the pain is not alone

На улице идёт проливной дождь, капли барабанят по трубам и крышам, но Виолетта и Лиза не слышат даже этого. Их "убежище" находится слишком глубоко, слишком недоступно для подобных звуков. Малышенко приставляет и без того грязный стакан горлышком к дверце и слушает, пытается понять, что происходит наверху. Ей не хочется чувствовать себя настолько отчуждённой от мира. Лиза же продолжает сидеть на своём дырявом матрасе и что-то рисовать в блокноте разноцветными мелками. Экономя их, девушка не закрашивает картинки, оставляет только контур. — Ты знаешь, какой сегодня день? — уже по привычке тихо спрашивает шатенка, садясь обратно на кровать. — Нет, я сбилась со счёта ещё на третьи сутки, — пожимает плечами Андрющенко, выглядя совершенно спокойной. Может, просто привыкла? Виолетта замолкает, больше не знает, что ещё можно спросить. Поставив стакан на тумбочку, Малышенко поджимает ноги под себя и смотрит на три маленькие свечки, думая о том, что ей делать дальше. Прошло две недели со дня её пребывания здесь, урод появлялся всего пять раз, приносил поесть, даже шмотьё какое-то закинул. Сейчас шатенка сидит как раз в нём, пижамные штаны и длинная белая футболка, ну прямо униформа психушки. В обновках бывает прохладно, но не настолько, как было бы, если бы их заперли в подвале в отдалённом от дома места. Из этого Виолетта сделала вывод — они в подпольном помещении жилища мужчины. — Зачем он нас здесь держит? — снова задаёт вопрос Ви. — Я не знаю, — поджимает губы Индиго и чувствует на себе недоверчивый взгляд. — Окей, у меня есть предположения, — окончательно отрываясь от рисования, Лиза кладёт блокнот с мелками на край матраса и делает себе хвостик. — До того, как ты здесь появилась, я услышала, как он говорил с кем-то по телефону насчёт продажи человеческих органов, но это ещё ни о чём не говорит. Виолетта замирает, холодный пот атакует спину, а лоб бросает в жар. Нашёл кого расчленять, за печень точно никто не заплатит, ещё и самому придётся доплачивать! — Почему ни о чём не говорит? Думаешь, у него есть ещё кто-то, на ком можно так быстро заработать? — разводит руками шатенка. — Как думаешь... Договорить у Малышенко не получается, дверца открывается, и слышится крик урода: — Татуированная блядина, наружу! Виолетту отпускают? Хотя, почему именно Виолетту? У Лизы тоже есть татуировки, между прочим. Не так много, но на приметных местах. Переглянувшись, Андрющенко кивает сестре по несчастью, мол, тебя зовут. Храбро вдохнув, Малышенко подпрыгивает и цепляется руками за дерево, надеясь, что обойдётся без заноз. Подвал был разработан таким странным способом, что высокий и крепкий придурок мог спускаться вниз и так же подниматься обратно довольно просто, но хрупкие (особенно после голодовки) девушки справлялись бы с трудом. Лестницы или хотя бы коробки не было, полагаться только на свои силы, не более. Оказавшись на поверхности, Виолетта щурится, закрывая лицо рукой, но в то же время пытаясь осмотреться. Да, она оказалась права! Дом урода, он и есть. Вернее, маленькое помещение, пока что. — Встань, — с раздражительностью в голосе приказывает тот. Поднимаясь на двух дрожащих конечностях, Малышенко смотрит на своего похитителя со страхом и ненавистью. Мысленно представляет, как вонзает в шею ублюдка нож, пускай даже обычный канцелярский, всё равно приятно. — Сегодня проведёшь день со мной, не бойся, больно не будет, — Виктор открывает дверь и толкает Виолетту вперёд, таким образом они попадают в гостиную, судя по интерьеру. — Тебе нужно убраться во всём доме, умеешь чистоту наводить? Отвечать не хочется, поэтому Малышенко кратко кивает, на своё удивление, не вызывая раздражительности у мужчины. Поставив перед Малышенко пару тряпок, ведро и бутылку чистящего средства, Виктор садится в огромное бежевое кресло и наблюдает. Конечно, вдруг Виолетта огреет его сзади чем-нибудь тяжёлым? Под чужим взглядом всегда чувствуешь себя ужасно, особенно если смотрит тот, кто в любой момент может тебя убить. Набирая в ведро воду, Малышенко мечтает искупаться в ней сама, пускай даже в холодной, всё ужасно чешется. Моющее средство создаёт небольшую пену, и Виолетта мочит тряпку в тепле, ненадолго задерживая в нём сухие ладошки. Вернее, уже мокрые и все в мыле. Ползая на корточках, девушка тщательно вытирает пол, плинтусы и плитку в некоторых местах, конкретно — в туалете и ванной. — На кухню, там посуды куча, — командует ублюдок и встаёт, указывая на ещё одно помещение в доме. Это даже не дом, больше на хижину похоже. Вместо линолеума — деревянный паркет, стены хоть и покрыты обоями, но ободранными. Тут живёт кошка? Или раньше жила? Кухня вообще вся засрана, плита в чём-то коричневато-жёлтом, оконные рамы поломаны и заделаны скотчем. Надо же, придурок даже не прибил к ним картон ради своей безопасности. Вдруг Виолетту увидят соседи? И что они скажут? Не то, что ничего не скажут, они ничего не подумают. Просто девушка, может внучка, а может дочь. — Мой тем же, чем мыла пол, — строгим, но спокойным голосом продолжает вещать хозяин жилища. Малышенко поражает его отношение к собственному здоровью. Средством для мытья пола посуду пачкать? Окей, как пожелаешь, мистер "у меня пластмассовые мозги". Пока шатенка выдавливает на мочалку немного жёлтой жидкости, она решает задать терзающий её вопрос. — Извините, можно спросить? — аккуратно шепчет та. — Что? — Виктор отходит от Малышенко на два метра, но только для того, чтобы открыть окно, жарко ему в июне-месяце, видите ли. — Мы вам нужны для продажи органов? — с предательской дрожью в голосе продолжает тихонько вопрошать Виолетта. Тишина длится ровно десять секунд, после кретин заливисто смеётся, держась за живот и поправляя очки. — А у твоей подружки слишком острый слух, надо бы это исправить, — облизывается мужчина, между делом разглядывая набор кухонных ножей, висящих на стене, над плитой. — Ладно, пусть живёт, всё-таки она в чём-то права. И тут Малышенко не на шутку пугается, Лиза права? Они сдохнут в подвале? Виолетта больше никогда не увидит маму? Не выйдет на улицу? — Понимаешь, Виолетточка, — из уст идиота слышать своё имя особенно мерзко. — Когда тебе за сорок и ты живёшь в полном одиночестве, хочется какого-то социума, общества другого человека. Ты не подумай, гарем я делать не собираюсь, ориентация не позволяет, — рассказывает Виктор, наматывая круги по кухне с руками за спиной. — Вы с Лизонькой были бы отличной прислугой, а в благодарность я мог бы иногда приносить вам конфеты, включать мультфильмы, — как-то странно улыбается тот. — Как ты на это смотришь? — Конфеты — это неплохо, но причём здесь продажа органов? Разве можно продавать членов семьи? — решает поговорить на языке урода Виолетта, намыливая измазанные в жире тарелки. — Глупая, это называется инвестиции, — объясняет мужчина, указательным пальцем вырисовывая круг в воздухе. — Семья рано или поздно и так умерла бы, а так у неё есть шанс принести пользу. Да и необязательно продавать одну, если можно оставить вторую в дочках. Малышенко старается дышать равномерно, смотря чудовищу прямо в глаза, а когда тот отвлекается на картину на стене, вздрагивает и чуть не роняет голубую кружку на пол, красивая надпись "лучшему отцу" почти слезла со стекла. Выходит, у него правда дочь, возможно, действительно моего возраста, — Виолетта оборачивается, но отморозок всё ещё разглядывает плохо нарисованный пейзаж. Окно по-прежнему открыто нараспашку, приятный холодок обдувает юное тельце. Засматриваясь на деревья, на облака, Малышенко облизывает губы, решаясь. Она снова смотрит на Виктора, бурчащего под нос что-то про семейные ценности, и выдыхает, сейчас или никогда. Оставляя мочалку в мойке вместе с включённым краном, шатенка со всех ног бежит в сторону рамы и выпрыгивает на улицу, дельфинчиком, так сказать. Виолетта сталкивается с кустами и кучей инструментов для огорода. Одежда пачкается в грязи, ведь недавно шёл дождь, а значит, замараться проще простого. Лодыжкой больно ударяясь о камень, Малышенко скулит, но пытается встать, из-за чего ей на голову падает огромная лопата. — Стой, сука! — слышит крики из дома та, стискивая зубы. Падая и спотыкаясь, девушка поскальзывается из-за луж, которые попадаются ей по пути к свободе. Громкие шаги, больше похожие на стуки, становятся всё громче и громче. Это он. Штаны и футболка перемазаны в чём попало, волосы спутаны и напоминают собой клок шерсти. Игнорируя боль во всём теле, Виолетта со всей силы "давит на газ", приближаясь к огромным зелёным воротам. Из будки выбегает собака, овчарка, рыча. — Тише, пожалуйста... — пытается успокоить животное шатенка, выставляя ладошки вперёд. — Тише, солнышко, хороший пёсик. Но пёс продолжает громко лаять, набрасываясь на Виолетту, благо, она успевает отступить, а цепь на поводке не даёт другу человека приблизиться ещё больше. Пока Малышенко возится с животным, на улицу выбегает разгневанный Виктор с ружьём в руках. Перепуганная шатенка незаметно для самой себя плачет, мотая головой. Схватив малышку за патлы, второй рукой мужчина затыкает девушке рот и заталкивает обратно в дом. Дверь закрывается, и сразу на пороге Виолетту швыряют на пол, приставляя конец оружия к её горлу. — Н-нет, пожалуйста... Н-не надо, я больше никогда... Слышишь? Больше никогда не сбегу! — рыдает та, видя перед собой замыленное из-за слёз очертание блондина. — Ты права, убить тебя будет слишком мягким наказанием, — неожиданно соглашается Виктор и отбрасывает ружьё в сторону, снимая с себя ремень. Складывая его пополам, ублюдок склоняется над Малышенко, левой рукой держа её за шею, а правой отхлёстывая железной бляшкой по лицу. — Тебе не больно? Я надеюсь, что тебе не больно! Вскрикивая как не в себя, Малышенко извивается как уж на сковороде, не в силах даже противостоять. Задыхаясь, девушка закрывает глаза, чтобы удары наносились хотя бы не по открытым. Зрение дороже всего. Так проходит две минуты. Две мучительные минуты. Голос Виолетты охрип от ора, левый глаз чуть ли не выкатывается наружу от слёз и той пульсации, которая отдаёт во всю голову. — Мама... — последнее, что говорит Малышенко перед отключкой.

***

Наливая в кружку холодную воду, Лиза бросает в неё чайный пакетик. Кипятка нет, но ничего страшного, Андрющенко радуется даже горькому напитку, совершенно не согревающему ладони. Кусая овсяное печенье, девушка смотрит на кровать напротив, гадая, где сейчас Виолетта, а главное — что с ней. Если та сбежит, брюнетка, наверное, даже не станет злиться, они обе хотят жить. Но если... Если ублюдок сделает нечто ужасное? Смерть — не самое страшное. Дверь открывается, и на пол вываливают тело Малышенко, которая умудряется пару раз прийти в себя и снова упасть без сознания по дороге в подвал. — Присмотри за ней, повязку с рук не снимай, иначе сделаю с тобой то же самое, только в десять раз хуже, — быстро, но чётко говорит Виктор и снова закрывает единственный выход на ключ, перед этим бросив следом за Виолеттой маленькую аптечку. Откладывая кушанье на пол, Лиза подбегает к соседке и кладёт её на своё спальное место. Руки у Малышенко заведены за спину, связаны в районе запястий и локтевых сгибов. Сама девушка в себе, тяжело дышит и истекает кровью, всхлипывая. Дрожит, умоляюще смотря на Андрющенко. Ищет поддержку, помощь от единственного нормального человека поблизости. — Малышка... Хочешь пить? Тебе нужно попить, — шепчет Лиза и подносит к губам Виолетты свою кружку, слегка наклоняя её. И шатенка глотает, с болью и жжением в горле. Медленно, прерываясь на одышку. — Молодец какая, давай обработаю раны, — раны — это мягко сказано, половина лица расквашена в ссадины и огромные синяки, глаз вообще заплыл на большую свою половину. Сейчас Андрющенко мысленно благодарит идиота за то, что в их маленькой комнатке нет зеркал, Виолетте не нужно видеть свою внешность, по крайней мере, ближайшее время. В аптечке брюнетка находит вату, перекись водорода, обезболивающее и пару пластырей. М-да, не густо. Капая на щеку Малышенко, Лиза держит у её глаза ватку, дабы не затекло. Дёргаясь, пострадавшая скулит и плачет ещё сильнее, но не громче. — Щиплет? Хорошо, значит, зараза уходит, — спокойно объясняет Андрющенко, а сама всхлипывает, не в силах сдержать эмоции. — Т-ты можешь говорить? Как сможешь, р-расскажешь что видела? Я... Я так давно не была там. — Могу, просто голос сорвала, кричала громко, но никто не услышал, — с некой безысходностью прорезается хриплый голосок. — Там дом, мы в подвале дома. Ремонта никакого, гостиная, кухня. На улице лужи, грязь. Но знаешь, я была так счастлива ступать по ней, видеть небо, дышать свежим воздухом. Я почувствовала надежду, — если бы Виолетта могла, она бы, наверное, взяла Лизу за руку, ей тоже хочется успокоить приятельницу. — Дом охраняет овчарка, забор ужасно высокий, как две меня. — Вы выходили на улицу? Зачем он тебя звал? — удивляется Андрющенко после каждого сказанного шатенкой слова. — Он заставил меня убираться, полы мыть, посуду. А на улицу нет, не выходили. Я сама... попыталась вырваться, — и тут же Виолетта жалеет о сказанном, ведь в самом начале ублюдок предупредил, мол, если сбежит одна — значит, сдохнет вторая. — Прости, я... ни о чём не думала в тот момент. Как увидела открытое окно, облака... — Всё в порядке, он всё равно нас рано или поздно убьёт, лучше один труп, чем два. Я не злюсь, правда, — после слова "труп" брюнетка рыдает, захлёбываясь. — В-всё, мы закончили. Кажется, Лиза совсем не верит в спасение, это ужасно печалит Малышенко, ведь нельзя сдаваться! Нельзя опускать руки! Чмошник только этого и ждёт, когда девушки падут духом, потеряют силы на борьбу с несправедливостью, но нужно быть сильнее. Они обязательно вернутся домой, к близким. Правда-правда, Виолетта не собирается провести здесь остаток своей жизни. — Не хмурь бровей из-за ударов рока, упавший духом гибнет раньше срока, — у шатенки нет сил на улыбку, поэтому она просто смотрит на Индиго, убирающую аптечку не так далеко, понадобится ведь ещё. — Омар Хайям, — улыбается за Малышенко та. — Выпей обезбол. Приподнимая макушку девушки, Лиза суёт ей в рот таблетку, тут же давая запить своеобразным чаем, его остатками. — Лиз, я хочу в туалет, — медленно моргает Виолетта, тяжело дыша из-за дурацкого положения рук. — Сейчас, конечно, — Андрющенко стягивает с Малышенко грязную одежду, а если точнее, только низ. — Ты вся грязная, надеюсь, урод скоро притащит тазик и мыло. Иногда мужчина действительно приносил девушкам немного шампуня, салфеток и других средств личной гигиены. Месячные по понятным причинам пропали, такой стресс даже они выдержать не смогли. Их отсутствие заметно облегчает существование здесь. Раздевая Виолетту, брюнетка кладёт под неё старое ржавое ведро, направляя струю так, чтобы ничего больше не запачкать. — Тебе не больно? — Лиза контролирует процесс, облизывая солёные от слёз губы. — Ви, здесь... Интонация пугает Малышенко, она пытается повернуть макушку, чтобы посмотреть на девушку, но не может, шея будто затекла. Её нет, Виолетта её не чувствует. — Что там? — ...кровь. — Я уже тогда была не то чтобы в сознании, могу не помнить всего. У меня ужасно болит спина в районе почек, может, он отбивал по ним, — кажется, шатенка чувствует столько дерьма одновременно, что ей уже всё равно, из-за чего плакать. — Мне больно писать. Очень. — Всё будет хорошо, главное, что ты можешь, я подожду, сколько нужно. Скажи, когда закончишь, — с доброй улыбкой продолжает шептать Андрющенко и гладит Виолетту по бедру, успокаивая. — У тебя очень красивые татуировки. — Спасибо, у тебя тоже, — усмехается Малышенко, ей хочется посмеяться из-за комичности ситуации. Ну или просто посмеяться, давно она этого не делала. — Индиго, значит? — Ага, — кивает Лиза и наклоняет макушку вбок. — Я всё, Индиго,— оповещает Виолетта, чувствуя пустоту мочевого пузыря. Чистой сухой салфеткой Андрющенко вытирает мокрую промежность шатенки и её ляжки, следя, чтобы нигде ничего не осталось. Моча перемешалась с кровью, так себе зрелище. Лиза ставит ведро обратно в угол и ложится напротив Малышенко, складывая руки перед собой. Девушки лежат около получаса, смотря друг другу в глаза. Улыбаясь уголками рта, брюнетка уже игнорирует слёзы, самовольно стекающие вниз. Виолетта не плачет, Виолетта выплакала сегодня всё, что могла. Много чего хочется спросить у Андрющенко: кем она была до того, как попала сюда? Чем занималась? Кто ещё из родни остался? Но силы иссякли совершенно, шатенка закрывает глазоньки и засыпает, чувствуя поцелуй в лоб. Иногда Малышенко думает, а ждёт ли её мама? Друзья? Отец, которому наплевать на существование дочери? Если человек пропадает, как правило, об этом узнают все родственники, знакомые и даже соседи. Где её ищут? Ищут ли вообще? Виолетта ужасно относилась к матери, не считала её за родителя вообще. Нужна ли такая горе-дочь?

***

В трёхкомнатной квартире темно везде, кроме кухни. Свет от ночника, тиканье часов. За столом сидит женщина с удлинённым чёрным каре, в коем виднеются седые волоски. Обзванивая частных детективов Санкт-Петербурга, Елена записывает их имена и стоимость услуг в блокнот по-прежнему дрожащей рукой. Рука дрожит с того самого дня, как пропала единственная дочь. — Вилочка, солнышко, — устало шепчет себе под нос мать, опираясь лбом о кулак. — За что ты из дома ушла, доченька? Ты только вернись, я всё тебе прощу, всё разрешу. Встав из-за стола, брюнетка медленно одевается и выходит на улицу, позднее время её не пугает, магазин находится напротив. Пока Елена стоит в очереди с бутылкой молока в руке, её толкает мимо проходящий мужчина, извиняясь. Не обращая никакого внимания, родительница прикладывает карту к терминалу и выходит на улицу, ступая по небольшим лужицам. — Извините, — к ней подходит блондин, поправляя очки в чёрной оправе. — У Вас выпало из кармана. Тот самый мужчина, толкнувший несчастную, протягивает ей блокнотик. — Спасибо, — безэмоционально отвечает брюнетка. — Ещё раз прошу прощения, краем глаза заглянул в ваши записи, могу предложить свои услуги, — улыбается незнакомец. — Я уже много лет увлекаюсь криминалистикой, имел дело с вещами похуже, чем пропажи людей. Вернее, и с ними тоже. Окидывая мужчину недоверчивым взглядом, брюнетка думает сначала попросить у того какие-нибудь доказательства или документ об образовании. — Елена, — протягивает ладонь, смотря глаза в глаза. — Очень приятно, Виктор, — кивает тот, протягивая сигаретку, выглядывающую из пачки. — Угостить?