мысли наконец складываются в заметные очертания выводов. Это те самые мысли, что я так старательно пыталась откинуть подальше, проигнорировать их логику. Странно, но мне сейчас даже не обидно. Сколько бы я ни хотела найти каплю сил на злость — не могу. Это ли не смирение? Обжигающее, противное, умное и взрослое осознание. Оно подобно сидящему на плече ангелу, наигранно ласково улыбающемуся, чувствующему победу над моим мечтательным разумом. Как бы не так. В нём до сих пор теплятся надежды. Однако я всё же принимаю важнейшее решение в этой плоскости своего существования. Я остановлюсь. Ненадолго или, быть может, насовсем? Перестану дразнить и играть, перестану пытаться искать спрятанную информацию, перестану пытаться разглядеть в коротких рассказах Анны упоминания о брате. Иначе ничем хорошим это не закончится. Каждый внезапный уход, исчезновение Дмитрия из комнаты, каюты — любого пространства, которое мы заполняли вместе с ним, — потихоньку делают из меня сумасшедшую. В половину времени и так сложно понять, всё ли, возникающее перед глазами, реально. Мне не нужен ещё один повод сомневаться в своей адекватности. А ему не нужен ещё один повод для отвлечения. Именно тогда, когда новый эквивалент жизненного кредо находит свой уголок в моём нуждающемся мозге, дверь в каюту вновь открывается. Весь мой настрой исчезает из-за сквозняка, выдувается порывом ветра в небольшую щель иллюминатора. Я убеждаю себя в этом. Как и в том, что ворвавшимся без стука может быть только Дмитрий. Словно никого больше не существует на много миль вокруг. Вскакивая с кровати, едва не заваливаюсь вбок, поскальзываясь на полу. В последний момент хватаюсь за каркас верхней койки кровати и удерживаюсь в вертикальном положении. Холод снова неприятно проносится по коже, особенно сильно остужая лицо. До меня не сразу доходит, что это из-за слёз, незаметно проявившихся и теперь капающих с линии нижней челюсти вниз. Это отвратительно и жалко. Беспричинно. Чересчур. Я не помню, когда в последний раз позволяла эмоциям пробраться так близко к поверхности. И не хочу думать о том, при каких обстоятельствах они всё же вышли из-под контроля. Не нужно было так торопиться. Ведь могла и дальше себе мечтать молча. Мой взгляд опускается вниз. Я оборачиваюсь спиной ко входу, тянусь к висящему на стене у изголовья койки пальто — оно всё ещё тяжёлое и слегка влажное. Нащупываю непослушными пальцами смятую пачку сигарет в кармане, стираю свободной ладонью влагу со щёк. Готовясь ко встрече с ним лицом к лицу, теперь уже приподнимаю подбородок — глупый жест, такой лживый, но всё же предоставляющий каплю необходимой сдержанности, он наполняет иллюзией контроля над ситуацией. Это не помогает. Разворачиваясь, я едва не задеваю тело, находящееся так непозволительно близко. Теперь не позволительно. Я упираю ладонь в твёрдую грудь, почти раздавливая хлипкую пачку, стараясь отодвинуть Дмитрия от себя. — Возможно, ты… Приходил за ними. У меня не получается, естественно. Даже с учётом возобновившихся тренировок мне ни на йоту не приблизиться к Генералу по части физической подготовки. Но я и не планировала — однако теперь это желание может стать новой идеей фикс. Нужно ведь на чём-то сосредоточиться. Хоть где-то победить. Он снова молчит — громко дышит, но всё же не говорит ни слова. Мне не нравится быть зажатой в углу, становится трудно получать необходимый сейчас кислород. Пачку сигарет я откидываю на небольшой стол за собой — он похож на те, что обычно расположены в вагонах поездов, — и стараюсь протиснуться рядом с кроватью, извиваясь и задерживая ценный воздух, словно одна микродоза его аромата может стать спусковым крючком. — Анна сегодня останется в моей каюте. Моя голова вздёргивается сама по себе, а тело замирает, ставя на короткую паузу бесполезную борьбу. — Что ты сказал? — Это не громче, чем беззвучный, хриплый шёпот. Я едва чувствую его пальцы на своём лице — всё ещё далекая от нежной кожа скользит по высыхающим дорожкам слёз. Рукой откидываю его предплечье и снова толкаю в грудь, прежде чем Дмитрий обнимает меня, обездвиживая почти полностью. Он приподнимает мои бёдра, усаживает на стол, противно скрипящий под нашим общим весом. — Посмотри на меня. Меня больше интересует шрам на верхней губе, остро очерченная ключица, круглый ворот кофты. — Лэйн, хватит пытаться меня отталкивать. Запястья сжаты и пришпилены намертво к бёдрам. — Я не отталкиваю. — Враньё. — Мне не нравится быть лишённой возможности двигаться, Генерал. Это не ложь, но и не совсем правда. Мне не нравится чувствовать угрозу и бессилие одновременно. Даже если я знаю, что Дмитрий буквально синоним слову «безопасность», это ещё ни о чём не говорит. Причинить мне вред физически? Сейчас уже вряд ли. Точно нет. Но вот орган за рёбрами сопротивляется и продолжает отстукивать сигнал спасения прерывистыми точками и тире. — Меня не было всего несколько минут. Его голос твёрд, но интонация… Интонация заставляет меня полностью расслабиться и поднять глаза вверх. Снова сведённые к переносице брови отражают глубоко укоренившееся в нём беспокойство. Его ладони на моих щеках, мои — на его запястьях. В радужках голубых глаз ярко бликует луна; настолько сильно, что этот свет почти ослепляет. Так я оправдываю появление новых слёз, которым запрещаю показываться, прикрывая веки. Стоит его губам прикоснуться к моему лбу, я перестаю думать о чём-либо. — Ты такая бойкая, Лэйн. — Он поочерёдно касается уголков моей несуществующей улыбки. — Вот только воюешь не в ту сторону. — Я не воюю. — Протест слабый. Я слабая. — О-о, ещё как. Готова ногтями расцарапать обидчика до крови. Он смеётся надо мной? — Смеёшься надо мной, Генерал? Дмитрий приподнимает моё лицо, и я распахиваю веки. — И снова отгораживаешься. — Его зрачки пробегают по высохшим щекам, а потом он прислоняется к ним губами. Мне даже сложно пытаться думать о значении этих жестов. — Ты знаешь, что почти никогда не называешь меня по имени? — Это… — …так, Лэйн. С ним бесполезно спорить. Я могу спорить только с самой собой. Приводить аргументы «за» и «против». А потом появляется он и рушит всю линию защиты, вырывает с корнем. Каждый раз. — Сейчас не время и не место… — …это никогда не бывает вовремя, Дмитрий. Мы смотрим друг на друга. Друг в друга. В нём отражается решительность, которой не было пятнадцать минут назад. Он словно тоже не тратил время зря — наверняка всё обдумал и для себя определил риски и их цену. — Ты не можешь винить меня за отрешённость. Только не ты. — Я не виню, Лэйн. Он всё ещё удерживает мою голову так, чтобы я не могла опустить взгляд. Резкий вдох, и он прижимает меня к себе, утыкаясь щекой в макушку. Мои руки теперь опущены, и я не могу найти силы поднять их. Схлестнувшиеся усталость и недосказанность давят на плечи, ведут свою битву, в которой я стараюсь лишь избежать попадания под перекрёстный огонь. — У нас всё получится. — В голосе сквозит обещание. — Однажды. Ещё будет время, чтобы поговорить обо всём на свете, начиная с обсуждения рождественских семейных традиций, которые мы оба не соблюдаем теперь, и заканчивая рассказами о твоём диком времени в колледже. — У меня не было дикого времени, Дмитрий. — Легко фыркаю. — Я училась в Чапел-Хилле. Это исследовательский кампус, самый скучный. — Ты меня поняла. Пожимаю плечами и позволяю себе прижаться теснее к его тёплому телу, вдохнуть концентрированный аромат табака и тёплый, сладкий запах с древесными нотами — он обволакивающий, успокаивающий настолько, насколько возможно. Всё это похоже на сон. Чересчур хорошо, чересчур, казалось бы, просто. — Это слишком сложно. Другого времени может не быть, ты и сам это знаешь. Найденные зацепки могут никуда не привести. Мы вернёмся в Оксфорд с пустыми руками и хорошо если в полном составе. Возможно, снова кого-нибудь потеряем. Возможно даже я снова влезу в какое-то дерьмо и никто не успеет оказаться рядом, чтобы помочь. Или ты снова будешь делать то, что должен, а я молча наблюдать за последствиями. Как в прошлый раз. — И тогда мы будем решать проблемы по мере их наступления. Наверное, я могу прямо сейчас высказаться. Рассказать о своих страхах и сомнениях. Поставить не окончательную, но всё же точку. — Иногда я чувствую себя эгоисткой. — Даже не уверена, слышит ли он меня, потому что все слова произношу в его грудь. — И мне бывает страшно. Так, что все мышцы в теле сводит. — Это означает, что ты всё ещё живой человек. Возможно, именно с этой частью ещё придётся разобраться. — Эгоизм присущ всем нам. Даже те, кто сделал целью своей жизни помощь другим, его не лишён. — Мне хочется посмотреть в его глаза, попросить рассказать больше. Я чувствую, что там есть больше. Но не рискую сбивать мысль. — А страх напоминает о том, ради чего мы продолжаем бороться. Плевать. Главное, что сейчас я его не ощущаю. Даже трусливое сердце, кажется, ослабило свой ритм. Оно не выстукивает азбукой Морзе мольбу о спасении, а размеренно перекачивает кровь. Словно и не было этого сбивающего с ног приступа тревоги. Мы не расцепляемся долго — кажется, это продолжается часами, что, конечно же, неправда, но мне отчаянно хочется продолжать верить этой мысли. Увеличить проведённое наедине время максимально. Этот комфорт так недолговечен, почти неуловим, что хочется застыть в этом мгновении на несколько суток, месяцев, лет. Потому что оно не повторится. — Пора спать, — произносит Дмитрий. Он будто случайно, неосторожно звонко целует меня в волосы, а после собирается отстраниться. И я позволяю, заранее сожалея об этом, но понимая, что нам обоим действительно необходимо отдохнуть перед завтрашним прибытием на сушу. А я только привыкла к этой ужасной качке. — Что ты сказал Анне? Дмитрий только весело хмыкает, будто и не собирается отвечать. Но всё же продолжает: — Моя сестра невероятно догадлива, Лэйн, но здесь не нужно отличаться высокой проницательностью. — Он приподнимает меня и опускает на пол, прежде чем обернуться к стоящему у левой стены каюты стулу. — Это будет проблемой? — Нет. — Я неподвижно наблюдаю за тем, как оголяются мышцы на спине, когда задирается футболка, надетая под стягиваемый с него свитер; замечаю впервые заткнутый за пояс пистолет. — Мы не болтливы. — Это не продлится долго с её стороны, — предупреждает он, поворачиваясь лицом ко мне. — Аня любопытная, даже если пытается этого не показывать. Я стараюсь с точностью запомнить эту интонацию — прежде я не слышала, чтобы он говорил об Анне так. Голос Дмитрия мягкий, будто припудрен приятными воспоминаниями, а губы растягивает редкая нежная улыбка. Это одна из тех его граней, которую мне не терпится разглядеть более детально. Дмитрий подходит к двери и запирает её изнутри, дёрнув за ручку для контроля. Достаёт пистолет из-за пояса, дёрнув магазин и проверив наличие пуль, укладывает его на тот стол, где недавно сидела я. Этому не удивляюсь — из нас двоих оружие было у Анны, как у более обученной. Но в каждой каюте, выделенной отряду, должен был быть как минимум один пистолет. Мера безопасности. Я действительно успеваю задуматься над тем, как неудобно нам будет размещаться вдвоём на такой узкой кровати, — но стоит нам улечься, стоит моему телу вновь приятно нагреться от близости Дмитрия, мгновенно проваливаюсь в сон. И действительно стараюсь не думать о том, что упускаю.

***

Сценарий зацикливается, и ночью из сна меня вырывает сдавленный звук, царапающий рот изнутри. Почти хочется согнуться и притянуть колени к груди, нащупать ладонью горло, но тяжёлая рука вдавливает меня в матрас. В темноте не разглядеть ничего лишнего — я чувствую лёгкий аромат сигарет, смешавшийся с мускусом, и мгновенно успокаиваюсь, вспоминая произошедшее накануне. — Снова сон? — Хриплый голос Дмитрия протыкает невнятную пелену; когда я часто киваю, прижимаясь ближе к его груди, он уточняет: — Расскажешь на этот раз? Мне даже не нужно вспоминать детали. Тупая пульсация сосредотачивается внизу живота, чётко дублируя ощущаемое мной в подсознании. Я ёрзаю, стараясь улечься поудобнее, чтобы снова уснуть, — мешает только дискомфортное чувство. Возбуждение. Дискомфортное только тогда, когда его не снять. Внезапно всего становится чересчур. Кофта на теле ощущается влажной от жары, и я, не справляясь с таким количеством раздражающих стимулов, изворачиваюсь так, чтобы стянуть её и затолкать в угол кровати. Приятная прохлада каюты сейчас действительно спасает, скользя по коже лёгкими порывами. Чувствую, что предплечья покрываются мурашками, но их сгоняет тёплая ладонь, проходящаяся несколько раз от локтя к запястью и назад. — Мне не холодно, не надо. — Стараюсь улечься на правый бок так, чтобы Дмитрию не пришлось менять положение. Подкладываю ладонь под щёку и, прищурившись, стараюсь разглядеть его лицо. — Ты не выглядишь так, будто только проснулся. Смахиваю с его лба упавшие пряди, отвожу их дальше — в область над ухом, — проводя ногтями по коже головы, отчего он едва слышно протягивает: «М-м-м», и опускает веки. Самой мне лежать спокойно кажется невозможным. Я почти начинаю задумываться о том, как и куда можно сбежать прямо сейчас, чтобы избавиться от клокочущего напряжения в теле. Мне никогда больше не захочется воспринимать душевые с запасом горячей воды и свободным графиком посещения как должное. — Я слышу твои мысли, Лэйн. Попытки закрыть глаза и продолжить спать опрокидываются одна за одной. Неподвижно это делать ещё сложнее — хочется переворачиваться с одного бока на другой, менять положение головы. Хочется выйти и проветриться, хоть и знаю, что через секунду буду дрожать от холода. Дмитрий снова недовольно мычит, его пальцы проскальзывают под мою длинную майку, заменяющую спортивный топ, касаются живота, отчего я дёргаюсь. Костяшками он проводит от пупка к изгибу талии, заставляя ёрзать по постели. Он кладёт ладонь на тыльную сторону колена, притягивает к себе, заставляя закинуть ногу на бедро. — Обними меня за шею, — нетерпеливо указывает. Я слушаюсь, вжимаясь в его тело и поднимаясь чуть вверх. Теперь его руки полностью обвивают талию, а дыхание ощущается кожей у самого выреза. Щетина мягко царапается, щекочет, но мне удаётся совладать с боязнью на этот раз и спокойно понаблюдать за происходящим из первого ряда, побыть действующим лицом этой чёртовой импровизации. Вдохи и выдохи становятся поверхностными настолько, что лишь усугубляют ситуацию. Мыслить всё сложнее, и это вообще кажется сейчас гиблым делом. Кривая линия очерчивается языком прямо у кромки топа, запаивается поцелуями — лёгкими, почти невесомыми поначалу, но набирающими тяжесть с каждым следующим движением к ложбинке. Дрейфуя в плотной дымке сна, ожидаю быть не столь чувствительной, однако ошибаюсь — малейшее соприкосновение отзывается электрическим импульсом; ярким, точечным ударом тока. Окружающее нас пространство искрит, пронзается крошечными молниями, разбивающими густую пелену. Ни о каком сне теперь нет мыслей. Пальцами нащупываю и чуть оттягиваю его волосы, стремясь нагло украсть несколько поцелуев, но Дмитрий не поддаётся — он удерживает свою голову у моей груди, зажимает кожу между зубами, заставляя меня промычать что-то невнятное. Укусы лёгкие и безболезненные, но Дмитрий тут же проводит по характерным следам кончиком языка, успокаивая. Его ладони оглаживают мои бёдра и талию с ощутимой силой нажатия, губы скользят к ключицам и шее, вынуждая откинуть голову назад. Медленное томление, которое когда-нибудь явно должно вскипеть. Но всё так чертовски неторопливо, что едва не заставляет сойти с ума. Мы нежно прикасаемся друг к другу, гладим и цепляем старые шрамы внутри и на поверхности. Такая близость что-то делает со мной — когда его глаза так живо и ярко поблёскивают, когда жёсткие руки вновь демонстрируют несвойственную мягкость. Всё словно не по-настоящему, похоже на слишком реалистичную магию, волшебный сон, осознать лживость которого будет действительно больно. Но на данный момент мне наплевать — я возьму всё, что он сможет предложить; ухвачу любую возможность. Изворачиваясь и толкая своё тело, переворачиваюсь, усаживаюсь сверху твёрдых бёдер и опираюсь на широкую грудь ладонями — она опускается и вновь поднимается, сердце изнутри словно желает разорвать плоть и выкатиться точно ко мне в руки. Ещё рано. Хватаюсь за подол майки и быстро стягиваю её через голову — бретельки наматывают на себя кончики волос, и я шиплю от дёргающей боли, добавляя ещё, когда тяну ткань сильнее. Дмитрий перехватывает одежду и кладёт рядом с подушкой, притягивая меня к себе. — Теперь ты, давай, — шепчу и тут же помогаю, скатывая ткань от талии к груди. Наблюдаю за тем, как привлекательно бугрятся мышцы, когда Дмитрий скрещивает руки и избавляется от глупой футболки. Пальцами провожу по широким шрамам, ощущая затянувшуюся гладкость кожи, перебарываю жгущее желание коснуться каждой отметины губами. Они не красивы — ни одна из них, — но смотрятся на этом сильном теле удивительно уместно; рассказывают историю, едва не поют оду герою. И всё же Дмитрий настороженно относится к моему интересу; в глазах плещется подозрение и чуть заметная нервозность. — Сложно показывать уязвимость? — спрашиваю, а сама тут же понимаю: он всё-таки позволяет увидеть себя таким. Момент от этого осознания становится ещё более ценным. — А тебе? — Согнув палец, фалангой он гладит низ живота, продвигаясь к солнечному сплетению; кладёт расслабленные ладони на рёбра, находящиеся теперь всё ближе к груди. Я вздрагиваю всем телом, когда большие пальцы обеих рук синхронно поглаживают сморщенную кожу сосков, а после пальцы смыкаются на твёрдых вершинах и легко тянут всю меня вниз. Ладони теперь упираются по обе стороны от его головы, а мои зрачки не сдвигаются ни на дюйм — наблюдают чётко, как морщины на лице Дмитрия заметно разглаживаются вместе с тем, как губы приоткрываются и язык смелым движением проходится по тёмной ареоле. Это заставляет мои глаза закатиться, спину — выгнуться, а образовавшийся где-то в горле стон вырваться наружу с небольшим облаком пара. Это мягкое посасывание почти сводит с ума — я прижимаюсь торсом к Дмитрию и тут же тянусь назад, провоцируя лёгкое прикусывание, отчего между ног сладко тянет и сводит. Воспоминаний о такого рода близости у меня не осталось, но уверенность в том, что прежде ничего подобного не было, чертовски твёрдая. Я выбираю не помнить ничего, кроме этого. Спектр ощущений ни с чем не сравним — он расширяется, демонстрируя всё больше новых граней чувствительности, существование которых у меня было под большим вопросом. Стимулов слишком много, но отказаться от них совершенно невозможно. Они затягивают, вызывают зависимость, посылают разряды тока по позвоночнику, заставляют руки слабеть и опускать тело всё ниже. — Хв… Хватит, пожалуйста… Новый укус, новое дёрганье и поразительно громкое хныканье, резонирующее в сужающихся стенах каюты. — Ты срываешь эксперимент, Лэйн. — Тембр голоса ласкает, проникая в мозг; тёплые ладони гладят голую кожу спины, опускаются на ягодицы и сжимают их. — Ц-ц, а ещё называешься человеком науки. Я отрываюсь от него, кладу ладонь на щёку, приподнимаю волевой подбородок и припадаю к губам в попытке заставить его замолчать хотя бы на несколько секунд. — Согласия на эксперименты не было, — и, на мой взгляд, шутить об этом пока рановато. Стараюсь проворно выбраться — эта идиотская койка отвратительна для подобного времяпровождения. Вскакиваю с кровати, хватая Дмитрия за руку, тяну его за собой и не чувствую абсолютно никакого сопротивления — он легко поднимается и встаёт следом. Пока я пытаюсь сообразить, он уже действует: подхватывает меня, отрывая ноги от пола, и усаживает на стол. Так куда удобнее. Я расслабляюсь и откидываюсь назад, удерживаясь расставленными на столешнице руками. — Ты невероятная, — шепчет Дмитрий. — С тобой нельзя облажаться, Лэйн. — Я… Ах… — Его рот на моей шее, а эрекция вжимается чётко между ног, надавливая в самом необходимом месте. — Просто действуй. Я доверяю тебе. Он лишь слегка отходит и цепляет резинки леггинсов и белья под моей талией, спуская их вниз, пока те не оказываются лежащими подо мной. Холод начисто отсутствует — он далеко за пределами этого пространства, затерялся над морем вместе со стеснением. Я действительно чувствую себя смелой. И в безопасности. Готовой к потрясению. Готовой ко всему. Одной рукой тянусь к поясу его брюк — умудряюсь расстегнуть пуговицу и молнию; хватаю ткань и тяну на себя, стремясь приблизить Дмитрия ещё теснее к себе. Он не мешает — его руки гладят мои бёдра, сминают кожу, разгоняя кровь; а глаза — потемневшие, словно отобравшие бурную стихийность океанических вод, — устремлены на меня. В меня. Резинка белья спускается моими пальцами, почти не дрожащей ладонью обхватываю напряжённый член, улавливая грудной стон. Подушечкой большого пальца обвожу гладкую головку с выступающей каплей влажности, но едва не лишаюсь концентрации, когда чувствую чётко нацеленное прикосновение к клитору. Задыхаясь, вожу по члену всё менее ритмично, сбиваюсь и чертыхаюсь, когда Дмитрий отводит бёдра назад, усложняя для меня возможность дотянуться, а сам тем временем продолжает терзать болезненно набухшую плоть между моими бёдрами. — Это не честно, — всхлипываю, желая скрестить ноги. Дмитрий удерживает их, скользя большим пальцем ниже, распределяя смазку по коже. Я едва сохраняю способность дышать, когда он скользит внутрь, растягивая и расширяя, вторгаясь куда глубже, чем, казалось, вообще возможно. Он сосредоточен, мягко скользит назад, скрещивает два пальца и вновь нежно ввинчивает. Я чувствую каждое его движение туда и обратно, каждый лёгкий удар подушечек пальцев по передней стенке. Сжимаюсь и непристойно стону, стоит его зубам снова сомкнуться на моём соске. План сдержаться летит к чёрту, когда к двум пальцам присоединяется тот, что массирует клитор довольно жёсткими движениями вверх и вниз. Стимуляция почти вынуждает закричать, но я стараюсь лишь учащённо дышать и удерживать в себе все те слова, что хочется проорать во всё горло. Дмитрий теперь уже целует меня — быстро, яростно, запрокидывая голову назад, вцепляясь пальцами в волосы. Отстраняясь, тихо говорит: — Не смей молчать сейчас, Лэйн. Тон на грани с приказывающим, но глаза смотрят почти умоляюще, просяще, и мне этого достаточно, чтобы распасться без остатка, выкрикивая его имя в воздух. Пульсируя, я подрагиваю в крепких объятиях — обнаруживаю себя почти полностью лежащей на чёртовом столике — склонившегося надо мной Дмитрия. Вопреки такому расслабленному состоянию, ощущаю бурлящую в венах энергию. Твёрдый член всё ещё упирается во внутреннюю часть бедра. Приподнимая голову, замечаю, как Дмитрий с силой сжимает его в кулаке, водя от основания к головке в очень медленном темпе. Я борюсь с желанием немедленно опуститься на колени и облегчить эту боль, но предпочитаю протянуть руку, обхватить эрекцию и приблизить к себе. Удерживая его в ладони, провожу головкой от входа до клитора несколько раз, прежде чем остановить ровно там, где хочу почувствовать Дмитрия полностью. Он легко улыбается, отводит мою руку, выравнивает член со входом и аккуратными толчками продвигается на несколько дюймов внутрь. Я шиплю от лёгкого жжения, и Дмитрий ненадолго останавливается. Всегда сохраняет зрительный контакт со мной, безмолвно следит — я чувствую себя с ним уязвимой. И самой защищённой женщиной среди ныне живущих. Его руки скользят за мою спину, заставляя улечься на них, свои я немедленно оставляю на его бицепсах, плечах, перемещаю за шею. Я тяну его всё ближе, хотя кажется, что ближе уже некуда. Наши тела скользят друг по другу, стол под нами жалобно поскрипывает. Но я не слышу собственных звуков — они попросту игнорируются, стараюсь сосредоточиться на Дмитрии. На шлепках влажной кожи друг о друга, как его бёдра с каждым толчком врезаются всё яростнее. Тотальная перегрузка — я чувствую себя столь заполненной, так медленно растягивающейся для него. — Это слишком. — Снова его шёпот; то, как Дмитрий напрягается всем телом и зажмуривает глаза, стремясь продемонстрировать всю имеющуюся выдержку. — Ты слишком… В тебе так тесно. Эти слова лишь заставляют сжаться на нём ещё сильнее, содрогнуться и дёрнуться, провести ногтями по коже головы и застонать вместе с ним от ощущений. Он вырывается из моих объятий, оставляя прибитой спиной к столу, а сам выпрямляется во весь рост, приподнимая мои бёдра так, как удобно ему. Между костяшек сжимает сначала один сосок, потом второй; тянет пальцы ниже, задерживаясь на мягкой коже живота. Движения его бёдер становятся затяжными, твёрдыми, теряют плавность. Я тяну руку вниз, хочу мягко дотронуться, помочь себе, но Дмитрий исключает самоуправство — его палец оказывается на жаждущем прикосновений клиторе, принимая идеальный темп и степень нажатия. Мою левую лодыжку он размещает на своём плече, увеличивая глубину на максимум, отчего я почти готова взвыть, и продолжает двигаться. Нам требуется едва ли пару минут, чтобы кончить. Почти одновременно, с разницей в считанные секунды. Происходящее дальше — смутное видение: расплывчатые ощущения его губ почти на каждом доступном дюйме тела; треск зажжённых свечей; неразборчивые нежные слова, сказанные на ухо; филигранное умение перенести меня, неспособную двигать руками и ногами, в койку, при этом не разбудив. Я погружаюсь в глубокий сон до самого утра. Крепкий — такой, какого была лишена так долго. Такой, будто наконец подсознание склеилось осколками во что-то единое. Крепкое. Настоящее и сильное.

***

— …я могу уйти с Кирой! — Что? Горло неприятно саднит; а ещё мне требуется много усилий, чтобы открыть глаза. Ощущения в теле странные. Я чувствую все мышцы, будто собственноручно пересчитывала каждую, нащупывая ту под кожей. Вытягиваюсь, приятно разминая связки и улыбаясь недавним, сладким воспоминаниям. — Анна, что ты говоришь? Я всё же оглядываюсь, находя у двери Киру, копающуюся в собственной голове, а ещё всё тело своей соседки, исключая голову, скрытую вторым ярусом кровати. Она живо склоняется, сканируя глазами мою фигуру, укрытую одеялом, и прищуривается. — Говорю, что сейчас уйду на завтрак и оставлю тебя здесь. — Цокает, но я знаю, что она не всерьёз. — Мало того, что мне всю ночь не давала спать, так ещё и сама… Я замираю от сказанных ею слов. Следующие пять минут пребываю в прострации. Снова игры разума, Лэйн? Вот так повезло! Этого не может быть, не может. Одеваясь, быстро просматриваю ноги и руки на предмет следов — небольших синяков от крепкой хватки или чересчур страстных, тянущих прикосновений губ. Ничего. Мы появляемся на общей кухне втроём — девочки идут вдвоём впереди, я же плетусь сзади не в силах поднять взгляд выше пола. Меня тошнит. Хочется встать под ледяной душ и прийти в себя. Поверить себе. Я набираю что-то стандартное на поднос, прежде чем отправиться на единственное оставшееся свободным место за общим столом. Дмитрий сидит прямо напротив, рядом с ним — Кира; со мной — Анна. Вкус еды теряется в моих сомнениях, разговоры отряда тонут среди какофонии звуков — ковыряюсь в липкой каше, скребя ложкой по дну посуды. Мою ногу задевают под столом. Я тут же бросаю взгляд на Анну, которая болтает с сидящим справа от неё Грегом как ни в чём не бывало. Приходится поднять взгляд. Я утыкаюсь прямо в яркую голубизну радужек. Честное слово, сегодня она блестит сильнее — но теперь уже ни в чём не уверена. Дмитрий поднимает кружку с дымящимся напитком, но, прежде чем закрыть её краем губы, я замечаю появляющуюся на них улыбку. Мягкую, знающую. Персональную. Отвечаю ему тем же, однако не могу полностью согнать с лица хмурость. Мы переглядываемся до тех пор, пока ко мне не возвращается чувствительность, — я с лёгкостью угадываю привкус лесных ягод в чае. Улыбка рвётся наружу, и Дмитрий, замечая её, опускает плечи. Я ощущаю лёгкий толчок локтя в ребро и ойкаю, оборачиваясь к Анне. Сначала даже кажется, будто она ничего не собирается говорить, но нет тихо, едва шевеля губами, произносит: — Это так отвратительно, что я даже комментировать не хочу. — Сжимает губы, прежде чем посмотреть прямо в глаза: — Ладно ты, но с братом явно проблемы. Будьте аккуратнее, чёрт бы вас побрал! — Голос срывается на резкий шёпот. — Кира заметила, как утром я выходила из каюты генерала, и решила составить мне компанию. Боже, сомневаюсь, что она поверила моим отговоркам. Но вы рушите мои попытки избавить отряд от её плохого настроения хотя бы на некоторое время. Поблагодарили бы хоть. Она продолжает ворчать, заставляя меня улыбаться в тарелку с едой. Мне действительно светят проблемы. Если не здесь, так на базе. И Дмитрий всё равно будет стоить всего на свете.

***

Лэйн не замечает, уткнувшись в свой завтрак, но Анна видит прекрасно: ей стоит прочитать лекцию и старшему брату, направить, заставить подумать. Но Анна не знает главного. Сидя напротив, допивая остывающий чай, Дмитрий перекатывает в голове лишь один имеющийся вывод: «Она стоит всего».