Always and forever

      Чимин медленно выныривал из сна, будто поднимался на поверхность со дна глубокого океана. Чувствуя себя немного уставшим телом, но удивительно отдохнувшим душой, он до последнего не желал открывать глаза, эгоистично продлевая оставшиеся мгновения полудрёмы. Потянувшись, Чимин перевернулся на живот и неожиданно почувствовал внимательный взгляд на своих трепещущих ресницах. Тот плавно соскользнул на щёки и припухшие ото сна и пережитой ночи губы. Задержался там на какое-то время, словно изучая каждую, даже самую крохотную трещинку, а затем двинулся ниже, так же пристально изучая его оголённое до пояса тело.       Невольно Чимин сравнил этот взгляд с тем, как его разглядывал Юнги, и задумался над своими чувствами. В этот раз ему не хотелось кричать и прогонять, он не ощущал опасности вторжения в своё личное пространство, не слышал призрачных волн ветерка от невесомых касаний чужих пальцев. Его просто разглядывали. Это было странно, но не вызывало дискомфорта, лишь будоражащее покалывание в затылке от пробежавших там мурашек.       — Пялишься на меня, пока я сплю? — хрипя, наконец подал голос Чимин. Он почти что услышал, как, задержав дыхание от неожиданности, Чонгук вздрогнул и замер. Пак улыбнулся, довольный тем, что застал парня врасплох, и почувствовал, как совсем рядом промялась постель.       — Технически ты уже не спишь, — пробурчал, укладываясь, тот. — Так что нет.       Чимин улыбнулся и открыл глаза, встретившись взглядом с Чонгуком. Тот лежал на боку, подложив ладони под щёку и выглядя невероятно мило, но при этом так нагло пялился на него, не отводя дерзкого взгляда. Сейчас он казался уверенным и собранным, и совсем немного надменным.       — Доброе утро, — ухмыльнулся, удобнее устраиваясь и крепче прижимая руки к подушке, чтобы точно не сорваться и не коснуться лица Пака.       — Доброе, господин Чон, — с наигранным благоговением прошептал Чимин, и Чонгук громко рассмеялся.       — Как чувствуешь себя? — успокоившись, спросил парень, напрасно пытаясь сдуть с глаз упавшую чёлку.       — Благодаря Вам и Вашей заботе, — многозначительно ухмыльнулся старший и, невесомо пропустив через пальцы мешающую прядь, аккуратно заткнул её за ухо, поражаясь удивительной гладкости, — просто прекрасно, — он заглянул в глаза напротив, мысленно передавая через них воспоминания об охватившем их вчера огне.       — Прекрати, — зацепившись за обращение, которое вдруг стал использовать Чимин, Чон счастливо улыбнулся и пихнул старшего в плечо, а затем, когда тот невольно сморщился, вмиг стал серьёзным. — Я был груб с тобой, прости. Тебе не больно? — парень просканировал тело Пака внимательным обеспокоенным взглядом, будто мог увидеть повреждения. — Почему ты не оттолкнул меня?       — Видишь ли, — Чимин, также повернувшись набок, пытался подобрать подходящие слова, — сейчас ты куда сильнее меня, поэтому я бы не смог, — произнести это вслух, признать свою уязвимость оказалось не так страшно, как предполагал Пак. — Хотя вообще-то просто не хотел, — добавил чуть погодя, пытаясь перевести тему, и игриво приподнял бровь.       — Правда? Почему? — серьёзно задумавшись, Чонгук проигнорировал последние слова, словно не услышав их, и сосредоточился на признании старшего.       — Потому что я не пью человеческую кровь, а это — самый главный источник силы для вампира, — пояснил с улыбкой, будто посвящая несмышлёного ребёнка в азы окружающего его мира.       — Выходит, вчера ты просто терпел? — Чонгук приподнялся на локте, виновато надломив брови, и посмотрел сверху вниз на Чимина.       — Не волнуйся, — Паку льстило, что парень так волновался за него, но он не хотел, чтобы Чон чувствовал себя виноватым в чём-либо. — Если мне и было немножко больно, то всё быстро прошло.       — Очень обнадёживающе, — поджав от досады губы, Чон лёг на спину, не в силах смотреть старшему в глаза.       — Послушай, — Чимин нежно коснулся его лица, перехватив пальцами острый подбородок, и снова повернул к себе, установив зрительный контакт, а затем открыто и честно произнёс: — Ты был очень внимательным и отлично справился. Мне было хорошо.       Чонгук изо всех сил старался не выдавать, насколько ему польстили слова Чимина, но его большие сияющие, словно звёзды, глаза и широкая, абсолютно дурацкая улыбка были красноречивее любых слов. Не сдержавшись, он перехватил чужую ладонь, гладившую его по щеке, и чувственно поцеловал костяшки, прошептав куда-то в запястье:       — Ты очень красивый, когда спишь.       — Вообще-то я всегда красивый, — обиженно фыркнул Пак, скрывая заливший щёки медовый румянец, и, выдернув руку, шкодливо взлохматил волосы парня, любуясь огромным кудрявым гнездом.       — Даже не стану возражать, — поморщив нос от щекочущих его кончиков волос, улыбнулся Чон, позволяя старшему делать буквально всё.       — Ещё бы ты попытался, — тот всё-таки аккуратно расчесал пальцами спутанные пряди, стараясь не выдавать, как сильно ему понравилось их трогать, и бросил взгляд на дверь, услышав отдалённое копошение откуда-то из глубины поместья. — Пора вставать, — огорчённо вздохнул, принимая реальность, в которой им с Чонгуком, к сожалению, не позволено навеки остаться в этой постели, только вдвоём, и поднялся в сидячее положение, снова взглянув на Чона. — Думаю, твой отец скоро проснётся, — тот молчаливо поджал губы и также стал выбираться из постели, но Пак его остановил, осторожно коснувшись напряжённой спины. — Готов?       — Да, — Чонгук повернулся и для уверенности кивнул.       — Всё будет хорошо, — коротко погладив, приободрил его Пак, и они оба стали одеваться под звук лопнувшего пузыря их маленького уютного мирка.       Спустя час, проинструктированный Паком Чонгук уже сидел около постели застывшего под гипнозом отца и внушал ему тяжёлую простуду, от которой господин Чон пролежал несколько дней в бреду, мучимый галлюцинациями. Парень изо всех сил держался, чтобы не показать, как сильно его ранил животный ужас на лице отца, когда Чонгук только вошёл в его комнату. В памяти то и дело всплывали картинки того, что он сотворил с мужчиной, и эта вина тяжким грузом легла на его сердце, сжимая хрупкий орган в стальные тиски с острыми шипами. Он не мог надеяться, что однажды отец простит его, потому что, стерев чужие воспоминания, лишил себя этого прощения, но то, что он всё-таки смог остановиться, вернуть мужчину к жизни, давало призрачный шанс на искупление.       Привыкнуть к резкой перемене и внезапному спокойствию господина Чона оказалось для Чонгука сложнее, чем он думал. После того, что произошло, беззаботность и жизнерадостность мужчины казались парню какими-то искусственными, фальшивыми, но, раз он твёрдо решил пойти по этому пути, то обязан был свыкнуться со всеми последствиями своего решения. С каждым новым днём, наблюдая за отцом, парень всё больше винил себя в том, что, стерев ему память, он стёр и его личность, его индивидуальность. Конечно, вспоминая их прошлые отношения, Чонгук не мог не признать, что мужчина становился явно лучше, но это уже был не он.       Парень анализировал, как сильно повлияло на его отца нападения родного сына и замена этих ужасающих воспоминаний, но потом вдруг вспомнил, что господин Чон стал заметно меняться задолго до этого. После того последнего избиения сына, когда мужчине на пути попалась компания каких-то ублюдков, так подозрительно вовремя проучивших его, что-то в мужчине надломилось. Это осознание заставило Чонгука посмотреть на всё под другим углом. Он не верил, что всё было простым совпадением. Что-то тут было нечисто. Не переставая размышлять над этим все те несколько недель, в которые Чимин усердно учил его самоконтролю, в один из вечеров парень всё-таки решил задать волнующий его вопрос.       — Ты стирал мне память… — проговорил задумчивым полушёпотом, скрестив ноги и сев на них на широкой постели в своей комнате.       — Мы же это уже выяснили, и я извинился, — Чимин закрыл книгу, которую увлечённо читал, пока они с Чоном взяли передышку, и повернулся к парню. В последние дни он помогал Чонгуку совершенствовать силу воли, чтобы тот мог контролировать жажду без боязни навредить кому-либо из своего окружения, и сейчас, глядя на парня, Пак безумно гордился своим подопечным, ведь тот держался абсолютно спокойно и расслабленно, не говорил каждую секунду о крови и даже никак не выказывал, что думает о ней. Одним словом, выглядел по-человечески.       — Да. Я хочу спросить о другом… — Чон снова нахмурился и опустил взгляд, словно обращаясь к своему внутреннему Я. Секунду помолчал, ведя одному ему известный диалог, взвешивая все за и против, а затем будто встрепенулся, расправив плечи, и уверенно спросил: — Ты когда-нибудь делал это ещё с кем-то в поместье? — сначала на лице Чимина не возникло ни единой эмоции, которая могла бы выдать его, но затем в его взгляде что-то мелькнуло. Пак уже собрался ответить, но Чонгук его перебил: — Кроме прислуги.       После уточнения парня старший заметно стушевался, наконец выдав своё замешательство и предоставив цепкому взгляду Чона пищу для размышлений. Было ясно, что Чонгук спрашивал это всё не из праздного интереса. Он явно что-то знал или, по крайней мере, подозревал. Если не считать прислугу, то в поместье оставались только Чимин с Юнги, сам Чонгук и его отец, можно было ещё подумать на редких посетителей хозяина, но вряд ли Чон-младший переживал сейчас о них. Ответ был очевиден, и Пак внутренне напрягся, понимая, к чему клонит парень. Чимин всю жизнь придерживался правила, что всё тайное рано или поздно становится явным, но эгоистично надеялся, что Чонгук никогда не узнает об этом его поступке. Сейчас буквально на его глазах надежда неумолимо рушилась, стираясь в пыль и развеиваясь по ветру.       — Да, — вздохнув, признался Пак, ожидая, что, возможно, Чону будет достаточно этого ответа, но тот так просто сдаваться явно не собирался. Он твёрдо решил услышать от старшего чёткий ответ на вопрос:       — С кем? — Чимин молча опустил голову, лихорадочно соображая, как же помягче объяснить Чонгуку, что он сделал. Как назло, мысли упрямо не желали собираться в кучу, и он понимал, что трусливо тянул время, но ничего не мог с собой поделать, так как не хотел ранить парня.       — С моим отцом? — не выдержав, задал прямой вопрос Чон, пытаясь заглянуть старшему в глаза. Ему хотелось пнуть или даже ударить Чимина, лишь бы только заставить его ответить, оправдаться, сказать, что все догадки Чонгука ошибочны, и старший так не поступал. Он схватил Пака за руку и больно сжал запястье, дёрнув на себя. — Ты стирал ему память?       — Послушай… — едва не упав на Чонгука, Чимин упёрся ладонью в его бедро и попытался отстраниться, но тот не отпускал.       — Нет! — неосознанно повысив голос, прорычал парень, и Пак испугался того, что все их старания и долгие тренировки могли пойти насмарку. Чонгук явно начинал злиться, а это ему было категорически противопоказано. — Просто ответь!       — Да, — Чимину не оставалось ничего, кроме как признаться во всём и надеяться, что младший сможет его понять. Он перестал сопротивляться и открыто взглянул в чужие глаза.       — Зачем? — на выдохе спросил парень. — Что произошло?       — Чонгук… — брови Пака жалобно изогнулись, словно моля не допытываться и оставить всё как есть, намекая, что неприятная правда глубоко ранит обоих.       — Скажи мне! — продолжал стоять на своём Чон и спустя секунду тихо добавил: — Пожалуйста…       — Помнишь, — вздохнул Чимин, начиная свой рассказ, — ты водил нас с Юнги на охоту?       — Тогда я впервые увидел твои глаза… — закивал парень и слегка ослабил хватку, что позволило старшему высвободить руку.       — Верно, — Пак задумчиво посмотрел на неестественно бледное запястье и накрыл его свободной ладонью, после чего снова поднял взгляд. — У тебя тогда была ранена нога, и Юнги пытался помочь… Хотя я не думаю, что им двигали исключительно альтруистические помыслы, — Чонгук фыркнул, но промолчал, не желая сейчас снова обсуждать Мина и его мотивы в чём-либо. — Я увидел на твоём теле следы… — парень разочарованно поджал губы, понимая, к чему ведёт Чимин. Он не хотел, чтобы кто-либо знал, что родной отец его избивает, не хотел жаловаться и выглядеть в чужих глазах слабаком. В конце концов ему просто было стыдно. Теперь же его секрет раскрыл как минимум один посторонний человек, и это больно ударило по чувству собственного достоинства, отчего Чонгуку вмиг захотелось прикрыться, словно он внезапно оказался абсолютно нагим. — Твоя кожа была усыпана синяками и ссадинами, а учитывая ваши отношения с отцом, я быстро догадался, кто наградил тебя ими…       — Ты избил его?.. — эта внезапная мысль, словно огромный молот, так сильно ударила по голове, что весь стыд и обида тут же испарились из неё, уступая место волнению и испугу. Чонгук шокировано смотрел на старшего и даже не заметил, как отпрянул от него, будто от прокажённого.       — Нет… Конечно же нет, — они будто поменялись местами: теперь уже Чимин пытался привлечь внимание младшего, ухватиться за него и заставить слушать, тогда как сам Чон, казалось, закрылся где-то глубоко внутри себя, не желая воспринимать реальность. — Но я поступил не лучше, — в эту секунду, даже если бы захотел, Пак уже не смог бы остановиться. Слова лились из него нескончаемым потоком, словно дамбу его терпения было безвозвратно подорвано. — Сказал ему, что он чудовище, не достойное ни любви, ни сострадания, и заставил прогуляться по самым тёмным и злачным улицам вашего городка, нарваться на кого-нибудь откровенно неприятного и цепляться к нему, пока тот не изобьёт его до полусмерти…       — Они же могли убить его… — с ужасом перебил его Чонгук.       — И он это заслужил, — тихо, но твёрдо признал Пак. Ему было неприятно смотреть на то, как парень пренебрегает собой, волнуясь о человеке, годами травившем его. Он был намерен доказать Чону, что тот не достоин такого отношения. — Чонгук, он ведь избивал тебя, своего сына, самого родного человека, ломал не только физически, но и морально, как ты можешь жалеть его?       — Ты ведь своего жалеешь, — в голосе младшего сквозила такая горечь, что впору завыть.       — Там совсем другая ситуация… — Чимин попытался вернуть разговор в первоначальное русло, но сегодня Чонгук был упрям, как никогда.       — А по-моему, такая же.       Паку не оставалось ничего, кроме как замолчать, поджав губы. Он просто не мог продолжить этот разговор, ведь это привело бы к тому, что Чимину пришлось бы поделиться с парнем тем последним, самым ужасным и постыдным, что он хранил глубоко внутри себя.       — Так отец не изменился, — тихое шевеление отвлекло старшего от мыслей, и он с сожалением посмотрел на поднимающегося с постели парня, — не понял и не полюбил меня… Он просто забыл своё отвращение и ненависть…       — Прости, — Чимин попытался придвинуться, потянуться за рукой Чонгука, но тот отшатнулся и наградил его колючим, загнанным взглядом. — Мне жаль… — покорно принимая всю злость и разочарование до последней капли, Пак не позволил себе ни на секунду опустить глаза, а затем продолжил: — Не его, он не достоин ни капли жалости, но я сожалею о том, что перешёл границы, сделал это без твоего ведома и дал ложную надежду…       — Я не хочу сейчас говорить об этом! — Чон отошёл подальше от кровати, словно такое близкое расстояние приносило ему физические страдания, и, отвернувшись к окну, тихим, но отнюдь не мягким голосом проговорил: — Ты не мог бы уйти? Я хочу остаться в одиночестве.       — Да… — Чимин растерянно уставился в напряжённую спину, но быстро и бесшумно покинул комнату, с сожалением произнеся у самой двери: — Конечно, извини.       Оставшись один на один со своими мыслями, Чонгук почувствовал какое-то странное опустошение внутри, которое стремительно наполняла дикая злость. Ему нестерпимо хотелось кричать, ломать и крушить всё вокруг, ударить Пака за его откровенно ужасный поступок, вытрясти это фальшивое раскаяние из отца или просто, в конце концов, сорвать с себя к чертям эту кожу неправильного нелюбимого ребёнка. В который раз его надежды оказались разбиты, жестоко растоптаны и стёрты в пыль, и сейчас это принесло куда большую боль, чем обычно.       За этой болью, словно страшный безликий зверь, пряталась жажда. Ненависть к себе и окружающим, зудящее раздражение и жгучая злость смешались в смертоносный коктейль, заглушить который могло лишь одно — кровь. Это слово мигало перед глазами парня ярко-красными огнями, затмевая буквально всё вокруг. Чонгук бросился к двери, но, схватившись за ручку, застыл на месте, вспоминая всё, чему учил его эти недели Чимин. Оторвав руку, словно от огня, парень отчаянно дышал, стараясь успокоиться. В голове неожиданно вспыли слова Пака о том, как опасен он может быть для окружающих в такие моменты. Чон не хотел никому навредить, но пульсирующая в венах лава то и дело подталкивала его к пропасти.       Душевные метания отчётливо отражались на нервно ходящем из угла в угол парне. Это были ужасно долгие и сложные часы, которые показались ему неделями. Чонгук сильно удивился, когда увидел за окном распускающийся бордовыми лепестками рассвет, так как был уверен, что прошло уже много дней, сопровождаемых десятками таких же восходов и заходов солнца. Буквально всё вокруг подталкивало его к краю, и это розовое зарево, медленно темнеющее и превращающееся ближе к сердцевине в насыщенно красный, испугало и ужаснуло его сильнее всего. Он снова резко бросился к двери и на этот раз не стал себя останавливать. Справляться с нахлынувшей поверх остальных эмоций жаждой в одиночку стало для Чонгука невыполнимой задачей. В конце концов, он всё ещё новообращённый, а с таким давлением даже не каждый зрелый вампир способен справиться.       Чонгук почти бежал по коридору, с ужасом осознавая, что сейчас у него есть всего два варианта: сорваться и напасть на кого-то, либо пойти к Чимину и поговорить с ним. Он нёсся вперёд, не в силах остановиться, пока в ушах громко стучало. Чон решил, что это его собственное сердце так лихорадочно норовит выпрыгнуть из грудной клетки и опасть к ногам мёртвым куском плоти, напоминая, каким он стал, но, остановившись, парень вдруг осознал, что это чужой, живой и пульсирующий орган соблазнительно зазывал его из противоположного крыла поместья. Должно быть, это Тётушка Ан встала пораньше, чтобы сделать приготовления к завтраку. Чонгук отвернулся и схватился за ручку ближайшей двери, словно в попытке удержать изголодавшееся сознание, не позволить ему пуститься в пространные размышления, но глаза предательски прикрылись, и мозг тут же красочно нарисовал на языке вкус горячей крови крупной здоровой женщины. Горло судорожно сжалось, делая призрачный глоток, а голова повернулась на запах.       Чонгук почувствовал ноющую боль в дёснах и быстро заморгал, стараясь прогнать наваждение. Ручка двери под натиском побелевшей ладони затрещала, и парень понял, что ещё мгновение, и он потеряет контроль. Снова отчаянно вспоминая уроки Чимина, парень попытался воспроизвести в голове яркую и немного лукавую улыбку тётушки Ан, её полное румяное лицо и очаровательные ямочки на щеках в момент, когда женщина хвалила его за самые элементарные успехи в детстве, рассказывала удивительные истории и посвящала в сказочные тайны. От нахлынувших эмоций Чонгуку показалось, что его тело буквально готово было разорваться на две противоборствующие части, но этого промедления хватило, чтобы до чувствительного слуха долетел тихий шорох из-за двери.       Парень отвлёкся на неожиданную спасительную соломинку, которая так вовремя появилась перед ним, и осознал, что стоит перед дверью в комнату Чимина. Вот он — знак. Не раздумывая, Чонгук резко открыл дверь и ступил внутрь, тут же захлопывая и облокачиваясь о неё спиной. Пространство внутри освещал лишь приглушённый свет из зашторенного окна, который мгновенно облегчил давление на глаза. Чонгуку показалось, что в комнате Пака даже дышалось легче. Он немного расслабился и бросил взгляд на кровать, ожидая увидеть мирно спящего на ней Чимина, но тот смотрел на него в ответ, сидя на постели поверх одеяла.       — Ты спишь? — все мысли, кажется, остались в коридоре, отрезанные от мозга Чона тяжёлой дверью из красного дерева, и он спросил первое, что взбрело в голову.       — Нет, — Пак недоумённо изогнул бровь, но всё же ответил.       — Я могу войти? — Чонгук мысленно ударил себя по лицу в надежде, что это поможет ему избавиться от идиотских вопросов, задавать которые стоило явно до того, как он без разрешения вломился в личное пространство старшего.       — Конечно, — Чимин повернулся и спустил ноги с постели, касаясь босыми ступнями холодного пола. Он не ощущал его, в принципе не был способен почувствовать даже самый ужасающе ледяной мороз. Кроме того, что исходил сейчас от Чонгука.       Тот подошёл ближе и опустился на край кровати. Они молча сидели на расстоянии вытянутой руки и смотрели в стену перед собой, не находя нужных слов. Точнее сказать, обоим хотелось озвучить так много, что было неясно, с чего начать. Чимин, на которого тишина давила куда сильнее, сдался первым:       — Прости меня, — повернулся к Чонгуку и посмотрел ему в глаза, демонстрируя всю свою искренность, — я не должен был так поступать, но не смог сдержаться, — ему очень хотелось коснуться ладони парня, крепко вцепившейся в бедро, но Пак хорошо понимал, что сейчас этого делать не стоит.       — Ты же понимаешь, что то, что ты сделал, просто ужасно? — голос Чона был строгим и серьёзным, но злость в нём уже не пылала так ярко, как часами ранее, а лишь тихо догорала, шипя и тлея бледно-голубыми огнями в глазах.       Чимин на мгновение залюбовался этим свечением, которое во всей своей страстной эмоциональности казалось ему самым прекрасным на свете, но вовремя взял себя в руки. Он задумался над вопросом парня и обнаружил, что не разделял его мнения по поводу серьёзности своего поступка. Без сомнения, хорошим его трудно назвать, но и таким уж ужасным — тоже. Понимая, что Чонгука такой ответ вряд ли устроит, он решил промолчать, чтобы не провоцировать и так явно нестабильного парня, и лишь неуверенно кивнул. Младший, у которого все чувства сейчас ещё сильнее обострились, это, конечно же, заметил, поэтому вздохнул и устало потёр переносицу.       — Ты просто человек, — проговорил поучительно, но тут же запнулся, осознав свою оплошность, — точнее вампир, а не Господь Бог. Ты не можешь менять людей по своему усмотрению, — каждое слово звучало чётко и расстановкой. Чонгук был уверен, что это должно было помочь ему донести смысл сказанного. — Они живые существа со своим характером и индивидуальностью, — вспомнив отца, того, которым мужчина был всегда, а не в которого его превратил Пак, он поджал губы. — Пускай некоторые из них и плохие, — у него просто язык не поворачивался назвать того чудовищем или того хуже, — но все они такие, как есть. Каждому воздастся за его поступки и грехи, ты не вправе наказывать кого-либо.       — Прости… — Чимин виновато опустил голову, и Чон ему поверил. Он видел, что Пак действительно сожалел, поэтому решил больше не мучить ни себя, ни его.       — Хватит, — он, наконец, расслабил нервно сжатые ладони, почувствовав, что на душе отчего-то правда стало легче, и сам коснулся руки Чимина. — Сделанного не воротишь. Я не стану благодарить тебя за этот поступок, но и ненавидеть тоже не буду. Никому от этого не станет лучше, — невольно прислушавшись, он заметил, что громкое чужое биение, словно проникшее под кожу, наконец полностью стихло, позволяя прикрыть глаза и облегчённо выдохнуть.       — Спасибо, Чонгук, — крайнее удивление Чимина ярко отражалось на его лице, и младший, заметив это, слабо улыбнулся. Он не понимал, почему вдруг принял такое решение, просто в какой-то момент ноги сами привели его к Паку, и парень осознал, что просто не сможет справиться без Чимина. Не потому, что тот обучал его, помогал держать себя под контролем и поддерживал — учил быть вампиром, а потому, что из всех людей на свете в этом чёртовом городке и поместье, Пак оказался тем единственным, кто принял его, понял без слов и защитил. Это дорогого стоило и настолько тронуло Чонгука, что впервые в жизни он предпочёл кого-то другого отцу. — Знаешь, — отвлёк парня от мыслей Чимин, — ты очень мудр для своих двадцати, кажется, даже мудрее меня.       — Тебе тоже есть чему поучиться у меня, — Чон улыбнулся шире, совсем не скрывая того, как польстили ему слова Пака, а потом поднял ногу, подложив под себя, и повернулся к нему всем корпусом. — Кстати, а сколько тебе лет?       — Много, уже много… — старший задумался, подсчитывая в уме возраст. Учитывая, что он живёт довольно долго, на это нужно было определённое время.       — Нет, я не об этом. Сколько тебе было, когда ты… — «умер» чуть не сказал Чонгук, но резко замолчал, подбирая слова получше. — Стал вампиром?       — Девятнадцать, — без промедления ответил Пак. Эту цифру он прекрасно помнил, она ассоциировалась с яркой юностью, увенчанной сладким ароматом свободы, но при этом опороченной кислым привкусом болезни пополам с горечью предательства и одиночества.       — Ещё совсем ребёнок, — фыркнул Чонгук, чуть задрав выразительный, чуть широковатый нос с горбинкой.       — Ненамного младше тебя, — Чимин лукаво усмехнулся и больно ткнул парня пальцем в живот, отчего тот вмиг сдулся, словно воздушный шарик.       — Ты с кем-то ещё делал подобное? — отсмеявшись, спросил Чон, снова возвращаясь к их разговору. Ему было важно услышать, что Пак совершил это с его отцом на эмоциях, а не потому, что на досуге, будучи в здравом и холодном уме, менял окружающих так, как ему вздумается.       — Нет конечно, — Чимина возмутило и даже немного расстроило, что младший был о нём такого невысокого мнения, но, с другой стороны, он ведь сам дал ему повод так думать. — К тому же, это требует просто огромной силы и концентрации для того, кто не питается человеческой кровью.       — Как ты вообще питаешься? — тут же задал новый вопрос Чонгук. — Там, в больнице Святой Анны, ты ведь знаешь, что я видел… — опустил взгляд на свои ладони, раздумывая. Парень был уверен, что Пак ходил туда именно за пропитанием, но после того, как узнал о своеобразной диете Чимина, засомневался. — Ты давал им свою кровь, но не пил их?       — Нет, я только исцелял и уходил, — старший быстро замотал головой, словно одна мысль об этом доставляла ему не то что дискомфорт, а самую настоящую боль.       — Но как ты справился? Там ведь буквально повсюду кровь, — с восхищением недоумевал Чонгук.       — Это очень сложно, — тяжело вздохнув, признал Чимин, — но таким образом я испытываю себя, напоминаю, каким чудовищем стал и сколько страданий заслужил, — глядя на то, как искренне Пак считал себя преступником недостойным ни капельки добра и сострадания, Чон почувствовал ноющую боль в груди. Ненависть Чимина к самому себе настолько кроила ему душу, что он даже боялся представить, какую внутреннюю боль испытывал сам Пак. В эту секунду парень твёрдо закрепился в намерении вскрыть эту гноящуюся рану, очистить её, чтобы та стала заживать заново, на этот раз по-настоящему. Для того, чтобы это сделать, ему нужно было узнать Чимина полностью, вплоть до самых мельчайших деталей.       — Ты теряешь колоссальное количество энергии и никак не восполняешь её?       — Помнишь, Юнги говорил, что я люблю охоту? — неожиданно спросил Чимин. Чон слегка опешил от такого вопроса, но всё же неуверенно кивнул. — Это был его способ поиздеваться над тем, что я питаюсь кровью животных, — младший удивлённо охнул, но не прекратил свой расспрос.       — И это помогает?       — Для поддержания жизни хватает, — Пак пожал плечами и ненадолго замолчал. Он рассеянно смотрел в стену напротив, будучи мыслями где-то далеко отсюда, а затем продолжил, всё ещё не глядя на Чонгука: — Забавно, да? Я столько говорю о том, что не достоин жить… Так почему бы просто не есть и, наконец, умереть? Но знаешь, я пытался, держался, как мог… Но эта выжигающая изнутри, дробящая все кости жажда всегда побеждает.       — Мне понятно, почему ты не хочешь питаться от людей напрямую, но ведь есть же донорская кровь, — парень осторожно коснулся плеча Чимина, пытаясь привлечь его внимание.       — Красть её у больных, которым она буквально может стоить жизни? — наконец повернувшись, Пак посмотрел на него полным страданий взглядом, дополненным горькой кривой улыбкой. — Нет, спасибо. Я категорически против человеческой крови в любом виде.       — А есть какие-то другие способы? — Чон не желал так легко сдаваться, его стремление помочь Чимину простиралось далеко за пределы разумного. — Ты мог бы выпить, скажем, моей крови? Такое возможно?       — Я слышал о таком однажды, — задумчиво проговорил Пак, удивляя Чонгука, который уже было подумал, что сказал глупость, — но это большая редкость. Для вампира поделиться своей кровью — это очень интимно, — он посмотрел прямо в глаза парня настолько внимательно и проникновенно, что по всему телу младшего пронеслись друг за другом стаи крупных мурашек.       — В каком смысле? — отчего-то перейдя на шёпот, с опаской спросил Чон.       — Если, допустим, два вампира поделятся друг с другом своей кровью, то между ними установится особая связь, — со всей серьёзностью пояснил Пак.       — И всего-то? — фыркнув, Чонгук снова вернулся к былому настрою, становясь ещё увереннее и воинственнее. — Я уж думал что-то страшное.       — Чонгук, не даром никто так не питается… — Пак схватил его за руку, пытаясь донести всю важность и значимость своего беспокойства. — Это опасно.       — Да ерунда, — улыбнувшись, Чонгук отмахнулся от его сомнений, словно от назойливых мух. — Звучит как банальная детская страшилка.       — Помнится, вампиры для тебя тоже были просто страшилкой, — заметил Чимин, скрестив руки на груди и гордо выпрямившись.       — Ну это совсем другое, — пристыжённо заявил парень, но всё-таки спросил для внутреннего спокойствия: — Ты ведь не умрёшь от моей крови?       — Нет, мой организм либо примет её, либо нет, — на секунду старший действительно задумался, почему так опасался этого, если ничего страшного в любом случае не произойдёт. Его внутренний скептик, предчувствовавший неприятности, противно зашевелился где-то под рёбрами, но искромётные аргументы Чонгука каким-то магическим образом снова усыпили его.       — Ну вот, хуже ведь не будет. Просто попробуй, — продолжал безжалостно давить парень, протягивая Паку свою ладонь. Чимин не отказывался, но и не соглашался, медля и глядя на руку Чонгука, словно на инородный, незнакомый ему доселе предмет. — Это ведь куда лучше, чем гоняться по лесу за каким-нибудь зайцем или белкой, — усмехнулся победно Чон, когда старший коснулся его пальцев своими. Те отчего-то ужасно дрожали, заражая его необъяснимым трепетом.       — Я предпочитаю оленей, — пробурчал Чимин, не сводя взгляда с чужого запястья. Он прислушался к себе, попытался понять, чувствует ли обостряющуюся жажду при виде синеватых вен под бледной кожей, по которым струилась питательная жидкость. Будет ли она лучше, чем у животных? Вкуснее, чем у людей?       — И я, по-твоему, хуже оленя, что ли? — Чонгука порядком раздражала медлительность Чимина, поэтому, когда тот открыл рот, чтобы ответить, парень его перебил: — Пей уже!       И Чимин послушался. Инстинктивно перехватив руку Чона выше локтя, чтобы тот не дёргался, он впился в запястье и на секунду застыл. Всё вокруг замерло. Пространство заполнила тишина, но не та, которую мы слышим, когда остаёмся одни, отдающая лёгким шорохом частиц и фоновым шумом самого естества, а абсолютная, полная тишина. Чимину показалось, что он умер и оказался в том самом месте, о котором пишут в Библии и говорят торжественно жеманным голосом — Чистилище. Именно здесь решится его дальнейшая судьба, хотя решать было нечего. Он ни капли не сомневался в том, куда отправится, знал это, кажется, с самого рождения и был готов с тех самых пор. Беззвучно выдохнув, вампир медленно закрыл глаза, отпуская себя и своё сознание в вольный полёт по закоулкам мироздания.       Чимин чувствовал, что ускоряется. Не просто парит, движется к цели. Он падает. Повсюду была глубокая и беспроглядная темнота, но каким-то образом Пак понимал, что стремительно приближался ко дну. Удивительно, но в нём совершенно не было страха, ни грамма. Наоборот, неожиданно Чимин почувствовал острое желание увидеть, лицезреть собственными глазами конец.       Открыв веки в тот самый момент, когда его тело замерло, отчего-то не разбившись на сотни мелких кусочков, он увидел Чонгука. Тот сидел перед ним, томно прикрыв глаза, будто в бреду, и невольно открыв рот. Первым, что Пак услышал, был протяжный мелодичный стон, который воровато сорвался с чужих уст и спрятался в ушах Чимина, растекаясь звонким эхом. От этого звука волосы на его затылке встали дыбом, а к горлу поднялось дикое желание простонать в ответ. Невольно открыв рот, он выпустил запястье Чона и сумасшедше посмотрел на него. Парень перед ним был словно под какими-то веществами и абсолютно ничего не осознавал. А ещё он был чертовски возбуждён. Поняв это, Чимин удивлённо заметил, что чувствует то же самое. Всё сразу, но при этом абсолютно ничего. Все эмоции будто бы зациклились: Чонгук желал его, и от этого желание Пака было ещё сильнее. Парень это видел, становился неудержимее и голоднее. И так по кругу.       Едва двигая руками, Чон потянул его на себя, когда упал спиной на постель. Он безмолвно прижимал Чимина плотнее к себе, прося чего-то, что не мог облечь в слова. Кажется, что напрочь разучился говорить. Но старшему этого и не нужно. Он удивительно точно трактовал каждый взгляд и стон, будто голос Чонгука звучал у него в голове, просил и направлял. Жадно целуясь, будто звери, они почти что боролись за право вести в этой схватке, но Пак, вдоволь накормившись и будучи в чуть более трезвом уме, всё-таки взял бразды правления на себя, заметив растёкшегося, словно растопленное масло, младшего по постели. Хотя тот и целовал дико и голодно, но, кажется, чувствовал, что не способен самостоятельно зайти дальше.       На секунду оторвавшись от распухших губ младшего, Чимин почти разорвал на нём одежду, оставив на белоснежных простынях абсолютно нагим. Отстранившись, он едва смог отвести взгляд от контуров идеально прочерченных мышц груди и пресса и быстро достал из ящика стола бутылёк с дурманяще ароматным травяным маслом. Он словно подбирал его специально для этого случая, так как компоненты жидкости имели расслабляющий и успокаивающий эффект — в их ситуации самое то. Стремительно возвращаясь к постели, Чимин буквально на ходу развязал шнурки брюк и бросил их на пол вместе с нижним бельём. Ему настолько не терпелось оказаться внутри разгорячённого Чонгука, что эта мысль отдавала ноющей болью в паху. Залезая обратно к младшему, он сел у его разведённых ног и тут же открыл бутылёк. Пак не мог позволить им медлить, особенно глядя на то, как вяло, но настойчиво извивался перед ним в нетерпении Чон. Вылив достаточно масла на ладонь, он размазал его обеими руками и стал растирать одной из них вход парня.       — Пожалуйста… д-давай, — Чонгуку не было ничего видно, но он отчётливо ощущал, что тех осторожных и нежных касаний ему было мало.       Чимин бросил взгляд на лицо парня, чтобы убедиться, что тот действительно уверен в своих словах, хотя в данную минуту никто из них абсолютно ни в чём не был уверен. Он внимательно всмотрелся в покрасневшие от прилившей крови щёки и с удивлением заметил, что Чон почти что горел. Его дыхание было оглушающе громким и частым, губы нещадно засохли, а мелкие капельки пота ярко блестели в отбивающемся от стен свете восходящего солнца. У младшего была горячка, и Чимин возбудился буквально до предела, представляя, насколько тот горячий внутри, как заботливо он будет обволакивать его, Пака, этим теплом и насколько податливым будет его тело. От этих мыслей, с безумной скоростью сменяющихся в голове, член старшего дёрнулся, будто желая поскорее испытать обещанное.       В нетерпении Чонгук страдальчески замычал и поднял ладонь, грузно роняя её на живот. Это движение привлекло внимание Чимина, и он догадался что Чон хотел коснуться себя.       — Не надо, я всё сделаю сам, — грозно оттолкнув чужую ладонь, он грубо схватил одной рукой истекающий член парня, а сразу двумя пальца второй стал медленно и без пауз входить в него.       В последний раз с волнением посмотрев на Чонгука, он убедился, чтобы тот не испытывал боли, и стал настойчиво растягивать его, готовя для себя. Тот же, вопреки всем опасениям, лишь слегка неуклюже подмахивал бёдрами в такт движений длинных пальцев. Он ощущал только чистое первозданное наслаждение, не сравнимое ни с чем, что испытывал ранее, и с каждой секундой становился всё более жадным, желая получить его всего до последней капли. Ему было мало всего: быстрых движений на стоящем колом члене, рваных толчков в заднем проходе, приносящих недостаточное удовольствие, и пальцев, которых, к слову, внутри него было уже четыре.       С облегчением заметив, насколько легко ему стало двигаться в младшем, Чимин вытащил из него пальцы и слегка вытер их о ягодицу Чонгука. Это грязное и пренебрежительное действие настолько сильно вдарило по мозгам и возбуждению Чона, что он снова несдержанно застонал.       — Какой же ты грязный, ангел, — с полными восхищения глазами ухмыльнулся Пак. Он наклонился ближе к лицу Чонгука и провёл всё ещё липкими пальцами по его губам. — Не волнуйся, — погрузил большой палец в призывно приоткрытый рот и надавил им на язык, с одобрением наблюдая, как закатились от этого глаза парня, — я доставлю тебе такое удовольствие, о котором ты даже не смел мечтать, занимаясь всякими грязными делами ночью под одеялом, — от нерушимого обещания, которое шокированный Чон увидел в лице напротив, он пришёл в неописуемый, почти сумасшедший восторг и стал невольно сосать палец у себя во рту.       Какие бы умопомрачительные и дикие фантазии Чимин не желал осуществить с Чоном, сейчас им обоим больше всего на свете хотелось, наконец, кончить. Он буквально вырвал ладонь из хватки младшего и снова выпрямился, немедля пристраиваясь ко входу. Чонгук, затаив дыхание, сжал в кулаках простыни и широко открыл глаза, пристально следя за старшим. Тот крепко схватил подкаченные бёдра парня и стал неумолимо входить, одновременно проникая внутрь и насаживая Чона на себя. Он не смог совладать со своими внутренними демонами и вошёл сразу на всю длину, лишь тогда замерев. Горячая узость, неистово сжимающая его, кажется, норовила обжечь, спалить душу Чимина дотла. Теперь он понял, что увиденное ранее не было бредом поплывшего от крови сознания: его действительно сослали в Ад, а Чонгук был ангелом, сопровождающим заключённого стражем, самолично сбросившим своего пленника с высокого обрыва на самое дно Преисподней.       Чонгук же ощутил совершенно обратное. В его теле словно откуда-то взялся крохотный ледяной осколок, который с каждым толчком Чимина разрастался всё больше, но, вопреки ожиданиям, не приносил боли, а только приятно остужал горящего голубым пламенем Чона. Истинное удовольствие буквально заструилось по венам парня и в какой-то момент настолько захлестнуло его, что душа будто покинула тело, взлетая до самых небес. Сделав круг, она возвращалась в тело, но лишь затем, чтобы снова взмыть ввысь, и так повторялось десятки, сотни раз. Чонгук больше не чувствовал ни рук, ни ног, потеряв человеческую форму и оставшись парить над миром искрящимся энергией оголённым нервом.       Во второй раз за сегодня он потерял счёт времени. Казалось, что в таком состоянии Чонгук провёл века и тысячелетия, наблюдал, как взрываются и заново рождаются планеты и сама Вселенная, а затем неожиданно снова вернулся в своё тело и увидел нависшего над ним и тяжело дышащего Пака. Опустив взгляд вниз, Чонгук заметил, что кончил, так же, как и Чимин. Постепенно его разум прояснялся, хотя сказать Чон всё ещё ничего не мог — не шевелился даже язык. Старший осторожно вытер его своей рубашкой, которая была странно разорвана на плечах, и лёг рядом, притянув в свои объятия парня и поцеловав того в лоб.       Только сейчас Чонгук вспомнил, что слышал какой-то странный треск, когда в бреду цеплялся за долбящегося в него Пака. Видимо, он совсем ничего не соображал и разорвал на нём одежду.       — Невероятно, — неразборчиво прошептал парень, поражаясь сам себе.       — Да уж, — Чон не видел, но чувствовал улыбку Чимина, которую тот спрятал в его плече. — Такого у меня никогда не было.       — Странное чувство, — так же широко улыбнулся Чонгук, а затем со смешком добавил: — будто я заново родился.       — Скорее умер, — поправил, хмыкнув, Пак и горячо выдохнул в лопатку младшего, крепче его обнимая.       — Знаешь, весьма иронично, что нам дана возможность познать суть Жизни, хотя сами мы буквально сотворены из смерти, — чуть оживившись, задумчиво сказал Чон.       — Именно в этом вся прелесть существования, — вздохнул старший и снизил голос до хриплого шёпота. — В настолько, казалось бы, очевидных противоположностях, которые в итоге, по сути своей, становятся неотъемлемой частью друг друга. Одним целым. Границы стираются, и ты уже не осознаёшь, где заканчивается одно и начинается другое.       Прикрыв глаза, Чимин позволил себе расслабиться. Удивительно, что рядом с Чонгуком ему было проще простого это сделать. Каким-то образом тот незаметно проник к нему под кожу и поселился там настолько крепко, что избавиться уже было просто невозможно. Всё его тело и сознание окутало мягкое спокойствие, и он почти уснул, но внезапно ощутил накрывшую с головой волну терпкой грусти, безжалостно развеявшей всё умиротворение, будто туман поутру. Чимин не понимал, откуда взялась эта грусть, пытался заглянуть внутрь себя, найти ту призрачную причину, омрачившую всё хорошее, но ничего не помогало. Все мысли, петляя и путаясь, приводили его к Чонгуку, и тут Пак осознал, что эта грусть принадлежит не ему.       — Что-то не так? — тут же спросил, приподнимаясь на локтях и слегка поворачивая парня лицом к себе.       — Нет, с чего ты взял? — Чонгук отвёл взгляд в сторону и попытался улыбнуться, но даже если бы Пак не обладал обострёнными чувствами, то всё равно заметил бы, насколько эта улыбка была вымученной.       — Тебе грустно… — заметил очевидное обоим. — Что-то болит? Ты жалеешь?       — Нет! — резкое восклицание Чонгука окончательно ввело старшего в замешательство. — Конечно нет, всё было замечательно, даже очень.       — Тогда в чём дело? — Чимин, очевидно, в это мгновение, как бы ни старался, абсолютно не понимал парня, а родившиеся в уголках его глаз алмазные хрусталики, сорвавшиеся по щекам вниз, совершенно в этом не помогали. — Ты плачешь, — не спросил, а констатировал факт       — О-оу, это, — младший коснулся ладонью лица и удивлённо посмотрел на оставшиеся на ней мокрые следы. — Я не хотел…       — Всё в порядке, — Чимин невесомо погладил его по щеке, любуясь ярким свечением прекрасных глаз. — За последние сутки ты много чего испытал, нормально, что твои эмоции вышли из-под контроля, — от этих слов Чонгук как-то облегчённо выдохнул, и Пак сделал ещё одну осторожную попытку: — Так расскажешь, о чём думаешь?       — Эти несколько недель, что мы провели вместе… — отчего-то Чону было стыдно вот так прямо говорить о своих чувствах. Он никак не мог подобрать нужные слова, всё ходил вокруг да около. — Не знаю, заметил ли ты, но мы сильно сблизились…       — Да что ты? — перебив неразборчивое бормотание парня, Чимин изогнул бровь и обвёл красноречивым взглядом их голые, покрытые потом и истомой тела. — Правда?       — Я не об этом, — Чонгук нервно рассмеялся и шмыгнул носом. Мысленно он поблагодарил старшего за то, что тот буквально несколькими словами разрядил напряжённую обстановку. Говорить мгновенно стало легче, и Чон продолжил: — Мы сблизились в духовном плане. И я чувствую вину за то, что встал между вами с Юнги… но не могу держаться от тебя на расстоянии, хотя и понимаю, что, в конце концов, однажды ты простишь его, и вы помиритесь, а я останусь один…       — Чонгук, послушай меня, пожалуйста, внимательно, — слова младшего настолько возмутили Чимина, что сначала он даже оскорбился из-за того, что парень посчитал, будто Пак мог им просто временно пользоваться, но он решил, что всё скорее потому, что Чонгук был не уверен в его чувствах, точнее — попросту не знал о них…       Это был первый раз, когда Чимин мысленно признал свои чувства к Чону, и это признание так сильно удивило его, что молчание затянулось ещё на несколько минут. Неужели он чувствовал что-то к Чонгуку? Учитывая всё произошедшее между ними в последнее время, так и было. Ледяные пальцы страха коснулись затылка Чимина и потянулись вниз по спине, сопровождаясь одной единственной мыслью, крутящейся в голове на повторе: он что, влюбился? Всё новое и неизведанное всегда пугало Пака, а последствия неожиданно открывшихся ему чувств и подавно, но отнюдь не эти самые чувства. Само по себе их осознание принесло ему только будоражащее всё внутри оживление. Чимин будто по-новому взглянул на Чонгука и как-то странно улыбнулся ему, после чего затолкал на задний план все размышления и продолжил позабытую речь.       — Мы с Юнги никогда не были теми, кем ты думаешь. Он мой друг. Хотя иногда мы и переходили черту просто дружбы, но это было лишь оттого, что, кроме друг друга, у нас никого не было, а эмоции порой сильно затапливали… Ты и сам теперь понимаешь, как это бывает. Так вот, ты не встал между нами ни в каком плане, мы с Юнги начали отдаляться уже очень и очень давно, ты в этом совершенно не виноват.       — Это ты сейчас так говоришь, но когда примешь правду о том, что Юнги не имеет отношения к смерти твоего отца, вы снова станете близки.       — Убийства, — поправил его Чимин. — Он не умер, я убил его, Чонгук. Это тоже стоит принять, — Чон открыл рот, чтобы возразить, но старший одним махом ладони заставил его замолчать.       Он вздохнул и потёр переносицу, окончательно поднимаясь с постели. Упрямство и уверенность Чона в своей правоте жутко раздражали Пака, ведь он понимал, что те происходят из короткого рассказа об отце Чимина, но ведь это была не вся правда. Если Чонгук так упорно продолжал настаивать на невиновности Юнги, а самое главное — Пака, то он просто должен был узнать остальное. Чимин знал, что утаённая часть отвернёт от него парня, но больше не мог держать его в неведении.       — Я должен кое-что тебе рассказать, — нарочито медленно ища свою одежду, Пак трусливо тянул время, не желая смотреть Чонгуку в глаза. — На самом деле я так сильно корю себя не из-за отца, — после этого признания Чон насторожено поднялся, сев и плотнее завернувшись в одеяло, словно то могло защитить его от чего-то страшного, что, парень уверен, сейчас должен был сказать ему Чимин. С замиранием сердца он следил за тем, как Пак натянул бельё и штаны, а затем оглянулся в поисках чего-то, чем можно было заменить разодранную рубашку. Подняв взгляд на разорванные лоскуты, Чон сглотнул, представляя себе сердце Пака, такое же израненное и выпотрошенное. От этого его собственный орган, запертый за решёткой рёбер, больно сжался, хотя, казалось бы, это было невозможно.       — В тот день, — продолжил Чимин, отойдя к комоду и замерев перед ним, — я убил не только отца, — оперевшись руками на тяжёлое тёмное дерево, он сгорбился, словно каждое слово было острым ножом, раз за разом вгоняемым в его тело и застревавшим в нём. Убить его это, конечно, не могло, но принести страдания — запросто. — Я убил свою мать и сестру, — звуки, вылетевшие изо рта Чимина, никак не желали складываться в слова и доходить до Чонгука. Он мысленно вертел их в разные стороны, менял местами, но всё равно не улавливал смысл, просто не мог поверить, что Пак действительно сказал то, что он услышал. Парень отчаянно хотел переспросить, но от сковавшего тело шока даже не мог пошевелиться.       Горло Чимина внезапно сковали невидимые тиски, а глаза сильно защипало. Он горько и поломано улыбнулся, представляя, какое чудовище увидел сейчас перед собой Чонгук, а затем на негнущихся ногах развернулся к двери.